Запоздалое счастье... Повесть

– Тетя Валя, пойдем быстрее, пора выезжать, – племянницы взяли Валю за руки и повели к дверям. – Скоро вечер, а дорога дальняя!
А Валентина, утратившая прежнюю стать и живость, все оборачивалась назад не в силах оторвать взгляд потускневших, некогда голубых глаз от обстановки дома, где прожила много лет, и дрожащими пальцами касалась диванов и кроватей. Высвободив руку из пальцев племянницы Нины, она погладила белую скатерть на столе, подушечку на стуле, своими руками связанную из разноцветной пряжи. Затем припала щекой к дверному косяку между двумя комнатами и жалобно заплакала: «Николай! Коля! Коленька!»
Тут Валентине на глаза попались увеличенные фотографии ее и мужа, вставленные в одну рамку, висевшую между окнами с видом на улицу... Поглядев на фотографии, она, как ребенок, замахала руками и остановила племянницу:
– Нина! Пожалуйста, давай эти фотографии тоже возьмем с собой! – с мольбой в глазах, полных слез, она посмотрела на родственницу. Та недовольно поморщилась:
– Тетя Валя! Машина не резиновая, без того колеса готовы лопнуть. К тому же, в этой тесноте еще предстоит ехать два дня и две ночи!
У пожилой женщины затряслись плечи – Валя обиделась и начала плакать, скривив губы, как малое дитя. Увидев это, Нина сняла рамку со стены и поспешила к двери, словно боялась, что тетя попросит взять что-нибудь еще.
– Мы же не побывали на могилке Николая... Коли. Ведь я... не успела даже попрощаться с ним! – В ожидании ответа, Валентина вновь направила умоляющий взгляд на родственницу.
– Тетя Валя, за двадцать лет ты ни разу не была на кладбище, а сегодня вдруг... Ты даже не найдешь могилу дяди Коли, раз никогда не ходила туда.
– Смотрители кладбища знают... наверное.
Племянниц разозлили неуверенные слова Валентины, прозвучавшие как попытка оправдаться:
– Нет, тетя Валя, мы не можем потерять еще один день из-за пустяка. Если пойдем на кладбище, сегодня опять не сможем уехать! И так потратили целую неделю на сбор всяких документов. У нас свои семьи, дети ждут. Путь неблизкий, с остановками на отдых уйдет не меньше двух суток.
Увидев недовольное лицо племянницы и услышав ее не терпящий возражений ответ, старушка тяжело вздохнула и безропотно шагнула через порог. Однако, когда она увидела соседей, собравшихся у ворот, ее сгорб­ленная спина заметно выпрямилась, а на лице проступили следы высокомерия.
Закия, соседка справа, протянула желтый пакет Нине:
– Дорога дальняя, я тут собрала вам кое-что. Счастливого пути, Валя!
Валя, которая собиралась лишь кивком головы попрощаться с соседками и сесть в машину, вдруг остановилась, вытянув руки вперед, шаткой походкой подошла к Закие и обняла ее:
– Закия, прости, пожалуйста, прости меня за все. Я осознаю, что виновата перед тобой, перед Колей. Прощайте, не увидимся больше, я каюсь, но ничего вернуть нельзя! Ради Бога, простите меня, люди добрые! – Валя склонила голову, руками закрыла лицо и упала на колени. Покачиваясь из стороны в сторону, она начала плакать, причитая: – Что я наделала? Как я могла? Я прошу прощения за все! За клевету, за все мои грехи! Простите, соседушки! Прости, пожалуйста, мой Коленька! Даже на твою могилу не ходила, прости, дорогой мой!
Нина и Зина, с удивлением следившие за происходящим, быстро подхватили тетушку за руки и повели к задней дверце легковой машины. Осознав, что навсегда покидает землю, которая приютила и долгие годы поила-кормила ее, старушка никак не могла успокоиться и, даже усевшись в автомобиле, еще долго махала провожающим, продолжая рыдать.
Две ближайшие соседки, Сафия и Закия, много лет жили с ней рядом и никогда не видели, чтобы Валя плакала или проявила малейшую слабость. Она так не переживала и не страдала даже тогда, когда скончался муж Нурислам. Поэтому соседки были поражены ее поведением. Они без слов посмотрели друг на друга, искренне пожалели ее и тоже махали рукой, вытирая непрошеные слезы, пока белая легковушка не пропала из виду...
Да, мужем Валентины был никакой не Николай, а крепкий и широкоплечий, словно гвардеец, башкир Нурислам...

* * *

Нурислам появился на свет в старинной башкирской деревне с трехсотлетней историей, расположившейся на берегу воспетого в песнях, эпосах и легендах озера Аслыкуль с чистой, как слеза, водой и первозданной природой, у подножия величавой горы Балкантау, близ прославленного болотистого урочища Берказан. Он стал желанным первенцем в молодой семье... Родители заранее выбрали для сына имя, чтобы душа его была светлой и чистой (нур – луч, башк.). Мальчик вырос в окружении любви и ласки родителей, бабушки и дедушки. С малых лет стал помогать им по хозяйству.
Нурислам был сильно привязан к деду Галию, которого все стали звать Хаджгалием после его двухлетнего паломничества (хадж) в Мекку. Ему тогда пришлось преодолеть трудный путь на лошадях, верблюдах, испытать муки жажды, увидеть своими глазами, как некоторые попутчики пали жертвой разных трагических случаев при переходе по морю. И вернулся домой крайне исхудавшим и ослабленным до такой степени, что его можно было узнать лишь по светло-голубым глазам на костлявом лице. Он привез в металлическом сундучке дорогой подарок для односельчан – воду из святого источника Зам-зам. Несмотря на сильную жажду в пути, не тронул и капли этого священного дара и чайной ложечкой дал попробовать ее всем односельчанам от мала до велика.
В то время Нурислам был еще ребенком, больше был увлечен играми с младшими братьями и сестрами. Тем не менее краешком уха ловил рассказы дедушки Хаджгали о трудностях дороги в Мекку, которыми тот делился с деревенскими стариками:
– Через несколько дней путешествия по морю многие паломники друг за другом начали болеть. Они страдали от головокружения, тошноты, лежали обессиленные, бледные, словно мертвецы. Этот недуг называется «морской болезнью». Я оказался крепким, болел недолго, быстро встал на ноги. А некоторые пострадали очень сильно, не могли удержаться на ногах, когда сошли на берег. Мало того, на море какая-то большая рыба поймала наше суденышко и долго удерживала. Мы сидели посреди моря, вокруг нас, куда ни глянь – одна вода. Никакой надежды на спасение. Тогда хозяева судна решили принести рыбе жертву, но никто не хотел добровольно отправляться в пасть нахальной рыбы. Тут они придумали довольно удобный, на их взгляд, способ. Принесли кошку, которая ловила крыс на корабле, и сказали, что выбросят в море того, к кому подойдет кошка, так как, якобы, именно этот человек и окажется самым грешным. Весь народ ахнул. Высвободившись из рук удерживавшего ее человека, пятнистая кошка отряхнулась, постояла немного и направилась прямо в нашу сторону.
Изможденные мои попутчики молча поглядывали друг на друга, чувствуя приближение беды. Во время путешествия каждый из нас старался оторвать от себя небольшой кусок, чтобы подкормить гуляющее по судну животное, видя в нем частичку родных мест, родного дома. Поэтому кошка направилась прямиком в наш угол, как видно, надеясь на угощение. Мужчины почувствовали, что на этот раз безвинное животное грозит им смертью, и теснее прижались друг к другу. А кошка прижалась к ногам казаха, который сидел рядом со мной, и стала мурлыкать, виляя хвостом из стороны в сторону.
– Вот он, главный грешник!
– Нашли!
– Слава Аллаху! Теперь рыба отпустит наш корабль!
Трое-четверо мужчин схватили и поволокли Сармакана с выпученными глазами к краю судна. Несмотря на отчаянное сопротивление казаха, его сбросили в море. Последний крик жертвы с мольбой о пощаде потонул в пучине... Через несколько минут все стихло, и корабль продолжил путь. Слуга хозяев тут же забрал котомку Сармакана, развязал бечевку и начал рыться в ней.
В те минуты моя душа ушла в пятки. Думал, что пришел мой конец. Нет! Я не боюсь смерти: кто однажды пришел в этот мир, тот должен когда-то покинуть его. К тому же считалось почетным уйти из жизни во время паломничества. Что начертано судьбой, того не миновать. Но было бы горько умирать в воде, осознавая, что от тебя не останется даже могилки. Рыбы съедят останки, и никаких следов от человека. Ни родные, ни жена и дети – никто из близких не будет знать, где обрела покой твоя бедная душа. Поэтому я начал усердно читать молитвы с благодарностью к Всевышнему.
Эта гнусная рыба встретилась нам и на обратном пути. Еще один наш брат по вере был принесен в жертву. Тогда я дал себе зарок: «если благополучно доберусь до родных краев, до своей семьи, принесу в жертву белую овцу и построю мечеть»! Хвала Аллаху, пожелание мое сбылось – я вернулся живым. А вскоре поставили сруб мечети и покрыли крышу.
– Видно, тебя вел Хызыр Ильяс (пророк Илья в исламе)!
– Или спасли молитвы отца и матери!
– А может быть, тебя притянули домой хлеб насущный да родниковая вода родных мест, – такими словами подкрепляли старики рассказ паломника.
Дедушка везде брал с собой Нурислама – и на охоту, и на сенокос, и на встречи с другими аксакалами, и в мечеть. Так он старался посеять семена добра в его юную душу, приучить к крестьянскому труду. В стихо­творной форме читал назидательные наставления, призывающие почитать Аллаха, жить по совести. Воспитывал его дух, вдохновлял на праведное будущее такими словами:
– Даст Аллах, мой внук станет отважным, как наш Канзафар-бий, смышленым, как Заятуляк, женится на такой же красавице, как Хыухылыу!
– Картатай (дедушка – башк.), расскажи мне про Канзафара-бия!
– Чтобы рассказать о нем, внучек, не хватит и недели!
– А мы с тобой никуда не торопимся, картатай. Расскажи, пожалуйста!
– Он был главой нашего рода минцев. Канзафар-бий призывал народ не оставлять родные места, не поддаваться уговорам и угрозам ногайцев. А в те времена ногайские мурзы приказали нашему народу переселяться в сторону Кубани. В эти тяжелые дни Канзафар-бий призвал народ не подчиняться данному повелению. И вот мы доныне живем на своей земле. Являемся ее хозяевами и крепко стоим на ногах.
Слушая рассказ деда, Нурислам представлял себе Канзафара-бия, обращающегося к народу, стоя на большом камне. Если он сумел уговорить всех людей, наверное, был сильным и высоким, как сосед Габит агай. А в голове зрели уже другие вопросы к дедушке – только успевай отвечать.
– А кто такой Заятуляк? Он наш родственник? Откуда ты его знаешь?
Дедушка тогда рассказал внуку и предание о любви Заятуляка и Хыу­хылыу. «...Когда-то давным-давно...» И перед глазами мальчика встали ряды белых юрт, появились детишки, бегающие вокруг них в бесконечных играх, женщины, снующие в заботах, мелькнули башкирские парни верхом на конях. Нурислам вместе с Заятуляком переживал азарт охоты, скакал на коне, запускал белого кречета, представлял себе дар Владыки подводного царства – огромный табун лошадей, вылезших из озера вслед за Акбузатом.
Дедушка Хаджгали рассказывал ему: «Предназначенный тебе жеребенок Сокол происходит из породы этого Акбузата. Когда мой отец ночью зашел в сарай, чтобы проверить, все ли в порядке, он увидел, как мать Сокола, лошадка Орлица, отдыхала, расправив белые крылья. И она, как только заметила человека, тут же сложила крылья и вскочила на ноги!» – чем взбудоражил сердце мальчика. После этого Нурислам стал следить за лошадьми, но ни разу не застал их с расправленными крыльями.
По ночам он часто гулял с друзьями по берегу Аслыкуля, пытась увидеть Хыухылыу, расчесывающую свои длинные волосы золотым гребнем, сидя на камне. Но ничего не услышал, кроме шелеста камышей, шума волн, разбивающихся о берег, и плеска резвящихся рыб. Потом с досадой говорил деду:
– Эх, почему не я первым увидел Хыухылыу? – Подумав немного, спрашивал: –Хорошо, картатай, Хыухылыу – дочь подводного царя. Значит, она могла жить как в воде, так и на суше. А вот как Заятуляк не задохнулся под водой? Я пробовал нырять, вода попала мне и в нос, и в рот, а потом долго саднило горло.
– Ты прав, сынок, рассказывали, что Хыухылыу могла жить на земле и под водой! Когда утренний туман скрывал озеро от людских глаз, она выходила на берег вместе с подругами. Они садились на камни и, тихонько смеясь, расчесывали волосы серебряными гребнями. Заметив человека, тут же ныряли в воду. Как раз в такое утро и увидел красавицу Заятуляк, возвращавшийся с охоты. Он поймал девушку за волосы, а Хыухылыу утянула парня под воду, пытаясь вырваться из его рук. Отец Хыухылыу, Владыка подводного царства, наделил его способностью дышать под водой.
Старик Хаджгали никогда не оставлял наивные вопросы ребенка без ответа, развивал его ум, воспитывал в нем такие качества, как верность, честь, искренность и смелость. Мальчик рос смышленым и ловким. В пятилетнем возрасте сел на коня, пас стадо и, набрав силу мышц, начал косить сено – словом, делал все, что должен уметь деревенский парнишка. И вот однажды старик Хаджгали поделился своими мыслями с сыном Файзуллой:
– Нурислам уже не мальчик, может быть, после осенней страды пошлем сватов к Зайнап, внучке старика Билала? Родня у них дружная, сплоченная, работящая, как пчелиная семья. Да и мать девушки проворная, трудолюбивая. Если пошла в нее, и девушка могла бы стать отличной невесткой, иншаллах (даст Аллах)! Парню полагается иметь семью, ты и сам женился в его возрасте.
– Я не против, отец! Тогда пора позаботиться о срубе для дома! – Так отец и сын пришли к единому мнению.
Но... все добрые намерения и мечты разбились вдребезги за одну минуту! Началась Великая Отечественная война... С первых дней деревня проводила своих сыновей, мужей, отцов и братьев на защиту Отечества. Отец Нурислама Файзулла тоже одним из первых ушел на фронт. Хадж­гали, который никогда в жизни не расставался с младшим сыном, вдруг постарел, он резко спал с тела и даже как будто стал меньше ростом. А когда в военкомат вызвали Нурислама, которому едва исполнилось восемнадцать, старик и вовсе сдал, ходил, согнувшись, опираясь на палку.
Прощаясь с будущими воинами у подножия горы Ослотау, односельчане напутствовали их:
– Будьте сильными и отважными, как Салават!
– Гоните злодея Гитлера до самого его логова и возвращайтесь с победой!
– Наши отцы и деды никого не боялись, гнали французские полчища во главе с их Наполеоном до самого Парижа!
– Вместе мы все одолеем, не беспокойтесь о семьях!
Дедушка Хаджгали, прошедший германскую войну, на себе испытавший ее жестокость, раненный в ногу и оставшийся из-за этого хромым, испытывал горечь, чувствуя, что внук собирался на фронт, словно на сабантуй: «Ох дитя, тебе еще неведомо, что такое война, а это совсем не игрушки...»
– Пусть родная земля всегда притягивает тебя к себе, возвращайся живым и здоровым, внучек! Говорят, птица проходит проверку в полете, конь – в горах, а мужчина – в бою. Береги себя, но не позорь наш род, будь храбрым и смелым. Помни, чей ты сын и внук... – Старик Хаджгали насыпал в кисет горстку земли, взятой у родного дома, и засунул его в нагрудной карман Нурислама.
– Не переживай ты так, картатай. Даст бог, одолеем Гитлера и уже к жатве вернемся домой. А ты береги себя! – Нурислам ласково похлопал дедушку по спине.
– И-ий, сынок, хорошо бы с божьей помощью так и случилось! Все в руках Аллаха, внучек, что бы ни было, всем миром переживем общую беду. – Старик не стал прятать слезы, сбежавшие вниз по седой бороде, смотрел во все глаза на внука, словно видел его в последний раз. Ему было невыносимо больно, так как среди отбывающих на войну были его любимый внук и два зятя.
Обнимая деда за подрагивающую тощую спину, Нурислам ясно понял, что это последние их объятия. Старик заметно сдал: плечи опущены, некогда крепкие руки утратили былую силу, потускнели излучавшие любовь и задор глаза, походка стала неуверенной, а похудевшее тело напоминало нескладного подростка.
Кому из этих мужчин, готовых прямо сейчас, с горы Ослотау, засучив рукава ринуться в бой против завоевателей, посчастливится вернуться в родные места? Известно одному Всевышнему...

* * *

Думая о том, что долгожданному первенцу, Нурисламу, предстоит ворваться в огненный вихрь войны, Асма почернела от горя. Ее муж Файзулла воюет, вот уже два месяца от него никаких вестей. Пришло лишь одно письмо, где он сообщал: «Проходим подготовку в Алкино, скоро отправят на фронт». А дальше ни слуху ни духу. После получения того письма Асма быстренько собрала сменное белье для мужа, ночью напекла домашней еды и пешком отправилась к нему. Свекор со свекровью пытались отговорить молодую женщину от этой затеи, беспокоясь за нее, но уступили настойчивости невестки. За два дня Асма добралась до места, нашла часть, где служил муж, но им не было суждено встретиться: накануне часть Файзуллы отправили на фронт. От досады она плакала всю дорогу до дома – если бы письмо пришло хотя бы на день раньше, возможно, они успели бы встретиться, наговориться. Так уж устроена жизнь, немало в ней и огорчений!
– Как может бесследно пропасть такой богатырь?! Может быть, ты серьезно ранен, милый? Или оборвался твой жизненный путь, и ты навсегда покинул меня? Как бы мне узнать, где ты, как ты?! – Не в силах проглотить тяжелый ком в горле, Асма невольно всхлипнула. – Теперь наступил черед сыночка, Нурислама... Пусть Хызыр Ильяс станет его спутником! Не оставляй его, о Аллах!
Собирая дорожный мешок сына, она вдыхала запахи его одежды и вспоминала, как маленьким держала его на руках и не могла надышаться ароматом малыша. Асма не стала сдерживать слез и беззвучно плакала, пока готовила продукты на дорогу для сына. Она поставила в печку пресный хлеб, потом завернула в белую салфетку несколько головок сушеного курута, чтобы сын мог взять в рот его кусочек и утолить голод, успокоить душу. Вынула готовый пресный хлеб и отправила в остывающую печь четыре сковородки с тонко нарезанными кусочками дрожжевого хлеба: сушеный хлеб дольше хранится, не портится.
Собрав все необходимое, Асма присела к изголовью сына, спящего на полатях. Осторожно погладила его черные кудри, и тот почувствовал тепло маминых рук, поднес к лицу ее руку и прошептал, улыбнувшись сквозь сон: «Пахнет хлебом!»До самой зари мать просидела рядом со спящим сыном, не отрывая взгляда от его лица при свете луны. Нурислам то причмокивал губами и улыбался во сне, или вдруг хмурил брови с озабоченным видом.
Всю ночь Асма перебирала в памяти эпизоды жизни сыночка со дня его рождения и до восемнадцатилетия, вспоминала каждое памятное событие, связанное с ним.
...Вот она начала жить в доме свекрови и забеременела. В то время ей очень хотелось рыбы. Перетерпев пару дней, она по секрету призналась в этом мужу. А он ночью верхом поехал в соседнюю деревню и привез большую щуку от деда Сагидуллы. Асма со свекровью пожарили ее в печи, рыба получилась такой аппетитной! Может быть, поэтому Нурислам с детства обожал рыбачить. Стоило за хлопотами чуть выпустить его из виду, как он совсем маленьким сбегал к журчащей речушке прямо за огородом, передвигал камушки и руками ловил хариусов.
А однажды прибежал, запыхавшись:
– Папа, папа! Там, в глубоком месте реки Уйрякли, лежит большая рыба, давай, выловим ее. Я сразу побежал за тобой, как только увидел.
– И-ий, сынок, ты думаешь, рыба такая глупая, что будет нас дожидаться там?
Но сын не желал отступать, и Файзулле пришлось последовать за ним. Мальчик стрелой полетел к реке, сверкнули только пятки покрытых цыпками ног. Добежал до реки и, обернувшись к отцу, закричал, огласив весь берег:
– Папа, иди скорей сюда, она еще тут! Вон она!..
– Ну ты и крикун, что так надрываешься? – слегка пожурил сына отец и посмотрел туда, куда показывал Нурислам.
А там, в иле у самой кромки воды, действительно лениво шевелил плавниками хариус длиной до локтя. Файзулла снял с себя рубашку, завязал рукава, осторожно вошел в воду и через пару минут вытащил на берег отчаянно подпрыгивающую рыбу. Как тогда ликовал Нурислам, радостно хлопая в ладошки и прыгая вокруг отца! Еще долго он не мог забыть этого события, делился своей удачей со всеми, с кем общался. Радости ребенка не было конца...
...В шестимесячном возрасте он лежал, хватая двумя руками свои ноги, и тянул их ко рту, а через минуту сел, держась за подушку рядом, и сидел, покачиваясь из стороны в сторону, стараясь не упасть. Увидев эту картину, родители и бабушка с дедушкой радовались от души.
...А когда ему исполнилось десять месяцев, вдруг поднялся на ноги посреди комнаты и, вытянув руки вперед, пошел за кошкой, которая направлялась в сторону печи. Так он сразу начал ходить, не стал даже ползать. Сидевший на полатях за молитвами дедушка Хаджгали чуть не упал тогда от радости.
Даже первое слово Нурислама было не «мама», как у других малышей, а «Та-та! Та-та!», что означало «картатай». Так восторженно он встретил дедушку, который зашел домой со двора. От счастья дед воскликнул: «Жеребенка тебе, внучек! Дарю тебе жеребенка!»
В пятилетнем возрасте дед посадил любимого внука верхом на обещанную молодую лошадку. Не обращая внимания на маму и бабушку, которые со страхом наблюдали за ним, мальчик с радостью уселся на спину лошади, которую за узду придерживал отец. От восторга он громко смеялся и маленькими ножками бил лошадку в бок, подгоняя ее.
...А в шесть лет, уставший от беготни и игр, к вечеру пришел домой, ведя за руку девочку Зайнап, которая жила за рекой, и заявил:
– Мама, пусть Зайнап живет у нас! Я женюсь на ней!
Услышав это, дед с отцом еле сдержали смех и решили разговорить мальчика, кивая друг другу и перемигиваясь:
– Сынок, а ты спросил разрешения у родителей Зайнап?
– Пусть картатай попросит. Он же сам обещал мне красивую, как Хыухылыу, невесту!
– Ты еще маленький, женятся только взрослые! Тебе надо научиться ухаживать за скотиной, косить сено, а Зайнап – мыть полы и готовить еду.
– Тогда пусть мама быстренько научит Зайнап стирать, мыть полы, а я прямо сейчас пойду помогать папе закрывать коров.
– Зайнап, а ты умеешь печь хлеб? – поинтересовалась мама.
Та покачала головой, а Нурислам сказал:
– Мама, ты же умеешь, и картэсэй – тоже.
– Нурислам, а хлеб должна печь невестка, – улыбнулась Асма.
– Пока мы будем играть на улице, ты испечешь хлеб, а картэсэй приготовит бишбармак...
Взрослые со смехом пересказали все это и маме Зайнап, которая пришла к ним в поисках дочери. При этом старик Хаджгали то ли шутя, то ли всерьез заметил:
– Не помешало бы и дать Нурисламу укусить ухо девочки (старинный башкирский обряд наречения детей, когда мальчик кусает ухо девочки как будущей невесте).
Вспоминая об этом в более старшем возрасте, Нурислам смущался так, что щеки начинали пылать огнем.
Теперь вот сын стал юношей, над губой обозначилось и подобие усов. А смугленькая Зайнап, которую он когда-то привел домой как невесту, превратилась в настоящую красавицу. Когда она, позвякивая монистами на конце длинных темных кос, с коромыслом на плечах проходит по улице, не только мужчины, даже женщины вслед щелкали языками, не скрывая восхищения.
На прошлогоднем сабантуе Асма заметила, как они с Нурисламом обменивались загадочными взглядами. Разве обманешь материнское сердце? Именно эту девушку Асма считала будущей невестой сына, желала, чтобы именно Зайнап переступила порог их дома. Однако ох как много потребуется сил и выдержки, чтобы желаемое стало реальностью...

* * *

На дороге у подножия горы Ослотау в самом конце деревни выстроились подводы, на которых мужчинам предстояло отправиться на войну. На телегах сложены дорожные мешки и одежда будущих воинов. Асма плакала, положив голову на широкое плечо сына. Плакала беззвучно... В эту тяжелую минуту ей, наверное, придавала сил присущая лишь башкиркам терпеливость, выдержка.
Бабушка взяла краюху хлеба из рук невестки Асмы и подошла к внуку:
– Родной мой! Откуси, пожалуйста, от этого куска добрый ломоть. Пускай в родном краю, в родном доме останется твоя насущная доля. Пусть притянет тебя домой этот хлеб и вода родной земли, сыночек. Возвращайся живым и здоровым нам на радость. Пусть везде тебя сопровождает Хызыр Ильяс.
Женщины тихо плакали, детишки обнимали отцов, прижимались к ним, чтобы в последний раз ощутить тепло папиных рук. Кто-то заиграл на курае, другой растянул меха гармошки, пытаясь разогнать печаль-тоску. В это время прозвучала команда:
– По подводам!
Нурислам вскочил на дедушкиного и своего любимого сивого коня Сокола и грудным голосом затянул песню «Азамат», другие подхватили его. Звуки песни долетели до высоких гор, величавых скал и, отразившись от них, эхом огласили окрестности:

Где только не бывает, чего не видит
Мужчина-джигит и его конь!

Провожающие долго стояли, вытирая слезы и молча наблюдая, как вьющаяся меж гор дорога все дальше уводила их родных. Когда последняя подвода пропала из виду, люди друг за другом вернулись в осиротевшую деревню, опустевшие дома.
Для Ыласынова Нурислама, ни разу не покидавшего отчий дом, это была первая поездка в незнакомые места, в неизвестность...

* * *

Нурислам с первых дней понял, что на войне свои порядки. Он вырос в дружной семье, где никто и никогда даже голоса не повышал, не говоря уже о криках. А тут все по военным законам: не знаешь – научат, не хочешь учиться – заставят, прикажут и потребуют, и ты должен беспрекословно подчиняться приказу командира. Приходится забыть про гордость и достоинство, забываешь даже о том, кто ты. Здесь у всех одна задача и мечта – скорее одолеть врага и живым вернуться в родные края, к своим близким.
С детства привыкший к верховой езде, Нурислам надеялся попасть в кавалерийскую дивизию вместе со своим Соколом. Но его мечта не сбылась. Породистого его коня тут же заприметили и в скором времени отправили неизвестно куда. Когда он начал искать Сокола, спрашивая у всех подряд, командир лишь зашипел на него, словно змей:
– Солдат! Ты, похоже, забыл, где находишься! Ты прибыл сюда развлекаться, на сабантуй? Тут никто не спрашивает солдата, когда, куда и кому отправлять коня! Иди своей дорогой!
Так Нурислам попал в взвод минометчиков. Никто не стал подолгу объяснять им устройство миномета, сферу его применения в бою. После прохождения краткого курса отправили на передовую. Там он встретился с односельчанином Салихом, который служил интендантом на складе. Хотя он был на два года старше Нурислама, они росли на одной улице, вместе играли, ходили на рыбалку и были в хороших отношениях. Встретить на чужбине, односельчанина для Нурислама было большой радостью, как будто увидел родственника. Однако Салих, заметив, как парень, раскрыв объятия, подбежал к нему, сухо воскликнул:
– Стой, солдат! Держи себя в руках, мое звание выше твоего!
Нурислам остался стоять с раскрытым ртом, не зная, что сказать:
– Салих! Ты что, не узнал меня! Это же я, Нурислам Ыласынов! Твой односельчанин!
– Понял! Вы не знаете, как обращаться к старшему по званию? Соблюдайте субординацию! – Салих чеканным шагом прошел мимо застывшего в удивлении Нурислама.
Как это понять? Нурислам был не в силах переварить услышанное... Некоторое время после случившегося он ходил сам не свой, но тут появилась причина еще раз увидеться с земляком – у него порвался сапог. Первое время парень пытался зашить его. Потом стал перевязывать бечевкой или обматывать металлическим прутом. В сухое время этот способ годился, но когда начались дожди и мокрый снег, сапог полностью промокал. Нога в мокрых портянках постоянно мерзла, и Нурислам стал кашлять. Увидев его обувь с разверстой, как у крокодила, пастью, товарищи по расчету посоветовали ему:
– Сходи к односельчанину, наверняка, не ударит по губам. Попроси хорошенько. Вчера Золотарев из соседнего расчета выменял у него новые сапоги на золотое кольцо! Тебе-то уж, поди, не откажет.
Он вспомнил поговорку, что повинную голову меч не сечет, и решил попробовать подойти к земляку. Подгадав, когда рядом с Салихом никого не было, он вошел в склад. Увидев его за столом в окружении кучи разных вещей, Нурислам неожиданно для себя обратился к нему:
– Здравия желаю, товарищ командир!
Салих ответил лишь кивком головы.
– Разрешите обратиться!
Салих продолжал писать, не поднимая головы. Через некоторое время приподнял голову и снизу вверх недовольно посмотрел на Нурислама, который не мог решиться начать разговор.
– Салих, у меня порвался сапог, не мог бы выдать мне новые?
– Что за бесконечное попрошайничество?! На общих основаниях выдадим! Тут ты не знаешь меня, я – тебя! Понял? Вопрос исчерпан! Кругом марш!
Нурисламу ничего не оставалось, как повернуться и уйти. Но он поклялся себе больше никогда не иметь ничего общего с Салихом.

* * *

Пока Нурислам изо всех сил сражался против фашистов для приближения дня победы, жители башкирской деревни на берегу Аслыкуля без сна и отдыха трудились под девизом «Все для фронта, все для победы!» Собрав выращенное до зернышка, сельчане отправляли весь урожай с далекого Урала на фронт. Сами при этом пухли от голода. Отравившись перезимовавшими под снегом колосьями, семьями умирали от кровотечения из носа и горла. Вязали носки и варежки, катали валенки и собирали посылки для воинов, а сами мерзли и замерзали. Создали женские рыбацкие бригады и наладили работу по отлову рыбы. Но и рыбу всю отправляли солдатам на полях сражений. Невзирая на погоду, под дождем и снегом женщины ставили сети на озере. Их руки покрылись цыпками, лица потемнели от палящего солнца и пронизывающего ветра, губы потрескались, но они не прекращали работу. Девушки и юноши помогали сортировать и укладывать рыбу в контейнеры.
Летом хорошо уродилась дикая вишня – гора просто была усыпана ягодами. Девочки-подростки трудились на сборе вишни для продажи, и колхоз выручил столько денег, что можно было бы купить автомашину. Вся выручка была сдана в фонд помощи фронту. После того, как здоровые мужчины трудоспособного возраста ушли на войну, вся тяжесть деревенской жизни, полевых работ, работы на фермах легла на плечи стариков, женщин и детей. Даже десятилетние ребятишки трудились на прополке посевов, на сборе сена, пасли скот.
Вконец изможденный старик Хаджгали уже не мог косить траву в горячую пору сенокоса, поэтому правил и точил косы женщинам, учил подростков правильно держать косу, выполнял другие легкие работы. Зимой с трудом вставал на больные ноги и, едва двигая скрипучими коленями, смотрел за лошадьми, помогал женщинам запрягать их, ремонтировал сбрую, рубил проруби и поил животных... В пору суровых морозов приходилось возвращать лошадей с тебеневки в конюшню. Это не под силу женщинам и детишкам. Поэтому Хаджигали вешал ружье на плечо, брал с собой кого-нибудь из юношей и по следам лошадей отправлялся на гору. В те годы развелось много волков, они лютовали, приходили даже в деревню, проникали в ветхие сараюшки и загрызали единственную кормилицу сельчан – корову или телочку. Как видно, они чувствовали, что вокруг не осталось настоящих охотников. Иначе не посмели бы приходить в деревни и даже нападать на собак. Зимний день недолог, пока найдешь табун и пригонишь в деревню, наступала глубокая ночь. А на следующий день невозможно встать на ноги – ломит все суставы. И зрение заметно ухудшилось. Поэтому как-то Хаджгали сказал своей старухе, занятой домашними хлопотами:
– Бабка, похоже, мне осталось недолго. Посмотри, как потускнели глаза. В нашей родне есть такая примета, указывающая на приближение конца жизненного пути на этом свете, – чем заронил в ее сердце семя тревоги.
И на самом деле, старик Хаджгали не смог пережить снежно-вьюжную зиму 1942 года, ступить на молодую зелень новой весны. Однажды утром, когда бушевала сильная февральская метель, окутав небо и землю сплошной пеленой, он не проснулся. Семья потеряла последнюю опору. К тому же отправили обеих дочерей Асмы – Магиту и Магиру – на золотой прииск. Они работали на шахте в двадцати пяти-тридцати верстах от дома. Скоро наступил черед ехать на шахту и четырнадцатилетнему Минисламу. Дома остались только девятилетний Гайнислам и семилетний Фахрислам.
Конечно, пайки работавших на шахте детей спасли семью от голода в то холодное и голодное время. Но сама работа была очень тяжелой для неокрепших подростков и женщин. В этом отношении Минисламу было немного легче, так как сестра Магита отвечала за бадью, в которой вытаскивали руду из шахты. Уставшим за смену рабочим приходилось пешком идти до выхода из шахты, а Магита вытаскивала брата в той бадье, пока начальники не видели. Она очень жалела брата, старалась выделить ему долю из своего пайка, чтобы он не надорвался на тяжелой работе. Почти еще ребенок, он не умел хитрить, работал до изнеможения. А объем работы для всех один – ты должен выполнить свою норму, что бы ни случилось.
Условия и требования на золотом прииске были строгими. При выходе из шахты всех рабочих тщательно обыскивали. Даже заставляли открывать рот и заглядывали под язык, проверяли зубы. Если найдут золото хотя бы с ноготок, могли и посадить в тюрьму по законам военного времени... Приходилось быть предельно аккуратным и осторожным, чтобы не влипнуть в историю. Ведь можно было попасть и в ловушку иных хитрецов. Около барака для мальчиков крутился какой-то хромой мужик. Он шепотом предлагал мальчишкам: «Как-нибудь вынесите мне золото, я хорошо заплачу. Шахта от этого не обеднеет, зато вы будете с хлебом, купите одежду». Минислам даже слушать не стал его сладкие речи, сразу отошел в сторону.
Работа на шахте не терпит небрежности, надо быть внимательным, потому что были случаи обрушения породы, и людей засыпало землей. Только на прошлой неделе так погиб мальчик по имени Тимергали из соседней деревни. Магита при каждой встрече предупреждала брата: «Не начинай сразу работать, как спустишься на шахту. Сначала оглядись вокруг, прислушайся. Перед обрушением земля дает знать об этом». И вправду, если внимательно прислушаться, иногда казалось, что кто-то с топотом пробегал над головой. Рабочие постарше тогда говорили: «Бабай прошел!»Мол, «хозяин шахты» обходит свои владения.
Выходные сестер и Минислама не совпадали. Было страшновато пешком одному добираться по горам, потому что всем было известно, что рабочим шахты давали паек. И как рассказывали, вокруг рыскали воры, бродяги, разбойники и дезертиры, уклоняющиеся от призыва на войну. В один из выходных Минисламу едва удалось спастись от них.
К концу недели сестры сэкономили немного хлеба и попросили мальчика сходить в деревню, где вся семья с надеждой ждала гостинцев. Минислам с радостью согласился, так как больше месяца не был в деревне. Соскучился по матери, бабушке, братикам, друзьям и... еще по одному человеку. Он один знает об этом, пока никому не раскрывал своего секрета. Даже самый близкий друг Киньябай ничего не знал. После окончания смены Минислам засунул за пазуху продукты, завернутые в платок, и направился домой. Выйдя за ограждение шахты, остановился на берегу маленькой речушки, убрал два пласта земли в сторону, достал свое припрятанное оружие и вприпрыжку, как козленок, побежал в сторону деревни. Придя на работу на шахту, мальчик ошкурил молодую ветку березы, прибил гвоздь к ее кончику и смастерил себе подобие копья, зная, что придется часто ходить пешком. Им можно было обороняться от зверья и собак, как-то защитить себя, да и повесить на гвоздь сверток с продуктами. С таким простым оружием он вел себя увереннее, ощущая некую защищенность. Вот и сегодня полдороги пробежал без всяких проблем, осталось преодолеть глубокий овраг, пока не стемнело. К вечеру доберется до деревни, переночует дома и назавтра вернется к началу второй смены.
В какой-то момент до ушей мальчика, погруженного в свои мысли, долетели звуки гиканья. Он огляделся и увидел, что ему наперерез бегут три верблюда. У Минислама сердце оборвалось. Он слыхал, что в этих местах разбойничают казахи, и ни капли не сомневался, что это и есть те самые люди. Тут мальчик вспомнил одну историю, рассказанную ему покойным дедом. Старик Хаджгали поведал внуку, как он когда-то избежал встречи с казахскими разбойниками:
– Я устремился вверх, в гору, на скалы. А верблюды не умеют лазить по горам – так я спасся от преследователей!
Поняв, что на равнине разбойники быстро настигнут его, Минислам резко повернул в сторону и побежал в гору. Как говорится, для пешего и малая ноша тяжела – сверток будто тянул его назад, в глазах щипало от пота, стекающего со лба. Но он цеплялся за камни и лез все выше и выше, не чувствуя боли в ногах, исцарапанных и израненных на острых камнях.
Мальчик забрался на самую высокую точку горы и окинул взглядом окрестности. Вон там, как на ладони, виднеется его деревня. Она раскинулась между двумя горами, напоминая малыша, свернувшегося клубочком в объятиях матери. Величавые молчаливые горы защищают деревню от ветра и бурь, словно широкая грудь отца. Разные виды дикого лука, растущие в горах – лучшее лакомство для голодных детей с ранней весны до осени. Они собирают съедобные травы и на лугах, где растут борщевик, саранка, щавель. Летом всем становится немного легче: к концу июня поспевает земляника, затем наступает черед вишни и черемухи. А к осени созревают калина, боярышник, шиповник.
Мальчик обернулся назад и бросил взгляд на подножие горы: убедившись, что его не догнать, казахи размахивали плетками, выкрикивали что-то на своем языке, затем повернули назад и продолжили путь. Так, сообразительность и ловкость спасли Минислама от беды. А может быть, это дедушка Хаджгали уберег его жизнь, ведь мальчик вспомнил именно его рассказ. Значит, картатай до сих пор его защищает, ограждает от неприятностей. Кто знает, что бы сделали с ним разбойники, если бы догнали. Разве ребенок четырнадцати лет смог бы противостоять таким здоровым мужикам?
Усталый и изнуренный, к закату он добрался до дома. Мать заплакала, увидев его сбитые в кровь ноги, взлохмаченные и грязные волосы, чумазое лицо с потеками пота. А когда Минислам рассказал о преследовавших его людях, Асма апай залилась слезами, причитая:
– Подвесить бы этого злодея Гитлера за ноги, и то было бы мало для него! Ну, где это видано, чтобы четырнадцатилетний ребенок рисковал своей жизнью ради спасения семьи от голода?! Были бы дома отец или брат, нужды бы тогда не знали. И дедушка так рано покинул нас...
– Ну что за изверги, напугали ребенка, разбойники! Тебе, наверное, ангелы протянули руку помощи, сыночек, выручил сам Хызыр Ильяс. – От радости, что внук остался в живых, бабушка начала читать молитвы.
Так уж получается: у солдата в лютом бою один противник – фашист. Кто первым выстрелит или ударит, тот и победитель. В руках – оружие, а за спиной – надежные друзья. А в тылу измотанного непосильным трудом человека подстерегают сразу несколько врагов: голод, холод, болезни и... разбойники.

* * *

Минислам, уставший и натерпевшийся страха в пути, попарился в горячей бане веником с душицей, попил чаю, взял в руки гармонь и отправился на вечерние гулянки, чтобы повидаться с друзьями и... любимой.
– Не задерживайся, сынок, не забудь, что с рассветом снова в дорогу, а то утром не сможешь встать, – крикнула Асма вслед сыну. – Эх, молодость!..
А какое дело молодым, что летняя ночь так коротка? Разве могут вой­на, голод и нищета помешать любви? У нее свои законы, свой путь!
Минисламу надо было хоть одним глазком увидеть Зухру и передать ей платок, купленный для нее. Он, словно на крыльях, примчался на луг в конце деревни, где обычно собиралась молодежь. Там уже были мальчишки-подростки, девушки на выданье и несколько молодых вдов. Они уже поиграли в разные игры, поплясали под частушки. Увидев же гармошку у Минислама, девушки заметно повеселели. Парень заиграл задорную плясовую, и первой пошла плясать красавица Зухра. Минислам глаз не мог оторвать от ее стройной фигуры, длинных кос, черных бровей вразлет и улыбчивых губ. Остальные девушки запели частушки под гармонь, поддерживая плясунью.
Потом девушки танцевали парами, пели под гармошку. А к окончанию песни Минислам увидел, что потерявшие родных на фронте обнялись и стали плакать. Поэтому он оставил гармошку и подошел к стоявшей в сторонке Зухре. Он незаметно сунул платок в руку девушки. Тут же в его собственной руке оказался вышитый платочек.
Почувствовав чей-то пристальный взгляд на себе, парень огляделся вокруг и увидел учительницу Зайнап, которая с задумчивой улыбкой стояла чуть поодаль от круга. Как будто уличенная в неблаговидном поступке, она смущенно направилась в сторону влюбленных.
– Минислам! Письма от брата Нурислама получаете?
– Получали, Зайнап апай! Но в последнее время почему-то писем нет.
– Будешь писать ему, передай от меня привет, хорошо?
– Хорошо!
– Смотрю на тебя и не перестаю удивляться – как ты похож на брата. Тот же взгляд, те же черные кудри, даже улыбка, как у него.
– Схожесть есть, наверное, мы же родные, Зайнап апай. Конечно, говорят, что я похож на маму, а брат – на картатая. Тем не менее, мы же оба Ыласыновы! – улыбнулся Минислам.

* * *

Зайнап погрузилась в свои мысли, вспоминая, как они с Нурисламом росли и играли вместе, как она даже чуть не «вышла замуж» за него в пятилетнем возрасте. Сколько она себя помнит, Нурислам ей всегда нравился. Он, как и братишка Минислам, слыл хорошим гармонистом. Зайнап, конечно, видела, что ее любимый нравился многим девушкам, но чувствовала, что сердце парня начинало биться чаще и рвалось вон из груди при виде только одной из них. Когда Зайнап выходила плясать во время вечерних гулянок, он не мог оторвать восхищенных глаз от нее. Стоило кому-нибудь из парней пригласить ее в круг, гармонист тут же переставал играть, якобы, давая передохнуть уставшим пальцам.
От близких родственниц она краешком уха слышала о намерении родителей Нурислама прислать осенью сватов к ней. До этого Зайнап надеялась встретиться с ним весной на сабантуе, но мать ни на минуту не спускала с нее глаз. Памятуя слова отца о том, что девочек надо воспитывать в строгости, единственный брат Зайнап тоже не выпускал ее из поля зрения. Влюбленные лишь издалека обменялись многозначительными взглядами, даже тогда девушка смутилась и тут же опустила глаза.
А потом Нурисламу пришла повестка... Через два дня явиться в военкомат. Молодые встретились в тот вечер на гулянье. Хотя Нурислам старался ничем себя не выдать, его душа рвалась к Зайнап, которая была совсем рядом – только протяни руку. Но как бы ее застать одну, без подруг, и поговорить, объясниться с ней? В это время кто-то из молодежи предложил подняться на Балкантау, и все его поддержали. Беседуя и смеясь, начали подъем, одни шли под ручку с подругами, другие просто шагали рядышком. Сам того не замечая, Нурислам оказался рядом с Зай­нап. В это самое время девушка поскользнулась и едва удержалась на ногах. Парень успел взять ее за руку и больше не отпускал.
Вот они все стоят на вершине Балкантау, откуда звезды кажутся ближе и ярче. Коротка летняя ночь, на горизонте обозначилась светлая полоска нового дня. Наплясавшись и напевшись, молодежь стала расходиться. Вскоре на горе остались лишь Нурислам и Зайнап. Парень нежно прижал к груди девушку, которая еле заметно дрожала то ли от ночной прохлады, то ли от волнения. Зайнап доверчиво прильнула к парню. В эту божественную минуту, казалось, даже земной шар замедлил свой ход, чтобы дать время влюбленным насладиться едва зародившимся первым чувством. Их губы слились воедино, закружились головы, и бесчеловечная война ушла на второй план. Они остались только вдвоем в окружении любви. Звезды, ставшие свидетелями нежных чувств, радостно перемигивались, игривый утренний ветерок играл в их волосах, защебетали соловьи в рощице на склоне горы, сквозь сон печально ухнула сова.
– Зайнап! Дорогая моя! Балкантау – колыбель влюбленных. Когда-то Заятуляк и Хыухылыу именно на этой горе признались в своих чувствах. Именно здесь девушка проводила любимого на его родину. Но Заятуляк не успел вовремя вернуться к своей возлюбленной, и Хыухылыу умерла от тоски, словно засохший цветок. Их обоих похоронили на вершине Балкантау. Это правда, мне рассказал дедушка Хаджгали. У меня есть единственный вопрос, который хочу задать тебе на этом священном месте. Ты дождешься меня, любимая?!
Сердце Зайнап забилось так, словно ему было тесно в груди, во рту пересохло, язык как будто прилип к небу! Она тихо произнесла, с трудом ворочая непослушным языком:
– Я дождусь, Нурислам! – И здесь ее словно прорвало! Девушка торопливо выложила все, что скопилось в душе: – Только ты береги себя! Пожалуйста, вернись живым и невредимым, чтобы наша жизнь не повторила печальную судьбу Заятуляка и Хыухылыу! – Зайнап спрятала залитое слезами лицо на широкой груди любимого. Луна, ставшая свидетельницей их любви, спряталась за тучу, не желая мешать молодым.
...Зайнап ждала. Нурислам написал ей с поезда, прислал несколько писем и с полей сражения. Эти треугольные послания девушка всегда носила при себе, могла наизусть пересказать их, даже если разбудили бы ее посреди ночи. На ночь клала их под подушку, часто брала и прижимала к лицу листья бумаги, к которым прикасалась рука любимого. Встречаясь на улице с матерью Нурислама Асмой, замедляла шаги в надежде услышать хорошие вести. Но... В последнее время Асма тоже перестала получать письма от мужа и сына.
А сегодня, когда Зайнап увидела Минислама, ее сердце вздрогнуло. Вылитый брат!.. Розовые язычки костра у кромки поляны освещали окрестности, вынуждая тьму отступить. На краю круга, чуть склонив голову, как и Нурислам, перебирал пальцами кнопки гармони Минислам и постукивал правой ногой в такт музыке. Когда в круг выходит Зухра, на его щеках появляются ямочки, как у Нурислама. С нежной улыбкой он наблюдает за любимой. Только слепой бы не заметил влюбленные взгляды двух юных сердец. Глядя на них, Зайнап вспоминала тот рассвет на вершине Балкантау, первый горячий поцелуй Нурислама, его глаза, полные любви, и душа ее рыдала.

* * *

Учитель Закир, оставленный в тылу по брони, за год протоптал тропинку в военкомат и добился-таки отправления на фронт. Вместо него почти силком назначили Зайнап: «Читать-писать умеешь, дети тебя полюбят, давай, соглашайся». И девушка пошла учить детей. Была одна важная причина, почему она так легко согласилась идти работать в школу. Когда почтальона, хромого дядю Кияма забрали в трудармию, секретарь сельсовета вместо него предложила Зайнап. Заметив, что девушка колеблется, секретарь добавила: «В военное время ты должна идти туда, куда прикажут. Нельзя отказываться от работы, которая тебе под силу! Кто-то же должен разносить письма! Кому мне еще поручить эту работу?»
Девушка со страхом приступила к новой должности, так как и в снег, и в дождь письма надо было забирать из почтового отделения за восемь верст от деревни. Это одно. А самой неблагодарной обязанностью было вручение похоронок. Самое первое такое извещение было адресовано бабушке Каните с дальнего конца деревни. В нем сообщалось о гибели ее сына. Зайнап трижды подходила с письмом к дому бабушки Каниты, но так и не решилась войти в калитку. Мать почувствовала состояние дочери и спросила:
– Что это за письмо у тебя в сумке?
– Да, бабушке Каните...
– Каните?! А почему... не отдаешь?
– Это.. Там ведь...
– Что с тобой, что ты мямлишь?
– Это же... похоронка дяди Насипа... извещение с черной печатью!.. – Зайнап разразилась слезами. – Мама! Как я могу вручить такое письмо? Дядя Насип... единственный сын бабушки Каниты...
Зарифа забрала извещение у дочери, пошла к уважаемой женщине деревни, трактористке Хусниямал, и они вместе отправились к бабушке Каните... Но с тех пор женщины стали убегать домой, увидев, как Зайнап идет по улице. Это стало огромным несчастьем для девушки. Получив очередное письмо с черной печатью, она плакала всю дорогу домой, долго не могла решиться вручить его, считала себя виновницей такого горя. И в этот тяжелый момент девушку пригласили работать в школе. И Зайнап ухватилась за это предложение, как утопающий за соломинку.
Конечно, на хрупкие плечи девушки легла большая ответственность. Но для всех односельчан она теперь была учителем, сеятелем доброго. И их отношение к Зайнап резко изменилось. Женщины постарше, даже пожилые бабушки, зауважали ее. А дети просто полюбили молодую учительницу. Те, кто не умел читать и писать, приходили к ней с пропахшими пороховым дымом треугольными письмами сыновей и мужей, чтобы она прочитала и написала ответ.
Однако в последнее время девятнадцатилетняя Зайнап не находила себе места. От ее отца Гайзуллы, призванного одновременно с Нурисламом, не было ни одного письма. Говорят, беда не ходит одна – перед началом войны они ждали домой брата Гайнуллу, отслужившего срочную службу в армии. Но все надежды рассеялись, как туман. От него тоже не было никаких вестей, самый родной человек словно канул в воду.
А сегодня, увидев Минислама, как две капли воды похожего на Нурислама, она опять потеряла покой. Печаль и грусть камнем давили на сердце. Она все бы отдала, чтобы хоть раз услышать голос любимого, была готова дыханием притянуть письма от него и его самого. Все ее мечты, все надежды, само светлое будущее связаны с именем Нурислама.
Молодежь разошлась по домам, когда на востоке уже занималась заря. А когда солнце немного поднялось над горизонтом, какой-то мальчик торопливо взбирался на гору Таштау...

* * *

...Где солнце? Вокруг темно. И дышать нечем! Рот забит чем-то. Песок?.. Земля?!. – Парень пытался выплюнуть, но язык словно прилип к небу. – Подожди, кажется, я лежу в могиле?! Меня похоронили... заживо!?.
Здоровой рукой он ощупал все вокруг: «Что это – земля или глина? А что слева?! И здесь ...каменистая земля! Значит, я умер! Я... в могиле!»
Было очень холодно, его трясло так сильно, что зуб на зуб не попадал. Даже в животе было холодно! Попробовал пошевелить ногами, но их как будто придавили бревном. Неужели его похоронили одного? Или рядом есть и другие тела? Он ничего не видит и не чувствует, значит, вот какая она, смерть... Он ослеп и оглох? Где же звуки? Ничего не слышно! Как тихо, оказывается, в могиле... Не слыхать ни выстрелов, ни взрывов! Постой! Вроде кто-то палкой бьет его по голове? Тук! Тук! Нет, похоже, это кровь стучит в висках.
Нурислам попытался повернуть голову, но не смог. «Как тяжело покидать белый свет! Отчего же не получается двигать ни ногами, ни головой?!»
– Нурисла-а-ам! Нурисла-а-ам! Сыночек мо-о-ой!
Мамин голос!
– Мама! Я здесь! Мама! Мамочка!
Парень попытался пошевелиться, но вновь потерял сознание от неимоверно сильной боли...
Кто-то гладил его по лицу... Это же мамины руки!
– Мама, почему от тебя пахнет лекарствами? От твоих мягких, ласковых рук раньше пахло хлебом... Или ты ангел в облике моей мамы? Значит, я в раю! Такие голубые глаза могут быть только у ангелов! – Нурислам порой приходил в сознание и возвращался в реальность, потом вновь впадал в забытье.
Открыв в очередной раз глаза, он понял, что лежит в белой палате. Стонали тяжелораненые, один бредил, другой просил пить, третий умолял медсестру сделать ему укол, кто-то, скрежеща зубами, последними словами материл Гитлера, его предков до седьмого колена и его солдат. В душной комнате невозможно было вдохнуть полной грудью – тошнило от запахов крови и медикаментов. Нурислам был серьезно ранен: в результате сильной контузии иногда казалось, что ему на голову надели железное ведро и стучали по нему палкой, порой темнело в глазах от ужасной головной боли. Голова готова была взорваться, боль начиналась в висках, дальше поднималась к макушке и наплывала на уши. Рука с раздробленными костями опухла, пальцы раздуты, словно их накачали водой. Он не знал, куда деть эту руку, в любом положении в ней не прекращалась пульсирующая боль, проникающая до самого сердца. Не было никаких сил, как видно, от большой кровопотери – стоило большого труда даже просто поднять веки. Грудь была сильно сдавлена от долгого нахождения под слоем земли, при каждом вдохе казалось, что ребра вонзаются в легкие. Приходилось дышать поверхностно, чтобы было не так больно...
Придя в себя, Нурислам долго не мог вспомнить, как он попал в госпиталь. Позже перед его глазами постепенно стали появляться картины последнего боя, словно кинокадры. В тот день минометчики отразили несколько атак фашистов. Некоторые из товарищей были ранены, кто-то там же истек кровью, не дождавшись помощи... Из живых он остался последним из расчета, отстреливался до последнего снаряда. Затем увидел, как совсем рядом взорвался вражеский снаряд... и неведомая сила подбросила его вверх и с силой швырнула на землю. Он потерял сознание...
После сражения в первую очередь собрали раненых и отправили в госпиталь. Затем по полю боя прошла похоронная команда, подбирая погибших. Один из них и заметил торчащую из-под земли ногу Нурислама и откопал его. Этот санитар стал для парня ангелом, спасшим его от смерти.
В первые десять дней состояние парня было между жизнью и смертью. Иногда Нурислам приходил в себя от адской боли, порой белым голубем летал по голубому небу. На лугу, где росли невиданной красоты цветы, он кружил по воздуху с другим белым голубем, заливаясь звонким смехом. Потом оказались на берегу журчащего ручья среди людей, одетых во все белое. Они тоже сбросили обличье голубей и превратились в людей. Лица всех, кто был на этом поле с тысячей ярких цветов, излучали радость и счастье. Со всех сторон, лаская слух, доносилось пение неведомых птиц, о которых Нурислам никогда даже не слышал. Звучала красивая мелодия, под которую хочется и плакать, и смеяться. Ба! А это же его дедушка Хаджгали!
– Картатай! Картатай! Как ты сюда попал?
– Внучек, я теперь живу здесь!
– А бабушка, мама и папа тоже с тобой?
– Нет! Папа еще не добрался сюда, скоро должен прибыть. А бабушке и маме пока рановато.
– Я уже добрался до тебя, тут так красиво! Я останусь с тобой, картатай!
– Нет, сыночек, тебе сейчас нельзя оставаться здесь! У тебя еще много дел на земле, много обязательств.
– Мне так хорошо рядом с тобой, картатай! Тут спокойно, никто не стреляет, нет ни смерти, ни крови.
– Иди, внучек, возвращайся назад, вон твоя пара ждет тебя! Надень оперенье голубя и лети, поднимайся в небо!
И вдруг все растаяло в белом тумане: и дедушка, и другие люди.
– Открой глаза, солдат, просыпайся!
А просыпаться так тяжело. Все тело будто окаменело, Нурисламу было холодно, его бил озноб. Что это было: красивый сон или явь? Если сон, то как он мог ясно услышать голос дедушки Хаджгали? А если явь – как ему удалось летать, когда он не может даже пальцем пошевелить? Парень снова впал в забытье...
Вот он летит внутри какой-то длинной трубы. Где-то вдалеке светится маленькая точка с игольное ушко. Этот свет манит его, зовет к себе. А Нурислам на большой скорости летит вперед. Парень совсем не ощущал веса своего тела, как будто он бабочка с прозрачными крыльями, не чувствовал ни рук, ни ног. Даже не дышал. А светлая точка все росла, становилась больше и ярче, что ему было больно открывать глаза. Словно перед парнем одновремено светили два солнца! Он пулей вылетел из трубы и вознесся ввысь...
В это время Нурислам опять пришел в себя, услышав грохот выстрелов, крики и стоны. А санитарка с глазами небесной голубизны тянула его за руки, пытаясь поднять с кровати. Она плакала и уговаривала его:
– Вставай, пожалуйста, поднимайся на ноги! Иначе тебя пристрелят! Держись за меня! Подними голову!
Ничего не соображавший Нурислам послушался ее и встал на ноги. В эту минуту в палату зашли вооруженные с ног до головы фашистские солдаты, лопоча что-то на своем языке. Они прямо на месте расстреляли тяжелораненых, которым было не под силу встать с кроватей, а остальных вывели во двор и построили.
Нурислам стоял среди других раненых, покачиваясь на слабых ногах, опираясь на худенькие плечи санитарки с голубыми глазами, напоминающими бездонное небо. Сил никаких не было, земля и небо кружились перед глазами, сменяя друг друга. Парень временами приходил в себя и видел над собой голубое солнечное небо, потом вновь проваливался в бездонную пропасть. Голос немецкого офицера доносился откуда-то издалека, как из железного ведра. Он готов был уже упасть, когда всех пленных загнали в склад госпиталя и заперли там.

* * *

Нурислам попал в концлагерь «Сырец», расположенный на северо-западной окраине Киева, открытый как филиал немецкого концентрационного лагеря «Заксенхаузен». Лагерь растянулся на несколько километров, был окружен тремя рядами металлической проволоки. Первый и третий ряды представляли из себя колючую проволоку, а по второму проходил высоковольтный ток. По всей длине территории были установлены вышки с охранниками и овчарками. Внутри лагеря раположились шестнадцать землянок, в пятнадцати из них находилось по полторы тысячи пленных, а шестнадцатая считалась госпиталем. Но, как говорили комендант лагеря штурмбанфюрер фон-Радомски и его заместитель, шакал по кличке «Рыжий»: «У русских нет права болеть!»
Когда пленных только пригнали в лагерь, немецкие солдаты, выстроившиеся по обе стороны прохода, старались успеть огреть каждого узника толстой палкой. Потом заставили пленных снять с себя предметы обмундирования – сапоги и шинели – и приказали бежать. Те ринулись вперед, хромая и падая, а за ними бросились злые овчарки. На ломаном русском языке звучали команды «Лечь!», «Встать!», «Кругом!»... И снова «Лечь!», «Встать!», «Кругом!» Кто не успевал выполнить команды вовремя, на их спины сыпались удары, в тело вонзались острые зубы голодных собак. Затем прозвучала команда: «Гусиным шагом вперед!» На тех, кто не успел среагировать, вновь обрушился град ударов. А дальше послышался приказ перейти на «рыбий шаг», что означало лечь на землю, руки сплести в замок за спиной и ползти при помощи плеч, груди и колен. Пока добрались до нар, пленные вконец выбились из сил. Днем, когда палило солнце, в землянках нечем было дышать, а вечерами от холода и кровопотери трясло так, что зуб на зуб не попадал. Время постепенно повернуло к осени, зарядили постоянные дожди, начали протекать крыши. Если поначалу пленные страдали от жажды, то с наступлением проливных дождей до костей пробирал холод.
Днем фашисты выгоняли их, как стадо овец, на территорию лагеря, где не было никакой возможности спрятаться, скрыться от холода, дождя, пронизывающего ветра. Затем в издевку бросали пленным обглоданные кости, недоеденные куски хлеба, как собакам. Голодные солдаты кидались на подачку, завязывалась потасовка, драка. А немцы наблюдали за этим представлением, широко расставив ноги, и хохотали. Им нравилось также заставлять пленных лаять, как собака, или кривляться, словно обезьяна, из-за куска хлеба. А самым любимым их занятием было напускать злобных овчарок на кого-нибудь из беззащитных узников. Обессиленный пленник не мог ни убежать, ни спрятаться от собак. А те терзали, рвали и раздирали человеческую плоть. Хотя бы раз испробовавшая крови овчарка просто сходила с ума! Остальные пленные наблюдали за этой вакханалией и прекрасно понимали, что и завтра чья-то жизнь будет подвержена такому зверству.
Пленные спали на земле, там же, в землянке, справляли нужду. Дышать было нечем от этого смрада. Но человек, оказывается, привыкает ко всему.
В лагере не было даже свободной минутки. Работали с утренней зари до темной ночи. А работа заключалась в том, чтобы корчевать деревья, выкопанную землю грузить на носилки и вывозить на дорогу. Грузили землю, плотно притаптывая, а если у кого не хватало сил, того били лопатой, палкой, ломом по спине или голове. Подвезенную землю уплотняли двухтонным катком. В мирное время его тащили или толкали бы трактором. А здесь впрягались двое пленных и... тянули до потери сознания. Комендант Пауль Радомски сам наблюдал за этим процессом, веселился и хохотал вместе со своими подчиненными. Такая «шутка» обычно завершалась смертью трех-четырех человек от побоев.
Так проводил комендант свое время до обеда, а после сытного обеда, приправленного хорошей дозой шнапса, придумывал новые способы экзекуции. К примеру, на готовое упасть дерево с арканом в руках лез кто-то из пленных и привязывал аркан к макушке дерева. А пятнадцать-двадцать узников начинали тянуть аркан вниз за другой его конец. Дерево падало, а пленный получал смертельную травму, и его за ноги оттаскивали в яму. Даже если он был жив, запрещалось оказывать ему помощь. За это каждого ждала еще более страшная кара.
Еще был изготовлен специальный станок для казни. Сначала пленного раздевали и привязывали к станку. Сам Радомски предъявлял узнику обвинение в курении во время работы, простоях или в том, что не снял головной убор перед хозяевами, и приговаривал его к ста ударам палкой. Вечно красное от шнапса лицо палача становилось пунцовым, и он кричал, вопил: «Фестер! Сильнее!» Уже после половины назначенных ударов пленный умирал, а его место занимал другой узник. Десять-пятнадцать человек уходило из жизни и во время утренних и вечерних поверок. Этот концлагерь по сути можно было назвать «машиной смерти».
Питание было скудным: поллитра баланды в сутки, или жижа из подгорелой ржи, залитой холодной водой. К концу октября стали выдавать гречишную муку, размешанную в воде. Одежда Нурислама вконец износилась. Над пленными нависла еще одна напасть – вши. Эти паразиты просто терзали и без того изможденных, ослабленных людей. Если снимешь одежду и положишь на землю, она начинала шевелиться сама по себе. После первого снегопада пленные вылавливали насекомых в швах и складках одежды и горстями кидали их на снег. Но те снова искали живую душу, человеческое тепло и подкарауливали новую жертву. Если же вдруг посчастливилось разжечь костер, можно было подержать одежду над пламенем, и вши с треском сгорали. Тело и голова многих пленных покрылись коростой. Солдаты начали заживо гнить. Приподнимешь корочку коросты – а там кишмя кишат паразиты, запах незаживающих ран вызывал тошноту. Антисанитария в землянках создала благоприятные условия для распространения инфекционных заболеваний. Среди пленных все больше становилось заболевших тифом, дизентерией. Около трехсот человек не просыпалось по утрам в результате голода, побоев и болезней.
То ли на счастье, то ли на беду в это тяжелое время судьба свела Нурислама с Валентиной. Фашисты собирали женщин из близлежащих деревень и заставляли копать землю, стирать и заниматься другой мелкой работой. Среди них была и украинка по имени Валентина, которая до начала войны успела окончить только второй курс медицинского техникума и из-за болезни матери опоздала на последний поезд, увозивший эвакуированных в тыл.

* * *

На рассвете 22 июня 1941 года Украинская ССР была подвергнута массированной атаке немецкой авиации. Узнав о приближении врага, Калерия, мать Валентины, перенесла сильный стресс, и у нее случился сердечный приступ. Половину ее тела парализовало, она не могла говорить, даже глотать. Так она пролежала около недели без глотка воды и ушла в мир иной. Ее младшая сестра Ганна, запыхавшись, прибежала к ним вместе с сыном и маленькой дочерью на руках, а также с небольшим узелком вещей:
– Что ты сидишь? Быстрей собирайся и поехали с нами! Скоро фашисты будут здесь!
Девушка, сидящая у изголовья матери, подняла на тетю заплаканные глаза:
– Нет! Никуда не пойду, пока не похороню маму!
– Сестре уже ничем не поможешь, Валя! Давай, собирайся, скоро уходит последний поезд со станции!
– Нет! Я не могу уехать прямо сейчас! Как я брошу родную маму? Чтобы ее тело разлагалось прямо тут, или чтобы его терзали собаки?!
– Тогда я побегу, Валя! Нам не будет пощады, когда придут немцы! Я должна сохранить жизнь детей. Если узнают, что мой муж Богдан красный командир и коммунист, нас поставят к стенке в числе первых. Мне дороже жизни Олеси и Ярослава!
Ганна положила дочь на кровать и подошла к гробу посреди комнаты. На прощание поцеловала сестру в лоб, обняла Валентину.
– Ну, все, не обессудьте меня! Пусть земля будет пухом сестрице, а душа ее покоится с миром. А ты, Валя, не задерживайся, скорее уезжай! Не бери с собой много вещей, ты ведь одна. Не то что я с ребенком на руках! Давайте присядем перед дорогой! – Ганна торопливо присела на край кровати, мельком оглядела комнату и, глядя на икону в углу, помолилась шепотом и перекрестилась: – Ну все, с Богом!
Перед уходом Ганна обернулась к племяннице:
– Соседка, бабушка Христина, тоже не хочет покидать свой дом, говорит, что она уже отжила свое. Позови ее к себе, если побоишься остаться одна рядом с покойной. А дед Степан и дед Кузьма помогут копать могилку...
Она подхватила на руки дочку и сверток и так же быстро, как и появилась, выбежала из дома, даже не вытерев катящиеся градом слезы. Печально глянув на сестру, Ярослав направился к двери вслед за мамой. Громко рыдая, Валентина упала на тело матери.
Валя почти не помнит отца, он не вернулся с рыбалки, когда еще она была маленькой. Только через неделю близ деревни, в трех-четырех верстах от дома, нашли его опухшее тело, выброшенное волной на берег. Поэтому Валя выросла без отцовской ласки. Жили вдвоем с мамой, вели кое-какое хозяйство. Как бы ни было тяжело, мать сохранила корову, понимая, что без молока не прожить.
Старики и женщины из деревни собрались вместе, выкопали могилку и проводили маму Вали в последний путь. Оставшись одна, девушка почувствовала себя никому не нужной. Но некогда было упиваться своим горем, поэтому она на скорую руку собрала сверток и вышла из дома. А в это время с верхнего конца улицы появились мотоциклы в клубах пыли, а следом показалась и колонна машин. Немецкие солдаты тут же разошлись по домам. Словно вымершая до этого деревня огласилась кудахтаньем кур и петухов, визгом свиней, хохотом солдат. Кто-то заиграл на губной гармошке, другие достали воды из колодца и стали умываться, смывать с себя дорожную пыль и обливать друг друга водой, громко разговаривая и хохоча. Группа более молодых немцев начала даже гонять мяч.
Когда единственную кормилицу Пеструшку, громко гогоча, угнали со двора, Валя побежала за своей скотинкой, но упала на пыльную дорогу и горько расплакалась. В хуторе не осталось ни одного поросенка или гуся, ни одной курочки. Утром добили и петухов, которые по привычке с рассветом начали перекличку с разных концов деревни.
Если бы пострадала только скотина и птица! Соседскую девочку Есению, которой едва исполнилось пятнадцать лет, выволокли из дома, толпой надругались и повесили на яблоне в саду. Чем провинилась девчонка, почти ребенок?! Расстреляли за сараем и ее дедушку, старика Кузьму, пытавшегося защитить внучку. Фашисты не позволили даже предать их тела земле, не подпустили людей к покойникам. Только ночью односельчане, как воры, тайком пробрались к ним огородами и похоронили. Немцы не стали искать тех, кто это сделал, как видно, и сами не хотели, чтобы тела разлагались на виду, источая зловоние по всей деревне.
В каждый дом в деревне заселились солдаты. Офицер по имени Фрицман с подвешенной за шею забинтованной левой рукой выбрал дом Вали. Его наглый рыжий адъютант, который повсюду следовал за хозяином, проходу не давал девушке. И хихикал, оголяя редкие желтые зубы, когда Валя отбивалась, пытаясь вырваться из его цепких рук. Офицер почему-то не ложился в госпиталь, и каждый день к нему приходил доктор, чтобы перевязать его раненую руку. Как-то раз доктор запаздывал, и Фрицман жестом подозвал Валю и кивком показал на рану. Он остался доволен перевязкой и сказал:
– Карашо! Во!
С этого дня девушка стала его личным доктором. Фрицман даже сажал ее за стол вместе с собой, делился хлебом. Как-то он подарил Вале чулки. Не привыкшая к такому вниманию, девушка растерялась и наотрез отказалась. Но Фрицман оставил подарок на столе и вышел. В другой раз он принес ей платок, а потом и духи.
А однажды ночью девушка вдруг проснулась от того, что кто-то ощупывал ее тело. В нос ударил противный запах горилки и лука. Девушка вскрикнула и вжалась в угол, обнимая себя за коленки. Рыжий фриц со спущенными до колен брюками протягивал к ней длинные гадкие пальцы, мял ее грудь и пытался накрыть подол платья ей на голову. Валя отчаянно закричала:
– Найн! Не надо! Помогите!
В это время послышался стук шагов на крыльце, в чулан вбежал Фрицман и, схватив адъютанта здоровой рукой, стащил его с девушки.
– Швайн! – Офицер выволок его на крыльцо и направил пистолет ему в голову. Негодяй с вытаращенными глазами обнял блестящие сапоги хозяина и стал умолять помиловать его. Фрицман дал адъютанту пинка под зад, тот полетел на землю враскорячку и побежал в страхе к воротам, на ходу натягивая брюки. Дальше побежал по улице, оглядываясь назад...
Девушка постепенно свыклась с горькой своей долей, научилась понимать и немного говорить по-немецки. Фрицман приносил ему кашу в котелке, иногда угощал и шоколадом, когда многие мечтали о куске хлеба. Однажды вечером офицер предложил ей вина. Она отказалась, но тот поднес стакан прямо к ее губам. От спиртного Валя размякла, ноги перестали ее держать. Она то громко смеялась без причины, то вдруг начинала плакать. Девушка сама не заметила, как в ту ночь разделила с врагом не только кров, но и постель. Когда пришла в себя, было уже поздно. Проснувшись утром в объятиях Фрицмана, она вскочила, обхватила руками голову и начала рыдать. Но слезами ничего нельзя было изменить.
Видно, правду говорят, что голод не тетка. Она как будто подчинилась своей судьбе, но ей было очень тяжело чувствовать на себе гневные взгляды односельчан. Шила в мешке не утаишь – вся деревня знала о том, что она спуталась с немецким офицером. Когда она проходила по улице, мальчишки кидали ей в спину камни, свистели вслед. Женщины притворялись, что не замечают ее и переходили на другую сторону улицы. Бабушки же плевали и сыпали золу ей вслед. Валя не чуралась никакой работы, все умела делать, но не могла вынести осуждающие взгляды других женщин. Они вдруг замолкали, когда она подходила к ним, некоторые даже в лицо называли ее немецкой подстилкой и продажной девкой.
Немцы установили свои порядки в деревне. В первую очередь надо было прийти в комендатуру и получить немецкий паспорт. Каждое хозяйство обложили налогом: требовалось сдавать пшеницу, картошку, масло, яйца, сахар, баранину, свинину или другое мясо. Жителей деревни привлекали к самым тяжелым, грязным работам. Старик Михайло, назначенный новой властью старостой, с вечера объявлял, кому и куда завтра идти на работу. Никто не имел права отказываться, за непослушание грозили расстрелом. Виселица, установленная в центре деревни, никогда не пустовала. У каждого дома висели объявления на немецком и русском языках: за любые провинности – расстрел, за невыход на работу – смертная казнь. Разговоры против новой власти тоже карались смертью. Если узнают, что прячешь дома раненого советского солдата, расстреливали всю семью. После комендантского часа запрещалось выходить на улицу. Если заметят, что на улице собралось несколько человек – это преступление. Даже нельзя было брать воду из колодца, из которого пьют немецкие солдаты. Найдут дома радиоприемник или узнают, что держишь почтовых голубей – смертная казнь. Прав никаких, а обязанностей – не счесть...
В июле 1942 года привезли первых пленных советских солдат в лагерь, расположенный в ста метрах от Бабьего Яра. А дальше их число только возрастало. Умерших в лагере просто выкидывали с берега в овраг. Со временем овраг переполнился, тогда стали складывать на трупы ряд дров, обливали их нефтью и поджигали. Дым распространялся на несколько километров вокруг, от смрада горелого мяса невозможно было дышать. Обнаружив, что кости полностью не сгорают, привезли специальный дробильный станок. Пленники в кандалах целыми днями жгли трупы, дробили кости и рассыпали полученную муку по полю в качестве удобрения.
Однажды староста собрал сельчан и повел их копать канаву вокруг лагеря. Поняв, куда их ведут, женщины положили в карманы картошку и хлеб, отрывая от своих домашних. Во время работы незаметно бросили их пленным через ограждение. Те не умели так же осторожно подбирать их, а кинулись, расталкивая и топча друг друга, как дикари. Увидев это, охранник открыл огонь из пулемета в сторону женщин и узников. С визгами и криками все припали к земле. Несколько человек с обеих сторон остались лежать у канавы.
Увидев впервые Нурислама, Валя почувствовала, что он чем-то отличался от других пленников. Во-первых, он не был похож на русского или украинца. Во-вторых, грустные карие его глаза с первого взгляда обжигали сердце, смущали душу. По его страдальческому лицу было видно, что он еще не оправился от тяжелой раны. Он не кинулся, как другие, на еду, продолжал спокойно сидеть со смущенным видом, будто ему было стыдно за поведение своих товарищей. Его умение оставаться человеком в этих диких условиях восхищало. Девушка сравнила этого парня с орлом, заключенным в клетку. Он в плену, но дух его не сломлен, он не забыл, что остается свободной птицей, даже находясь в клетке. А Валя? Как она поступила? Отдала свое чистое тело кровному врагу за кусок хлеба, ложку каши. Какая судьба уготована зародившемуся у нее под сердцем маленькому существу? Что скажет Фрицман, когда узнает об этом?
То ли по воле Всевышнего, то ли по другой причине, Вале и Нурисламу довелось встретиться еще раз.
* * *

Согласно плану Гитлера, территория Украины должна была стать огромной житницей для обеспечения всего рейха продовольствием. Поэтому все жители оккупированных земель привлекались к посевным и уборочным работам. Но изнуренному голодом народу было непросто выполнить эту задачу. Отступая после тяжелых боев, советские войска старались вывезти не только военную, но и сельскохозяйственную технику в глубокий тыл, чтобы она не попала в руки противника. А что невозможно было вывезти, просто уничтожалось, взрывалось. Немцы же отправляли в Германию то, что уцелело и представляло ценность. Поля, которые раньше засеивались несколькими тракторами, невозможно было собрать вручную, без помощи комбайнов. Да и что за рабочая сила из стариков и женщин? А оккупантам надо произвести как можно больше продовольствия, чтобы прокормить армию и немецкий народ.
Чтобы в короткие сроки и без потерь собрать все выращенное, немецкое командование решило привлечь пленных из лагеря в помощь сельскому населению. Конвоиры с автоматами каждый день с рассветом уводили колонну пленников, закованных в цепи, на поле в окружении злобных овчарок, а вечером вели обратно в лагерь. Среди них был и Нурислам.
Из жалости к ослабевшим, больным и изнуренным солдатам женщины старались помочь им. Пока фашисты не видели, совали им в руки завернутые в тряпицу хлеб или картошку. А старик Михайло делал вид, что этого не замечает. Проходя мимо колонны уставших и голодных пленных, женщины незаметно отдавали им свертки. Протягивая руку, Валя на секунду взглянула на лицо пленного. Это же тот самый парень с орлиным взглядом! Их глаза встретились на мгновение. В уголках губ Нурислама мелькнуло подобие улыбки. Узнал! Парень шепнул «Спасибо!» и отошел в середину колонны. Его место занял другой узник. Это был неписаный закон: получил помощь сам, уступи место товарищу.
На следующий день Валя что-то сказала охраннику, кивнув в сторону Нурислама, и сумела отдать парню кусок хлеба, завернутый в белую тряпочку, потом стала класть на хлеб и маленький кусочек сала. Через некоторое время такой поддержки лицо парня стало заметно веселее, иногда даже появлялась улыбка на губах.
...В последний день работы в поле целый день шел дождь. Пленные вымокли до ниток. Конвоиры тоже замерзли, поэтому решили сократить путь и пройти по деревенской улице. Женщины и дети, которые вернулись чуть раньше них, воспользовались моментом и вынесли из дома хлеб и картошку. Охранники в длинных плащах и спущенных на лоб капюшонах спешили скорей вернуться в лагерь, где их ждал горячий ужин. Даже овчарки не захлебывались лаем, как бывало утром, а с опущенными головами бежали вперед, поскальзываясь на мокрой земле, торопясь в теп­лую псарню, к вкусной еде.
В это время Валя протянула картошку Нурисламу, но его опередил другой пленный и выхватил еду из рук девушки. От неожиданности Нурислам поскользнулся и упал на край дороги. Без того раздраженный бесконечным дождем и липкой грязью под ногами фашист отпустил поводок своей собаки, а та, злобно рыча, бросилась на Нурислама и начала рвать его ветхую одежду, кусать куда не попадя. Валя стала кричать, оглядываясь то на Нурислама, то вокруг себя:
– Найн! Найн! – Тут она заметила Фрицмана на крыльце и побежала к своему дому, на ходу умоляя офицера: – Помоги ему, пожалуйста, помоги! Она загрызет его! Фрицман, помоги!
Фрицман даже не шелохнулся, и Валя упала перед ним на колени и обняла его за ноги. Удивленный такой выходкой девушки, Фрицман махнул рукой хозяину овчарки, и тот дернул поводок на себя. А собака все рвалась вперед, желая вырваться, загрызть, съесть свою жертву. Товарищи поставили Нурислама на ноги, и колонна пленников вперевалку продолжила путь.
Фрицман увел Валю, с волос и одежды которой бежали потоки воды, домой.

* * *

...Зима в тот год выдалась суровая. Лютые морозы унесли жизни многих пленников. Радомски придумывал все новые, более жестокие развлечения. Взялся, якобы, учить узников культурным немецким правилам – начал проветривать землянки. Для этого всех пленных в легкой одежде выгонял на улицу, где стоял трескучий мороз. Они стояли в строю час, два... Обессиленные люди падали замертво, как подкошенные. Оставшиеся в живых возвращались в выстуженные землянки с открытыми нараспашку дверями и укладывались, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. К утру покойников становилось еще больше...
А самым тяжелым испытанием была так называемая санитарная обработка, когда голых пленников на улице обливали водой из шланга. Не было возможности скрыться от ледяной струи, она доставала людей везде. Стоило кому-то упасть, тут же раздавалась автоматная или пулеметная очередь. Из-за одного человека обрывалась жизнь нескольких узников! Не выдержав такой пытки, некоторые сами же подставляли грудь под автомат, или же прыгали на провода под напряжением. Однако Нурислам был готов вынести любые трудности ради матери и любимой Зайнап! Только бы выжить, выбраться из этого ада.
Валя спасла Нурислама от смерти еще раз. Как и через кого она договорилась, но сумела передать парню теплую одежду и подшитые белые валенки. Таким образом, Нурислам относительно легко перенес зиму. А сколько было умерших среди пленных от обморожений, голода, болезней и вшей. И не перечесть!
Второй счастливый случай связан с освобождением пленников лагеря. Осенью 1943 года партизаны, действовавшие под Киевом, наводя страх на фашистов, соединились с частями действующей армии и спасли оставшихся в живых узников. Перед самым освобождением также погибло немало друзей парня, с которыми он делил все тяготы неволи. И вновь Нурисламу улыбнулась удача: солдат с ослабленным здоровьем, но несломленным духом попал в партизанский отряд. Вместе с ними мстил врагам за всех друзей и товарищей, погибших на полях сражений и замученных в плену. Партизаны взрывали мосты, обстреливали станции, где останавливались вражеские поезда, крушили составы, нагруженные военной техникой, громили немецкие штабы.
В отряд стекались жители близлежащих деревень и хуторов, изнывавших до этого под фашистским сапогом. Чем больше прибывало людей, тем сложнее становилось обеспечивать их продовольствием и кровом. Поэтому три группы партизан отправились по селам для пополнения запасов продуктов. Группа, в которую вошел Нурислам, оказалась близ конц­лагеря, где он томился почти два года. Отступая, фашисты сожгли все постройки, уничтожили деревни. Во многих местах торчали одни печные трубы, навевая ужас. Товарищи Нурислама разошлись по деревне, а ноги парня сами привели его к дому, где жила та украинская девушка, которая спасла его от голода, холода и смерти. Вот та самая улица, где его рвала в клочья фашистская овчарка, а вот... ее дом. Осторожными шагами Нурислам вошел во двор и тихо постучал в дверь. Дверь со скрипом отворилась, небесной голубизны глаза светловолосой девчушки изучающе оглядели его, а потом девочка закричала:
– Папа! Папа вернулся!
На ее голос на крыльцо выбежала женщина и закрыла ребенка собой:
– Нет! Это не твой отец, Олеся, иди в дом! – Женщина отправила дочку домой, а сама мельком оглядела незнакомца с ног до головы. – Кто вы? Кто вам нужен?
– В этом доме жила девушка, а я... я Нурислам... я был в лагере недалеко от вас.
– Вам... вероятно... нужна Валя. Валя, иди сюда, тебя... спрашивают.
Выбежавшая на крыльцо девушка остановилась, как вкопанная, увидев парня. Лицо бледное, плечи опущены, а в глазах такая печаль, как будто из них вот-вот брызнут слезы.
– Это... вы! Живы! – Девушка прислонилась к дверному косяку. – Я очень рада, вы... на свободе и живы-здоровы! Слава Богу, хоть одна хорошая новость.
– Меня зовут... Нурислам. А вы, оказывается, Валя, Валентина. Спасибо вам, благодаря вам я победил смерть, остался в живых. – Нурислам пожал руку девушки.
Заметив, что молодые разговаривают, как давние знакомые, Ганна пригласила их в дом. Около десяти дней назад она с большим трудом вернулась с эвакуации из Свердловской области. А на месте родного дома ее встретила лишь черная печная труба, поэтому Ганна с двумя детьми временно поселилась в доме сестры, к племяннице.
Увидев Нурислама, женщина быстро приняла решение. Пока парень возился с детьми, она пригласила Валю во двор и зашипела, как змея:
– Ты немедленно собираешь свои пожитки и уходишь вместе с этим басурманом. Не хочу из-за тебя терпеть позор среди односельчан. Со дня возвращения мне все уши прожужжали, что ты делила постель с врагом. Ты опозорила нас!
– Я... я... я не виновата! Он меня... взял силой! Я не смогла противостоять!
– Почему другие женщины не стали стелиться под них?! Одну тебя называют «фашистской подстилкой»! Как уговоришь своего басурмана – слезами или словами – меня не касается, но ты уходишь вместе с ним. Чтобы следа твоего не было не то что в деревне – на всей Украине! Забудь обо мне, о моих детях! Я не хочу, чтобы они жили в стыде и позоре из-за тебя. Если вернешься обратно, лично сама пойду к представителям власти и расскажу о тебе. Ни перед чем не остановлюсь. Срам пуще смерти! Уезжай... и забудь про нас! Если он согласится, живи с ним и целуй ему ноги!
– Эй тетушка! Если бы сама осталась под оккупантами, ты сейчас сидела бы не с двумя, а уже с тремя-четырьмя ребятишками!..
– Ах, ты так?! – Тетя схватила с примуса кастрюлю с кипятком и тут же швырнула ее в сторону Вали. – Ах ты,окаянная!
Нурислам не смог отказать Валентине, ошпаренное лицо и руки которой тут же покрылись волдырями. Парню хотелось отплатить добром своей спасительнице, и он взял девушку с собой в отряд.

* * *

...Вот и война подходила к концу. Яростно наступавший враг теперь отступал, как трусливый пес, убегающий от волка, поджав хвост. А в природе царила весна. Рядом с разрушениями, пожарищами зарождалась новая жизнь – на раненых, как и солдаты, от пуль и осколков деревьях набухали почки. Таков закон природы. Все вокруг зеленело и расцветало, как начало новой жизни. Трава, помятая множеством ног, набирала силы, чтобы выглянуть из-под слоя грязи. Изредка порхали разноцветные бабочки, чудом выжившие в вихре бедствий.
Душа Нурислама рвалась в родные края, но он не решался заводить разговор об этом, боясь разрушить надежды Вали. Однажды вечером, делясь мечтами о жизни после войны, он рассказал Вале о Зайнап:
– Я, Валя, так благодарен тебе. Если бы не ты, я никогда бы не увидел эту прекрасную весну. Но в родной деревне меня ждет суженая. Мы дали друг другу слово быть вместе. А это все равно что клятва. Я не могу нарушить клятву.
– Нурислам! Николенька! Я готова пойти с тобой хоть на край света. Умоляю, возьми меня с собой!
– Валя! Валюша! Ты хорошая девушка, еще найдешь свое счастье. Видишь, сколько парней готовы упасть к твоим ногам! И потом, ты понимаешь, я – мусульманин, мама и родные не примут невестку другой национальности и веры.
После этих слов Валя вскочила и повисла на шее парня, затем вдруг упала на колени и обняла ноги Нурислама:
– Коля, Коленька! Говорят, мусульманам разрешено иметь двух жен! Я готова стать твоей второй женой. Только не бросай меня, не оставляй! Если бросишь, я жить не буду. Прямо сейчас наложу на себя руки! Нет мне жизни без тебя!
Чувство благодарности оказалось сильнее любви, Нурисламу искренне стало жаль рыдающую девушку, он не смог разбить ее надежды. И оставшиеся до победы дни они прошли вместе, плечом к плечу. Командир партизанского отряда зарегистрировал их брак.

* * *

Когда Нурислам направлялся в родные края после завершения вой­ны, судьба еще раз свела его с односельчанином Салихом. Они с Валей просидели на вокзале целых три дня в ожидании подходящего поезда. А все составы шли переполненные – даже близко не подойдешь. Словно река, вышедшая из берегов, толпа окружала вагоны со всех сторон, начинались крики, плач, шум-гам.
Вот наконец появилась возможность попасть на поезд в сторону Уфы. До его прибытия оставалось около двух часов. Нурислам оставил Валю с вещами и вышел на перрон. Тут он заметил, что трое мужчин окружили какого-то солдата и били его.
– Я узнал тебя, ты на войне только и делал, что жрал кашу с маслом! Таких, как мы, и в грош не ставил. Ну-ка, покажи свой чемодан – чем ты забил его на полях сражений? Я знаю, что ты тогда отсылал посылки домой, и сейчас хочешь героем вернуться к землякам, мол, «я воевал, Родину защищал!», хотя дошел до победы на наших плечах. Нет, не пойдет! Я лично выношу тебе приговор! – говорил один из мужчин, посверкивая лезвием ножа в правой руке.
– Земляки, товарищи! Давайте разберемся спокойно. Все отдам, заберите чемодан, только не убивайте!
– А-а-а, теперь мы стали товарищами, да? Я же говорил тебе там, на фронте, что все равно доберусь до тебя!
– Ребята, пожалуйста, не убивайте, пощадите ради матери! Она же ждет меня.
Нурислам не спеша направился к ссорящимся:
– Эй, парни, что за проблема?
– Нет! Никаких проблем!
Трое мужчин быстренько схватили чемодан и нырнули под рядом стоящий поезд. Нурислам подошел к лежащему на земле человеку, который продолжал скулить, как щенок.
– Спасибо, земляк, выручил меня. Если бы не ты, эти бандиты... Мы завоевали победу, почти уже добрался до дома... и от рук бандитов...
Голос пытающегося подняться с земли мужчины показался Нурисламу знакомым, он внимательно посмотрел на его лицо и в сердцах плюнул под ноги:
– Если бы знал, что это ты, близко бы не подошел! Повезло тебе, собаке!
– Нурислам! Друг! Мы же односельчане! Спасибо, век не забуду доброту твою! Ты же спас мне жизнь. О Аллах, вот где нам посчастливилось встретиться, слава Всевышнему! Но умоляю, Нурислам, ты уж никому в деревне не рассказывай про этот случай...
Нурислам резко отвернулся и направился в здание вокзала, к своей Вале.

* * *

Валентина своими глазами видела, как тяжело было жить в деревне, оставшейся под пятой фашистов, где постоянно гремели выстрелы и грохотали взрывы, но была еще более шокирована жизнью сельчан в глубоком тылу, на далеком Урале, на берегах Аслыкуля, куда война не добралась.
Мать Нурислама была счастлива увидеть сына живым и здоровым, но не смогла принять невестку, которая ни слова не понимала по-башкирски:
– Ты взял, сынок, жену неизвестного роду-племени. Даже волосы не может собрать как следует...
– Научится.
– Не знаю... Горбатого могила исправит... А как же Зайнап? Она так ждала тебя! Дыханием была готова притянуть тебя домой.
– Мама! – Нурислам выкинул только что прикуренную папиросу и вдавил ее в землю каблуком сапога. – Не сыпь соль на рану, мама! Думаешь, мне легко?
– Понимаю, сынок...
– Нет, мама, не понимаешь! Валя спасла меня от голода, не дала замерзнуть в морозы. Там... ей негде жить! Она... я обязан ей своей жизнью.
– Я пытаюсь понять тебя, сынок, спасибо ей, что спасла тебе жизнь! Но я ничего не понимаю по-русски. А она даже не читает благодарственную молитву после еды. Вымоет руки и не вытирает полотенцем, а трясет руками, разбрызгивая воду во все стороны. Перед соседями стыдно...
– Кому какое дело до других? Научится, даже медвежонка можно научить плясать. Давай, не будем ругаться, искать недостатки друг друга, а соберем родственников, соседей и устроим подобие свадьбы. И невестке будет приятно. Посидим, поговорим, всю войну я мечтал именно о таких встречах.
Асма, конечно, не стала проявлять свое неодобрение прилюдно, собрала стол, пригласила родных, соседей. Почти силой заставила помогавшую готовить стол Валю накинуть на голову платок. Когда мулла дочитал никах и попросил Всевышнего благословить новобрачных, Валя повернулась и поцеловала Нурислама в щеку. Гости раскрыли рты. Как это жена при всех тянется целовать мужа? Когда Асма вышла провожать гостей, ей пришлось еще раз покраснеть за невестку. Пока женщины убирали со стола и мыли посуду, мужчины вышли во двор, расселись вдоль стены дома и завели беседу о том, о сем. Те, кто привез с войны привычку курить, достали кисеты, поделились махоркой с другими и начали заворачивать самосад в обрывки бумаги. Слово за слово и, как всегда, разговор зашел о войне: кто где воевал, какие получил раны, где встретил победу?
В этот момент потерявшая Нурислама из виду Валя выскочила из дома, подбежала к мужу и села ему на колени, обняв за шею. Взяла у него самокрутку, поднесла к своим губам и, как путник с дальней дороги приник бы к холодной ключевой воде, жадно затянулась несколько раз, а потом выпустила из носа клубы дыма. Нурисламу стало очень неловко. Установилась напряженная тишина.
– Прости нас, Всевышний! Грех-то какой! Не приведи Аллах! Что это было? Дымит, как старый сапожник, пакостница! – не удержалась одна из пожилых женщин.
– Она вместе с мужчинами прошла боевой путь, – попыталась оправдать невестку Асма.
Ее слова словно вывели всех из оцепенения. Более молодые женщины быстро разошлись, прикрыв лица платками. Кто постарше, те смотрели Вале прямо в глаза, не скрывая осуждения такого поведения, не присущего мусульманкам. Чтобы не показать выступившие слезы, Асма поспешила скрыться в летней кухне. А бывшие фронтовики, повидавшие на полях сражений всякого и привыкшие ничему не удивляться, конечно же, ничего не сказали.
Нурислам осторожно заставил Валю сойти с его колен, забрал у нее папиросу и, взяв за руку, повел за огород. А молодая жена, похоже, никак не могла взять в толк, что она сделала не так. Она то оборачивалась назад, то заглядывала мужу в глаза...
Еще одно событие, произошедшее в разгар сенокоса, вывело сельчан из себя и на долгие годы осталось в памяти людей отнюдь не в качестве сплетни, а как бы в назидание. Говорят, летний день год кормит. Поэтому деревенский люд старается как можно результативнее использовать погожие дни. Вот и сейчас все трудоспособное население занято на косовице трав, уборке и стоговании сена. Вся семья Асмы тоже на сенозаготовках, одна Валя осталась дома в помощницы ей. Свекровь задумала сварить куриный бульон, так как он будет весьма питателен во время тяжелой работы. Она вышла на улицу в надежде застать там какого-нибудь мальчишку, чтобы попросить зарезать курицу. Посмотрела вверх по улице, потом – вниз, но никого не увидела: все были на работе. Тогда она решила сходить к приболевшему родственнику Хаубану, который жил через два дома от нее. Хоть и в годах, наверняка не откажет, справится с курочкой. Старушка попыталась объяснить невестке, куда она собралась:
– Мужик искать пойду. Курица чик-чик! – сказала она, проведя ребром ладони по шее.
Прошло довольно много времени, пока старик Хаубан расправил больную ногу и с трудом поднялся с места. Открыв калитку, эти двое стали свидетелями страшной картины. Собака Актырнак на цепи захлебывалась лаем... Чуть подальше, у дровника, стояла Валя с безголовой курицей в одной руке и топором – в другой. Все ее лицо и руки были забрызганы кровью. На земле трепыхалась еще одна курочка с отрубленной головой. Рыжий петух стоял на навозной куче и истошно кудахтал, готовый защитить остальных кур.
– Ах-ах! Что ты сделала, килен?
– А че?
– Как так ты смогла?
– Пустяки... Я их всегда сама режу. Когда мать живая была, она делала то же самое!
– Нам ведь не можно! Мусульману нельзя!
– Ой, Господи! То нельзя, это нельзя... Что за дикие нравы?!.
Валя почистила кур и сварила бульон на ужин, но никто, кроме нее самой и Нурислама, не притронулся к еде... После этого случая Нурислам решил уехать из деревни вместе с женой.
– Мама, Вале трудно жить в деревне. Мы хотим уехать в город.
– Значит, жена для тебя дороже, чем мать и братья-сестры!
– Давай не будем ссориться! Мама, прости, но я не могу по-другому!
– Я даже не нагляделась на тебя, сынок!
– Мы будем приезжать в гости!
– Ладно, сынок, как видно, верно говорят: мать по сыну плачет, а сын куда подальше скачет!
В тот же день Нурислам с Валентиной уехали в город, ввергнув всю родню в недоумение.

* * *

Зайнап ждала Нурислама. С окончанием войны начали возвращаться домой фронтовики, и ее вера в скорую встречу с любимым крепла еще больше. Бывшие солдаты учились жить мирной жизнью, работали, восстанавливали хозяйства, старались обустроить быт своих семей. Зайнап считала себя засидевшейся в девушках, ведь уже ровесники Минислама и Зухры мечтают о семейной жизни... Девушка истосковалась по любимому, перед ее глазами всегда стояло улыбающееся лицо Нурислама. Днем она вспоминала его черные кудри, богатырский стан, а ночами видела во сне.
Вот и на днях Нурислам приснился ей. ...Как будто Зайнап собирала ягоды на склоне горы Карагас. Ягод видимо-невидимо! Земля словно устлана красным ковром! Она уже наполнила ведро. В это время на вершине горы появился Нурислам верхом на Акбузате. Нет, это был не Акбузат, а его Сокол! Он прискакал к девушке и с ходу подхватил ее за талию и посадил на коня перед собой. Ведро выпало из ее рук и покатилось вниз по склону, земля под ногами окрасилась в красный цвет... «Ай!» – Зайнап проснулась от своего крика и не сразу поняла, что это был сон. Сердце колотилось, как у скаковой лошади. Неужели ей грозит какая-то потеря? Что еще уготовила ей судьба?
Говорят, что бывает сон в руку. Так оно и получилось – через несколько дней деревню облетела новость:
– Нурислам вернулся...
– Приехал с женой...
– Говорят, что жена то ли русская, то ли немка...
Зайнап поникла от горя. Все надежды растаяли, любовь угасла, не успев расцвести, а ее мечты, в течение многих лет взлелеянные в глубине души, разбиты вдребезги. Как дальше жить? Откуда взять силы? Покончить с собой? Нет! Она не может причинить матери такое горе, каково ей будет остаться совсем одной?
Девушка с головой ушла в работу. Ей казалось, что без работы сердце разорвется от боли. Бессонные ночи старалась украсить чтением. После составления планов работы на предстоящий учебный год садилась за книги. Иногда засиживалась до рассвета и бежала на работу, даже не ложась спать. Дни проходили в школе, а после уроков как агитатор читала лекции перед доярками на ферме, выступала перед комбайнерами и трактористами, успевала побывать и на зернотоку, организовывать школьные праздники. Но вечерами и долгими ночами не находила себе места. Об этом знала только сама девушка, а чуткое сердце матери догадывалось.

* * *

Наступила осень. Сельчане прикладывали все силы, чтобы собрать урожай без потерь. Руководство колхоза обратилось за помощью к школьникам. Фахрислам, который с большим желанием каждый день трудился вместе с друзьями, вдруг перестал выходить на работу. А директор школы требовал, чтобы ходили все ученики. Как классный руководитель, Зайнап была вынуждена отправиться к мальчику домой, чтобы узнать, что с ним случилось. Немного передохнув после работы на току, Зайнап направилась к дому Асмы, где жила и молодая семья Нурислама. Во дворе никого не было, никто не появился и на громкий лай собаки. Оглядевшись вокруг, девушка постучала в дверь. Она уже хотела взяться за ручку двери, но она вдруг открылась сама и перед ней появился... Нурислам.
– Здравствуй... Здравствуйте!
Зайнап быстро спрятала руку за спину.
– Зайнап!? Здравствуй, Зайнап!
Нурислам был взволнован, его голос дрогнул. А Зайнап собрала все силы, чтобы не расплакаться, и заговорила громче:
– Фахрислам... не вышел на работу... что... с ним? – с трудом закончила она.
– Ба, что ты, как чужая, стоишь на пороге, Зайнап? Проходи в дом! – голос Асмы прервал неловкое положение. – Проходи, пошли в дом! Да, Фахрислам внезапно заболел, температура высокая. Я предлагала вызвать доктора, а жена Нурислама сказала, что у него горло больное, и она сама его вылечит.
Только тогда Зайнап увидела Валю, сидящую на краешке полатей и отметила про себя, что не такая уж она и красавица. Женщина, с интересом наблюдающая за посетительницей, с искренней улыбкой ответила на все вопросы Зайнап, заданные по-русски.
– Теперь ее имя – Валима... – вставила Асма, представляя невестку. А сама с восхищением поглядывала на Зайнап – какая была бы пара для ее сына!
Зайнап вышла из дома, где живет Нурислам, пошла по улице, здоровалась с односельчанами, идущими навстречу, спрятав все свои чувства глубоко в сердце. И только когда пришла домой и убедилась, что там никого нет, дала волю слезам...
После этого случая Зайнап долго ходила сама не своя. И тут как раз ее вызвал к себе заведующий отделом образования района.
– Сестренка! Тебе надо учиться! Не собираешься же ты всю жизнь ходить с семиклассным образованием!
Зайнап засомневалась:
– Как я маму оставлю одну?
– Я понимаю тебя – будешь учиться заочно и продолжать работать!
– Уж и не знаю... – ответила девушка неопределенно.
– А чего тут знать? Дадим комнату в общежитии, перевезешь и маму.
Когда Зайнап рассказала об этом матери, Зарифа не стала противиться желанию дочери. Даже почти не сомневалась, уезжать или не уезжать из мест, где все постоянно напоминало о смерти единственного сына и мужа. За пару дней собрали самое необходимое, погрузили кое-какую мебель в кузов машины, присланной из РОНО, заперли дверь и выехали из деревни, оставив ключ соседям и попросив их присмотреть за домом.
Городская среда помогла Зайнап немного забыться. Чувства к Нурисламу поутихли, хотя не прошли окончательно. Тем не менее, девушка не спешила замуж, не желая изменить чистой своей любви. Заметив ее активность и трудолюбие, Зайнап стали выдвигать на более ответственные работы – избрали депутатом районного Совета, приняли в партию, ей даже посчастливилось поехать в Москву в качестве делегата съезда.

* * *

Счастливая судьба свела и Минислама с Зухрой. После окончания войны парень оставил шахту и вернулся в деревню окрепшим, постройневшим – настоящим мужчиной. Ему доверили новый трактор, прибывший в колхоз. Работящий парень, у которого все горело в руках, нравился и родителям Зухры. Когда он прислал сватов, они тут же согласились выдать ее за Минислама.
Родственники с обеих сторон, дружно собравшись, заложили фундамент и поставили сруб. А с осени молодая семья переехала в новый дом. Друг за другом появились на свет сыновья и дочери. Зухра оказалась проворной, трудолюбивой женщиной, как говорят в народе, могла разжечь костер даже на снегу. У нее ничего не пропадало даром: на столе всегда были сметана, масло, курут и творог. Крутилась по дому как юла, ставила закваску из хмеля и пекла вкусный пышный хлеб. Любила рукодельничать, при необходимости могла сшить на машинке любую одежду. А кто хоть раз слышал ее пение, те навсегда влюблялись в ее голос, певучую душу. Минислам играл на гармони, а Зухра заливалась соловьем! Их любовь, видно, зародилась на небесах по благословению самого Всевышнего. Сыновья, смуглые красавцы, были похожи на отца, а светлолицые дочери пошли в мать. В их гостеприимном доме всегда было уютно и тепло, с лиц влюбленной пары не сходила счастливая улыбка. Добродушная, приветливая Зухра почитала свекровь как родную мать. С искренним радушием принимали в этом доме и всех родственников, знакомых и друзей, как самых дорогих гостей.
Отец сложил голову на поле брани, старший брат Нурислам переехал в город, поэтому Минислам принял на себя огромную ответственность – стал главной опорой матери, надежной поддержкой для младших братьев Гайнислама и Фахрислама. И жили Ыласыновы одной большой и дружной семьей. Беспокоила Минислама лишь судьба старшего брата. Если бы Нурислам остался в деревне, жили бы, поддерживая друг друга как советом, так и делом. Ведь даже дедушка Хаджгали не представлял будущее любимого внука в отрыве от родной деревни. Видно, верно говорят, что бесы смеются над намерениями людей: «Давай, давай, мечтай, человеческое дитя! Ты еще не знаешь, что тебя ждет завтра!»

* * *

Нурислам и Валентина-Валима приехали в город и первое время жили в бараке, позже построили дом на окраине города и переехали туда. Нурислам устроился на работу в только что открытую шахту. Валя начала работать медсестрой в городской больнице. Со стороны казалось, что все у них в порядке. Ходили на работу, возвращались домой, не замечая течения времени в круговерти домашних забот. Подрастали друг за другом дети Минислама и Зухры, огласился детскими голосами и дом Гайнислама. Даже дочь младшего брата Фахрислама уже собирается в школу. А вот у Нурислама с Валей детей не было. Врачи разных уровней только руками разводили от бессилия. Тогда Валя поделилась с мужем своими мыслями:
– Давай, Нурислам, попросим отдать нам... Миляушу, третью дочь Минислама и Зухры. Они же молодые, еще народят. Наверное, согласятся, если ты попросишь... Мы бы растили ее как свою.
Приехав в деревню пару месяцев назад, Валя с удивлением обратила внимание, что голубоглазая Миляуша, подрастая, стала походить на украинку. Она не сторонилась незнакомых людей – позовешь ее, и она тут же садилась на колени к гостю. Именно тогда Валя прощупала почву. Они привезли петушки, пряники и другие сладости всем детям Зухры и Минислама. Детишки хвастались друг перед другом гостинцами. Хоть считать и не умели, малыши обратили внимание, что у Миляуши сладостей оказалось побольше, и стали просить ее поделиться с ними. Валя обратилась к Миляуше:
– У тебя хотят отнять сладости? А давай, ты станешь моей дочкой! Я куплю тебе мно-ого конфет и шоколадок! Куплю красивые платья, сандалии! Пойдешь в дочки к нам с дедушкой Нурисламом?
Какой ребенок упустит возможность вдоволь наесться сладостей.
– Да! Пойду!
– Поедешь с нами в город?
– Поеду!
Сердце Вали заволновалось: Миляуша согласна! Эта мысль засела в ее душе и, как червь, стала грызть женщину изнутри, не давая покоя. Ни на секунду не сомневаясь в осуществлении своей мечты, Валентина уговорила Нурислама соорудить пристрой к дому: ведь для девочки понадобится отдельная комната. Нурислам знал, что жена никогда не отступит от задуманного и добьется желаемого, поэтому в выходной день съездил куда надо, договорился о трехстенном срубе, нашел и доски для потолка и полов. Наняли мастеров и в скором времени поставили пристрой, покрыли и крышу.
Получив зарплату, Валя отправилась по магазинам в поисках отделочных материалов. Она нашла то, что хотела – обои со звездами на голубом, как глаза Миляуши, небе и обклеила комнату. Повесила на окно бирюзовые занавески, застелила пол дорогим ковром. Заказала мебель, подходящую для девочек, купила даже куклу со светлыми волосами, о какой сама мечтала в детстве, и огромного, мягкого белого медвежонка. Она помнила, как сама в детстве всегда хотела иметь отдельную комнату в отчем доме. Ее дочурка не будет нуждаться ни в чем, Валя будет одевать ее как куколку. Обычно она все выходные крутилась на кухне, а тут обошла все детские магазины, купила платья в цветочек, красивые ленты и бантики, всякую одежду, начиная с пижамы для сна до плаща и пальто, и повесила их в шифоньере детской комнаты.
Все! Комната готова, осталось только привезти Миляушу. Минислам и Зухра, наверняка, согласятся, ведь у них и без нее детей много. А Миляушу они готовы забрать хоть сегодня!
Нурислам, конечно, немного сомневался в нравственной стороне предложения жены, но она очень настаивала, и он вынужден был согласиться. И в один из выходных вдвоем поехали в деревню. Минислам и Зухра радушно приняли брата и сноху, приехавших с подарками и гостинцами. Затопили баню, приготовили ужин. Гости напарились в жарко натопленной бане, поели вкусного бишбармака, приготовленного Зухрой. Потом на столе появился большой медный самовар, пышущий паром. Напившись ароматного чая с душицей, Нурислам прочистил горло и начал говорить:
– Минислам, братишка, Зухра килен! Мы с Валей одиннадцать лет живем вместе, а детей все нет. Не хотим брать на воспитание постороннего ребенка, боимся, что не сможем принять чужую кровь. Неспроста ведь говорят: сколько волка ни корми, все в лес смотрит. Пожалуйста, ...отдайте нам Миляушу. Мы будем любить и лелеять ее. Миляуше будет нетрудно привыкнуть к нам, ей же всего пять лет. Валя найдет в ней утешение... Мы позволим вам видеться с ней, будете приезжать к нам, а мы будем привозить ее в деревню на праздники и каникулы.
Зухра краешком глаза посмотрела на Минислама. Лицо мужа побледнело, чуть дернулся правый глаз. В комнате повисла гнетущая тишина. Все ждали, что же будет дальше. Тут Минислам резко вскочил на ноги:
– Брат, ты шутишь или говоришь серьезно? Как вы могли додуматься до такого? Считаете мою дочь козленком, котенком или щенком? Как это? Если у нас много детей, вы думаете, что кто-то из них лишний?! У нас нет лишних детей! Попробуйте укусить себе любой палец, какой из них не болит? Все болят. Больше ни слова об этом! Я все сказал.
Тут расплакалась Валя:
– Минислам, дорогой, пожалуйста, отдай нам ее, она так на украиночку похожа, голубоглазая, светловолосая! Мы ее Мариной назовем.
– Вон из моего дома! Уезжайте! Я не хочу больше говорить с вами об этом, даже видеть вас не хочу! Детей у нас много, но никто из них не голодает. Они накормлены, одеты-обуты, веселы и довольны. Ребенок – плоть от плоти родителей! Если уж Зухре хватило сил выносить их в себе, вместе мы подавно в силах вырастить их. У нас нет лишних детей. Хотя, кому я рассказываю об этом, вы же все равно ничего не поймете!
Не в силах далее терпеть все это, Минислам резко махнул рукой, нервно сорвался с места и вышел из дома, хлопнув дверью. И гостям ничего не осталось, как собраться и уехать домой.
С того дня между родными пробежала черная кошка. Валентина стала проявлять откровенную враждебность к родственникам Нурислама, искала огрехи в любом их деле или слове. Если поначалу они время от времени ездили в деревню, то теперь встречи прекратились. Говорят, только гора с горой не сходятся, а людям приходится изредка пересекаться. Вот и семьи Нурислама и Минислама иногда встречались где-нибудь в гостях. В таких случаях Валя искала причину для ссоры. Стоило затянуть за столом башкирские песни, как Валя вспыхивала и начинала беситься:
– Опять завыли, воют и воют!
Если хозяева готовили бишбармак, она в рот его не брала:
– Когда вы перестанете варить свой суп с квадратиками? Кто же в наше время ест деревянной ложкой и руками сует мясо другому в рот! Не буду я есть эту вашу стряпню!
А если порой сидящие за столом пытались сделать ей замечание, что нехорошо хаять стол хозяев и отказываться от приготовленных угощений, Валю просто нельзя было удержать, она входила в раж и начинала изрыгать ругательства. Постепенно родные перестали звать ее в гости, не стал ездить в родную деревню и Нурислам.
А Валя близко к дому не подпускала и других родственников Нурислама:
– Что за бесконечные сборища? Я не собираюсь устраивать застолья, чтобы угождать ораве твоих родственников! Чтобы и следа их не было в моем доме! Никого не хочу видеть!
Человек по имени «Нурислам» и вовсе исчез с лица земли, к нему накрепко прилипли прозвища «Коля, Николай». Валя несколько месяцев бранила Нурислама за то, что он съездил в деревню на похороны матери. И вообще, все свои несчастья она связывала с именем Асмы – мол, свекровь сразу невзлюбила ее, мечтала женить сына на башкирочке. «Старая стерва прокляла меня, из-за этого у нас нет детей!» – осыпала она ругательствами безвинную Асму.
Родственников Нурислама она полностью отвадила от своего дома. И не только их – переступить их порог не смели и знакомые, соседи из числа башкир. Валентина, которая уже немного научилась общаться по-башкирски, перешла исключительно на русский язык.
Что же происходит с Валей? Нечистый, что ли, ее подменил? Ведь она была готова следовать за Нурисламом хоть на край света, даже стать второй его женой. Сменила веру, согласилась, чтобы ее называли Валимой! Может быть, Всевышний обрек Нурислама на такую судьбу в наказание за измену первой любви к Зайнап и за женитьбу на Вале?
Зайнап! Это имя всегда жило в душе Нурислама. У него все внутри переворачивалось, когда представлял себе нежную улыбку Зайнап, ее ласковые глаза. Нурислам мучительно искал ответы на тысячи вопросов, роящиеся в голове. Стоило ему вспомнить чернобровую Зайнап, и сердце начинало бешено колотиться, словно ему было тесно в груди.

Перевод с башкирского языка
Гульфиры ГАСКАРОВОЙ.