В его поэзии шепот степи и голос предков (К 85-летию Кадима Аралбая)

Становление творческой личности

 Кадим Аралбай занимает заметное место в современной башкирской литературе. Его первые стихи увидели свет еще в середине 60-х годов ХХ века. За более шести с лишним десятилетий напряженной творческой работы он создал внушительное литературное наследие: это свыше тридцати поэм, два десятка сборника стихов, а также публицистика, научные исследования по башкирскому фольклору. Каждая из его книг по-своему раскрывает грани его богатого художественного мира. Среди них – «Утлы кисеүҙәр» («Огненные переправы», 1975), «Батыр яраhы» («Рана батыра», 1980), «Аҡ тирмә» («Белая юрта», 1982), «Гонец» (1983), «Һөйөүем йондоҙо» («Звезда любви, 1986), «Әле hүң тугел» («Пока не поздно», 1989), «Мәслихәт» («Добро», 1991), «Рух яҙыуы» («Письмена духов», 1995), «Тау эйәhе» («Хозяин горы», 1996), «Аҡ тирмәләр иле» («Страна белых юрт», 1996), «Таналыҡ тауышы» («Голос Таналыка», 2000), «Һандуғас һәм ҡылыс» («Соловей и сабля», 2004), «Ҡаратау тотҡоно» («Узник Каратау», 2007), «Һайланма әҫәрҙәр» («Избранные произведения», 2010, 2011), «Йыр йылыһы» («Песня – жар души», 2016), «Тамырҙар һәм олон» («Корни и крона», 2021),«Седые ковыли» (2025) и др. Многие его стихи и поэмы переведены на русский, татарский, казахский, алтайский, чувашский, турецкий и другие языки.

Творчество Кадима Аралбая отличается глубиной мысли, гражданской ответственностью и вниманием к духовному миру человека. Каждое произведение поэта посвящено важным темам времени: национальной памяти, нравственным ценностям, судьбе народа, ответственности личности перед обществом и будущими поколениями и др. Главная особенность его поэзии – умение говорить о серьезных и актуальных вопросах выразительным художественным языком. В произведениях поэта чувствуется искренняя любовь к родной земле, уважение к истории и культуре своего народа. Он не просто описывает события или переживания, а стремится пробудить в читателе размышления, чувства сопричастности и духовного долга. Стихи и поэмы Кадима Аралбая привлекают читателей остротой тематики и оригинальностью поэтических находок. Его образы яркие и запоминающиеся, а строки наполнены внутренней энергией и глубоким смыслом. Особое место в творчестве Кадима Аралбая занимают морально-этические вопросы. Автор размышляет о добре и зле, чести и совести, верности традициям и необходимости сохранять человеческое достоинство в любых обстоятельствах. Эти темы делают его поэзию не только художественно значимой, но и воспитательной. Благодаря этому произведения поэта получили любовь и признание широкого круга читателей. Его произведения ценят за честность, эмоциональную силу и верность высоким нравственным идеалам.

Кадим Аралбай – личность сильной воли и большого жизненного опыта. Его характер формировался в суровых условиях: детство, пришедшееся на тяжелые военные и послевоенные годы, самоотверженный труд матери, раннее понимание ответственности и цены хлеба. Важными этапами его становления стали армейская служба, учеба в университете, педагогическая деятельность, учеба в аспирантуре Института истории, языка и литературы, работа в редакции журнала «Агидель», годы службы в органах Башкирского Обкома КПСС, в аппарате правления Союза писателей Башкортостана, в руководстве Башкирского книжного издательства, Башкирского народного центра «Урал» и Исполкома Всемирного Курултая башкир. Все это стало для него настоящей школой гражданственности, духовной закалки и преданности своему народу. Именно его трудолюбие, острый ум, поэтический талант, богатый жизненный путь и стремление всегда идти вперед, не боясь трудностей, помогли Кадиму Аралбаю сформироваться как яркая творческая личность, занять достойное место в литературной жизни и внести свой вклад в развитие национальной и российской поэзии.

Много можно рассказать об этом удивительном человеке, самобытном поэте, чья биография, словно с первых дней была пронизана глубоким смыслом. Кадим Аралбай родился 1 сентября 1941 года в Хайбуллинском районе Башкирской АССР, в деревне Танатар (что в переводе на русский означает «Наступит рассвет»). Само название его родной деревни звучит как тихое пророчество – вся философия народного мироощущения: за темной ночью непременно приходит утро, за испытаниями – надежда. И поэтический путь Кадима Аралбая стал именно таким рассветом: он умел говорить о трудном без надрыва, а в самых горьких темах находить тот самый свет, который не дает человеку сломаться. Степные просторы, тишина рассветов и сама земля, стали нравственной почвой, на которой выросла его лирика – прямая, честная, не терпящая фальши. Но корни его поэтического дара уходят еще глубже – в семейную историю. Это особенно ярко раскрывается в поэме «Гонец», где поэт напрямую говорит о преемственности таланта:

Дед по отцу – был необыкновенным:

Он был курьер, мой дед Габдулкадир.

И был еще поэтом он, сэсэном,

Как говорят у нас, среди башкир…

В этих строках – не просто воспоминание о близком человеке, а признание что, поэтическое мастерство, или сэсэнлек (сказительство), передалось ему по наследству.

Отец Кадима Аралбая – Абдулгалим Мурзагалиевич одним из первых в деревне ушел на войну в июле 1941 года. И уже в декабре того же года семья получила страшную весть с фронта – «Пропал без вести». Образ отца – того самого идеала, который маленький Кадим воссоздавал в мыслях, собирая его по рассказам матери, звучит в его стихотворении «Огненные переправы»:

Отец мой, в мыслях я леплю твой образ,

Таким, как мать рассказывала мне.

С косой в руках.

В движеньях стать и бодрость.

Ты косишь так – с двоими наравне…

Для Кадима Абдулгалимовича его отец – воин на вечном посту, а сам поэт ощущает себя его преемником. Отсюда в стихах – твердая убежденность: принять эстафету и нести долг дальше. Это чувство ярко звучит в строках:

Испытывает время:

Готова ли смена,

Будто на поверке сыновей своих…

В этих строках – и тревога эпохи, и проверка на прочность: время словно смотрит, достойны ли сыновья наследиям предков? Образ «вечного поста» у Кадима Аралбая – нравственная установка: быть на страже земли, традиций и памяти.

 

Мать – символ завораживающей доброты и чистоты

 Все тяготы и лишения суровых военных и послевоенных лет легли на плечи его матери – Фархиямал Рахматулловны и страшего брата Ражапа. Особенно пронзительно эта тема звучит в стихотворении «На головушку взвалив…», где поэт с болью и благодарностью рисует образ матери, несущей непомерную ношу:

Тяжелую ношу несла моя мать –

На голову груз положив – в путь далекий,

Не переставала людей удивлять,

Взвалив на себя так объемно и много...

Восточная женщина, все претерпев,

Ты счастья ждала, разбивая в кровь ноги,

А шестеро деток в дому нараспев

Тебе поверяли стихи и уроки...

В других произведениях Кадима Аралбая звучит уже не только память о тяготах, но и великая сыновья любовь, тихая благодарность и уважение к матери. Мать – символ завораживающей доброты и чистоты. Через многие его строки проходит этот светлый ракурс, и в нем только искреннее, почти детское желание припасть к истоку добра:

Всю жизнь любила мама

Родники очищать.

Из твоих родников, мама,

Хочется воды глоток.

Еще один образец этих мотивов – строки, исполненные покаянной нежности:

Прости, мама, бывало иногда,

Тебя я забывал в суете дня.

Твоя светлая тень только чистому, доброму,

Призывает меня.

В них – тихая исповедь взрослого сына, который понимает, что настоящая связь с матерью не в ежедневных словах, а в том, что ее тень, ее нравственный свет продолжают вести по жизни. Даже в суете дней память о ней становится внутренним компасом, призывом к доброму и чистому. Образ матери в поэзии Кадима Аралбая наделен особой глубиной: в нем воплощены нравственная чистота и сила, способная исцелять душевные раны и утверждать вечные духовные ценности. Так, стихотворение «Домашний чай» звучит как целительный бальзам – оно бережно врачует душу читателя:

Я в свертке хранил до заветной поры

Сокровища мамины – чайные листья,

А с ними – величье Мамбета горы

И травы лугов Таналыка пречистых!...

Здесь – сила земли и дыханье ее,

Здесь мама, природы собрав скоротечность,

Добавила в сверток искусство свое

И память земли, ее мудрость и вечность…

Поэтические строки о матери не просто трогают сердце: они пробуждают в современнике доброту, порядочность и чуткость, становясь нравственным ориентиром.

Корни рода Аралбаевых уходят в бескрайние ковыльные степи – именно там формировался внутренний мир будущего поэта. В детстве маленький Кадим с замиранием сердца подолгу завороженно слушал рассказы стариков о тайнах родной природы, о древних курганах, традициях, старинных преданиях и легендах. Эти живые уроки стали для него настоящей школой народной мудрости – и позже отозвались в его стихах и поэмах глубокой связью с родной землей и памятью предков.

Образ Матери-Земли – один из главных в поэзии Кадима Аралбая. Он многогранен и раскрывается в разных масштабах: то, как родная ковыльная степь, то, как величественный Урал, то, как весь Башкортостан, а порой – как необъятная Россия. В этих воплощениях чувствуется не просто привязанность к месту, а глубокое, почти священное единение с родной землей.

О своей малой родине, Хайбуллинском районе, поэт говорит с гордостью и трепетом:

Ширь степей, полей просторы –

Взором все не охватить!

На таких просторах впору

Государство разместить…

Мы с землею слиты крепко,

Потому щедры душой.

Ты достался нам от предков,

Хайбуллинский край родной!

В этих строках – и восхищение размахом родной земли, и осознание глубокой связи с ней: человек здесь вырастает щедрым, потому что с детства чувствует себя частью этого великого простора. А фраза «ты достался нам от предков» подчеркивает еще и нравственную ответственность – хранить и беречь доставшееся наследие.

 

Истоки поэтической мудрости

 Кадим Аралбай неразрывно связан со своей малой родиной – он истинный сын ковыльных степей. В его поэзии степь предстает во всем многообразии красок и настроений: то убаюкивает своей тихой мелодией, то дарит светлую радость, то навевает легкую грусть, а порой пробуждает в душе поэта тревогу и зовет к борьбе, вдохновляя на новые свершения. Именно в этом живом, многоликом образе степи раскрывается вершина его творчества – глубокая, трепетная связь с родной землей.

Хайбуллинские просторы в поэзии Кадима Аралбая – это земля предков, степь, родная деревня Танатар, реки Таналык, Сакмара. Через них поэт говорит о глубинной связи с родной степью и историей своего народа. В его строках звучит искреннее, сыновнее чувство – ни одни, даже самые величественные, реки и моря не могут сравниться с родной рекой Таналык:

…Немало видел я земель,

Рек и морей в пути открытом.

Но как бы ни были они

Величественны, все – не ровня

Тебе, мой Таналык…

Прими в который раз привет сыновний!

Тяга к берегам Сакмары – это тоже зов памяти:

На берега Сакмары тянет вновь –

Напоминает мне мой Таналык!

Историю народа моего

Среди камней прибрежных я постиг!

В этих строках – не только любовь к малой родине, но и путь постижения национальной истории: она открывается поэту в знакомых с детства пейзажах, в камнях на берегу, в течении реки. Так природа становится хранительницей памяти, а любовь к родной земле – основой нравственного чувства.

Мотивы возвращения к истокам, память о деревне и предках встречаются в одном из ключевых произведений Кадима Аралбая – поэме «Белая юрта». В ней соединены фольклорные и эпические традиции с острой социальной проблематикой. Там степь и ковыль являются носителями родовой памяти, а пейзаж – способом говорить о судьбе народа. Поэт сталкивает образ прежней, живой деревни с ее нынешним запустением. Этот контраст усиливает драматизм и делает поэму похожей на баит, в котором оплакивают утрату. В башкирской культуре юрта – это не просто жилище, а образ родного дома, рода, связи поколений. Белый цвет усиливает смысл: он отсылает к чистоте, священности, к идее сохранения традиций. У Кадима Аралбая «белая юрта» становится символом уходящего уклада жизни: она воплощает память о родной деревне Танатар, о коллективной общности, которая постепенно исчезает. Поэт говорит о «бесперспективных» деревнях и о том, как вместе с ними рушится чувство принадлежности к земле и роду. Эта тема звучит как личная и одновременно как общенародная трагедия. В тексте имеются устойчивые для башкирского фольклора образы: родная земля, степь, колодец (как символ живой памяти и чистоты), заброшенное кладбище (знак утраты связи с предками). Эти детали работают как фольклорные коды: они сразу вызывают у читателя нужный эмоциональный отклик. Поэма звучит как сказание: в ней есть масштабность взгляда, обобщения, характерные для кубаиров и эпоса. Поэт как будто не просто рассказывает историю одной деревни, а ведет повествование о судьбе целого народа. В поэме слышится песенная интонация, повторы и параллелизмы, характерные для устно-поэтического творчества. Благодаря этому текст воспринимается не как сухая публицистика, а как живая речь, близкая к народной песне. Важная линия поэмы – разговор о том, что должно остаться в наследство: не материальные вещи, а чувство долга перед землей, уважение к предкам, умение хранить память.

Башкортостан – край белых юрт заветный…

Деревня Танатар – одна из юрт.

Когда представлю ее образ светлый,

Щемящей болью сдавливает грудь.

Деревня милая!

Теперь твое названье

Осталось только в паспортной строке;

Из справочников правнуки узнают:

Была такая в прошлом далеке…

Творчество Кадима Аралбая – это не просто поэзия, а особый способ осмысления связи человека с родной землей. В его лирике фольклорные мотивы перестают быть лишь отголосками традиции – они становятся смысловым стержнем, на котором держится художественный мир поэта. Центральное место в этой поэтической системе занимает образ Матери-Земли. Он не сводится к метафоре или красивому обороту: у Кадима Аралбая этот образ задает саму тональность произведений, наполняя их глубинным ощущением исторической и духовной преемственности. Поэт последовательно наделяет природу способностью чувствовать и сопереживать: степь, отдельные, почти сокровенные уголки родного края – вроде истоков реки Таналыка, ковыль, полынь – превращаются в живых свидетелей человеческих судеб. Особенно выразительно эта поэтика проявляется в его стихах «Ковыли» и «Юшан», которые наполнены глубокими философскими и лирическими размышлениями о связи человека с родной землей, об исторической памяти и о том, как степь является немым свидетелем и хранителем человеческих судеб. Седой ковыль и горькая полынь здесь уподоблены древнему сказанию – словно сама природа хранит и передает память поколений. А земля предстает не просто как пространство, а как вечная, бессмертная сила, которая держит на себе груз времени и одновременно дает опору тем, кто ищет свои корни.

Ковыль, ковыль!

Земли любовь и песнь,

Ты как легенда, древнее сказанье.

Но почему я молодею здесь,

Среди этого седого колыханья?

Колюч и нежен, бел и серебрист,

Ты не поляжешь под смертельным ветром.

В своей любви перед народом чист –

Сравню народ свой с ковылем бессмертным…

Седой ковыль колышется во сне.

Все впереди: и беды и печали,

И я стою у юности в начале,

И юность нескончаема во мне,

Как ветер волн ковыльных нескончаем!

В стихотворении «Юшан» степь выполняет функцию высшего суда и вечности. Она переживает отдельных людей, но сохраняет их суть. Те, кто умер за свободу, кто прошел через кандальный звон и кровавый путь, не исчезают бесследно – они становятся частью самой земли, ее «дивной горечи», ее силы и любви. Эти стихи – реквием и гимн одновременно. Это реквием по всем, кто сложил свою голову в уральских степях, чьи кости лежат в земле, чьи голоса слышатся в мареве и ветре. И это гимн родной земле, которая обладает колоссальной способностью к состраданию, памяти и духовному возрождению.

Краса змели – юшан, полынь степная,

Разливом шелка белого легла...

Краса степная,

Откуда горечь дивная в тебе?

Не тот ли вкус имеет и родная

Земля моя, одна в моей судьбе?

И отвечаешь ты:

– Вкус мой горек

От предков, проливавших пот и кровь

На землю, что вовек не знала трусов,

Вдыхая в смелых силу и любовь.

Я повидала на земле той лиха,

Людских судеб меня сминала мгла.

Над ними колыхаясь тихо-тихо,

Старалась их утешить, как могла.

А сколько вздохов слышала последних!

И мнилось мне: то гибнет мой Урал.

Но возрождал опять меня победный

Клич тех, кто за свободу умирал.

А разве позабыть мне звон кандальный

И поступь окровавленных ступней,

И голос надо мной исповедальный –

Сэсэна голос в мареве степей?

Но знала я: коль не вернется сам он,

Останется та песня вековать,

А это значит – из того же стана

Опять взовьется пламенная рать!

Такой подход позволяет Кадиму Аралбаю соединить личное и общее, частное воспоминание и национальный миф. Его лирика становится пространством диалога между прошлым и настоящим, между человеком и землей, которая помнит все. Именно эта способность превращать фольклорные символы в живые образы, и делает поэзию Кадима Аралбая особенно значимой для современного читателя: она напоминает о том, что связь с родной землей – это не абстракция, а глубоко личное чувство, питающее и укрепляющее человека.

 

Заветы доброй старины

 Кадим Аралбай не просто опирается на фольклорное наследие – он осознанно выстраивает диалог с ним, творчески переосмысляя традиционные формы. Ярким примером такого подхода стала книга «Письмена духов», в которую вошли разные жанры устно-поэтической культуры. В структуре поэтического сборника органично соседствуют стихи, песни, баиты, кубаиры, рубаи. Каждый из этих жанров несет свою смысловую нагрузку. Баиты, традиционно связанные с историческими и военными сюжетами, нередко окрашенными трагизмом, придают повествованию эпическую глубину и особую эмоциональную напряженность. Кубаиры – героико-эпические песни, степные сказания – вносят в текст дыхание народного эпоса, усиливая ощущение связи времен. Рубаи – один из древнейших и наиболее древнейших устойчивых жанров восточной поэтической традиции. В творчестве поэта эта классическая форма получает новое звучание: сохраняя связь с многовековой традицией, она наполняется современным философским содержанием. Цикл рубаи состоит из пяти разделов: «Честь», «Каноны», «Рассвет», «Назидание Байгаре», «Судьбой начертанные на лбу». В центре всего цикла находятся размышления поэта о судьбе народа, его исторической памяти, нравственных устоях и духовной ответственности перед прошлым и будущим. Соединяя старинные формы с современным поэтическим языком, Кадим Аралбай создает пространство, где прошлое не застывает в архаике, а продолжает жить и звучать по-новому. Именно в этом умении бережно работать с культурным наследием и одновременно придавать ему актуальное звучание еще одна из главных сильных сторон его творчества. Эта книга была высоко оценена профессиональным сообществом: в 1996 году за «Письмена духов» Кадим Аралбай был удостоен Государственной премии имени Салавата Юлаева. Награда стала признанием не только литературного мастерства поэта, но и его важного вклада в сохранение и развитие национальной поэтической традиции.

Для поэзии Кадима Аралбая особенно важно ощущение живой связи современности с историей. Стремление осмыслить сегодняшний день через призму исторического прошлого является одной из главных особенностей его творческой концепции. На протяжении всего своего пути поэт обращается к седой старине, к памяти предков, к истокам народного характера. Это, несомненно, связано с самой личностью автора: Кадим Аралбай – сын степей, человек, воспитанный природой, историей и духовной культурой родной земли. Неслучайно поэт тщательно изучил «Шежере Мамбет» историю его рода Мамбет племени Усерган и издал книгу, вернув народу значимую часть его духовного наследия. В его творчестве прошлое не существует отдельно от настоящего: оно становится основой для понимания современности, источником нравственной силы и художественного вдохновения.

Именно исследовательское осмысление связи времен придает произведениям Кадима Аралбая особое своеобразие. Наследие былых эпох в его поэзии естественно переходит в современность, создавая цельную картину народной памяти. В этом смысле показательной является поэма «Серый волк», где главный поэтический образ соотносится с названием рода и раскрывает глубокую связь человека, истории и национального самосознания.

Возвращаюсь к Сакмаре – к Волкам,

Волчий край тут, логово волков:

«Главный Волк»,

«Сакмарский Волк»,

«Волк Катралы»,

«Волк Назаргула»,

«Волк с Таналыка»…–

Вот каким родом были мы!

Разошлись, много нас на земле!

Волчица-мать привела всех сюда,

Преодолев расстояние с Алтая…

Эти строки напрямую перекликаются с древнейшими тотемическими представлениями башкир. Так, в преданиях племени Усерган зафиксирован сюжет о молодом охотнике, который на охоте встретил волчицу и хотел ее убить, но она оборачивается красивой девушкой; он приводит ее в кочевье и женится на ней. Но соплеменники прогоняют их, они уходят в глухие места и начинают жить вместе. От их брака рождается многочисленное потомство, давшее начало родовому подразделению «Бүреләр тоҡомо» («Род волков»). В настоящее время жители деревень Башбүре (Назаргулово) Кувандыкского района Оренбургской области и Һаҡмар бүреһе (Сакмар-Назаргулово) Хайбуллинского района Башкортостана связывают свое происхождение с этой легендой. Дополняет картину и устойчивый мотив башкирского фольклора – «Волк-путеводитель». В преданиях башкир их предки пришли на Урал «вслед за волком». Этот образ идеально ложится на поэтический мир Кадима Аралбая: в «Сером волке» путь вслед за тотемным зверем превращается в метафору поиска своей идентичности, возвращения к истокам.

 

Использование мифологичских символов

 В стихах Кадима Аралбая фольклорные мотивы играют большую роль – поэт не просто вдохновляется народным творчеством, а активно включает его элементы в свою художественную систему. Например, в поэме «Весенние вихри» отражены древние народные представления о природных явлениях. В тексте произведения есть строки, которые восходят к старинным поверьям, согласно которым вихрь представлялся злым таинственным одушевленным существом или проявлением нечистой силы.

Как злой рок,

Как надежду,

Как страх,

Старики сохранили в словах:

«Если нож свой

Сквозь вихрь ты метнешь,

То окрасится кровью твой нож!»

Черный вихрь был для всех силой злой,

Люди с ним выходили на бой

И пронзали копьем и стрелой…

Лишь затем обретали покой.

Такой мотив подчеркивает связь поэзии Кадима Аралбая с народной мифологией и фольклором. Поэт использует древнее поверье не только как художественную деталь, но и как способ показать мировосприятие предков, для которых природа была наполнена скрытыми смыслами, духами и таинственными силами. Благодаря этому образ весеннего вихря приобретает символическое значение: он соединяет реальное природное явление с мифологическим сознанием народа.

В стихотворении «Златовласая» описывается поэтический образ солнца – Златовласки, которая предстает как дева необыкновенной красоты, а ее золотые волосы символизируют солнечные лучи. Это классический пример антропоморфизма – наделения природных явлений человеческими чертами.

Солнце – дева-златовласка,

Стан пленительной красы

И чарующий, как сказка,

Дивный луч ее косы…

В основе этого образа лежат древнейшие воззрения людей – олицетворения небесных светил, когда солнце представлялось живым существом, способным чувствовать, действовать и взаимодействовать с миром. Данный образ удивительно созвучен башкирской мифологии, где солнце также предстает в женском облике. Стихотворение о златовласой деве-солнце находится в полной гармонии с древними башкирскими мифологическими представлениями, где солнце – это прекрасная дева (Ҡояш), а ее волосы – это солнечные лучи.

Кадим Аралбай органично вплетает эпических героев, мифы и исторические предания башкирского фольклора в свою поэзию, превращая древнее духовное наследие предков в живой мост, связывающий героическое прошлое народа с современностью. Например, обращаясь к башкирской народной легенде «Семь девушек», поэт создает одноименное произведение, в котором фольклорный сюжет получает глубокое нравственное звучание. Семь девушек изображаются не только как героини предания, но и как символы духовной чистоты, внутренней свободы и несгибаемого достоинства. Их трагическая судьба воспринимается как утверждение высокой человеческой нравственности, оказывающейся сильнее страха и внешнего принуждения.

…У воды семь угольков сияют,

Словно Етегэн сошел с небес…

Ваша стать, семь девушек, – бессмертна

Чистоты немеркнущей венец!

В стихах поэта встречается и образ волшебного мифического крылатого коня Акбузата из башкирских эпосов. В поэме «Гонец» поэтический образ Салавата Юлаева представлен на коне Акбузате.

И первый – Салават! Его очами

Даль пронзена.

Летит его Акбуз!...

Летит Акбуз через крутое время,

Мчит Салават – истории гонец.

Остра его стрела, надежно стремя,

Стучит свобода в тысячах сердец!

Свободы неизведанной посланник,

Ты вел людей к свободе Салават!

Народа угнетенного избранник,

Был Пугачу соратник ты и брат!

Приведенный фрагмент из поэмы представляет собой соединение исторической реальности и мифологической традиции. Поэт не просто описывает Салавата Юлаева, он возводит национального героя на уровень эпического батыра, сажая его на мифического крылатого коня Акбузата. В башкирском эпосе батыр – не просто воин, а защитник народа, носитель высшей справедливости. Урал-батыр сражался с силами зла, Салават Юлаев боролся за свободу угнетенного народа. Кадим Аралбай показывает, что Салават – наследник Урал-батыра, продолжатель его дела.

В стихотворении «Надписи на платках» Кадима Аралбая фигугирует персонаж из башкирского народного творчества мифический крылатый конь – тулпар.

Три платка в подарок сыну

Посылает мать с тоской...

На другом тулпар крылатый

Ею вышит со стараньем:

Сын поймет, что ехать надо, –

Истомилась в ожиданье.

В башкирской мифологии тулпар – это не просто конь, а существо, способное пробудить спящего героя, напомнить ему о его предназначении. В башкирской традиции тулпар часто выступает как знак судьбы, как существо, которое выбирает своего всадника. Тулпар – конь крылатый, способный летать между мирами. Он символизирует возвращение из далеких краев, преодоление расстояний. Мать вышивает его, надееясь, что сын скоро вернется домой, что крылатый конь принесет его обратно. Вышивая тулпара, она напоминает сыну о его истинном призвании, о том, что он – не просто человек, а батыр, чья судьба – в движении, в борьбе, в служении.

Таким образом, фольклор в художественной системе Кадима Аралбая не воспринимается как застывший музейный экспонат. Напротив, он становится живым инструментом поэтического мышления. Через язык народной культуры поэт говорит о современных нравственных и гражданских проблемах, утверждает преемственность поколений, сохраняет и передает духовные ценности народа.

В более поздних произведениях, в частности в сборнике «Голос Таналыка» и поэме «Последняя свадьба», Кадим Аралбай вновь обращается к рубаи. В этих четверостишиях поэт опирается на традиционные образные средства восточной поэтики, однако наполняет их современным философским содержанием. Рубаи становятся для него формой глубокого размышления о времени, человеке, судьбе народа и нравственных основах жизни. Особое место в творчестве Кадима Аралбая занимает работа с устно-поэтическими текстами. Поэт не ограничивается использованием готовых фольклорных форм, а обращается к ним как исследователь и хранитель народной памяти. Он изучает рукописные оригиналы шежере, занимается транскрипцией солдатских баитов и мунажатов времен первой мировой войны 1914-1916 гг. – религиозно-назидательных песнопений, тем самым возвращая в культурный оборот важные образцы духовного наследия.

Кадим Аралбай пришел в башкирскую литературу не как отстраненный созерцатель, а как человек, чувствующий пульс времени. В его стихах и поэмах живет напряженный разговор о самом важном: о нравственных основах жизни, о судьбе народа, о противоречиях времени. Поэт не уходит в отвлеченную лирику: он смело поднимает морально-этические и общественно-политические темы, придавая им художественную силу и убедительность. Особую ценность его поэзии придает сочетание гражданской смелости с тонкостью поэтического инструмента. Каждая строка у Кадима Аралбая выверена, а каждая находка – будь то образ, интонация или ритмический ход – работает на смысл. Именно поэтому его строки находят отклик в сердцах самых разных читателей и входят в круг любимых произведений. Сегодня имя Кадима Аралбая прочно вписано в историю башкирской литературы как голос, который умеет говорить о главном – просто, сильно и без пафоса. Его поэзия остается не только художественным явлением, но и нравственным ориентиром, побуждающим задуматься о вечном и важном.