Искушение везением

– У главного редактора толстого литературного журнала, известного писателя Юрия Горюхина высшее техническое образование – учеба в легендарном на тот момент Уфимском авиационном институте и диплом Московского технологического… Какая, кстати, была тема диплома?
– Ни за что не догадаетесь – «Вакуумная стиральная машина». А не догадаетесь потому, что в магазинах бытовой техники таких стиральных машин не найдете. Единственный аналог нашему проекту выпускали в Южной Корее, и у нас в стране их почти не продавали. Но улыбка судьбы: именно такую «стиралку» мне случайно предложили купить у знакомых другие знакомые, когда я в тридцать шесть лет отделился от родителей и стал жить самостоятельной, полной житейских хлопот и неожиданностей жизнью. Служила машинка верой и правдой весь свой положенный вакуумный срок.
Если вернуться к дипломному проекту, то до сих пор обидно за снятый на защите балл. Один член комиссии почему-то решил, что вакуум не будет прижимать крышку стиральной машины, и нужны дополнительные хитрые держатели. Как я не доказывал, что в экспериментальной модели крышка прижималась так, что не оторвешь, он упрямо стоял на своем. В итоге – «четверка» вместо «пятерки». С тех пор я побаиваюсь упертых и туповатых кандидатов наук, особенно когда они принимают ответственные решения.

– И каким образом в жизни разработчика вакуумной стиральной машины появилась литература в качестве профессии? Была ли в детстве мечта писать книги?
– Нет, в детстве я мечтал стать солдатом и милиционером, причем одновременно. А если серьезно, то литература появилась в жизни инженера-механика примерно так же, как она появилась в жизни врача Чехова или декана собора Святого Патрика Свифта. Никоим образом себя с ними не равняю, всего лишь говорю о метаморфозах судьбы. Думаю, почти у каждого более-менее начитанного человека появляется соблазн самому попробовать себя в качестве литератора, все по классике: количество переходит в качество. И начинаются: сначала дневниковые записи, потом рыхлые рассказы «вижу – пою», стишки о неразделенности чувств с девушками, которые об этих чувствах даже не подозревают, и, разумеется, о всеобщем мировом непонимании. Тут важно вовремя получить авторитетный щелчок по носу и, вздрогнув, решить для себя: дальше марать бумагу или вернуться к полкам с уже написанными до тебя книгами. Я, видимо, заупрямился, резко поменял профессию и вот сижу, интервью даю…

– Что такое Литинститут в конце девяностых – когда профессия «лит­работник» упала ниже плинтуса?
– Возможно, она упала позже, чем я стал учиться в Литературном институте им.А.М.Горького. Когда я поступал, был приличный конкурс. Девяностые в Москве познавал не через учебу или творчество, а через знаменитую литовскую общагу, находящуюся одновременно на Добролюбова 9/11 и Руставели 11. В первую сессию это было обычное советское общежитие. Во вторую сессию – какой-то шанхайский вокзал. Кого тут только не было: вьетнамцы жарят селедку, монголки растаскивают за волосы сцепившихся с китайцами киргизов, заблудившиеся пэтэушницы знакомятся со случайно забежавшими уркаганами и т.д. и т.п. В третью сессию – жесткий полицейский порядок, турникет, проход только по паспорту, обходы по этажам, неблагонадежные – на выход. В четвертую – опять тихий спокойный развитой социализм и далее по кругу.
А Литинститут в девяностые все так же продолжал давать классическое литературное образование, загружал головы студентам общечеловеческими ценностями. Профессора-то были все те же – идеалисты-бессребреники. На семинарах сбивали спесь со спесивых и помогали талантам шлифовать их необработанные «алмазы». Тут главное было попасть к настоящему вдумчивому мастеру, точнее, он должен был тебя отобрать в свою группу при приеме в институт. Мне повезло – я учился у замечательного писателя и педагога Николая Семеновича Евдокимова, которого, как и многих других замечательных профессионалов, несправедливо подзабыли.

– В начале нулевых ты стал финалистом сразу двух престижных премий – Белкина и Казакова, а потом отошел от премиального процесса. Потерял интерес?
– Не могу сказать, что я потерял интерес к процессу, скорее, процесс потерял ко мне интерес. Изменилась ситуация вокруг премий, их стало очень много, еще больше стало «профессиональных» кандидатов на эти премии. Все организаторы декларировали и продолжают декларировать героические поиски нового автора (желательно Гоголя), но на подиуме почему-то оказываются опять все те же персоналии. Раньше жаловались на маленькие призовые, сегодня вкаченные миллионы привлекают всеобщее внимание и, как миллионам и положено, вызывают нездоровый интерес даже у тех, кто последний раз брал перо на школьном сочинении, будят постоянные подозрения и вызывают обязательные усмешки: «Знаем-знаем кому, за что и кто с кем поделился!». Мы в журнале «Бельские просторы» знакомы с премиальным процессом изнутри, сами проводим литературные конкурсы, сами «раздаем слонов». Показателен пример нашего последнего конкурса короткого юмористического рассказа «Гоголь-моголь», где судили произведения и выставляли оценки сами авторы. Казалось бы, объективнее не придумаешь, но призовые места почему-то оказались не у самых лучших, а, скорее, у самых средних. Таков парадокс оценки конкурсантов друг другом – лучше недооценить, чем, не дай бог, переоценить.
Кстати, сегодня нет ни премии за лучшую повесть года имени Белкина, ни премии за лучший рассказ года имени Юрия Казакова – они были продуктом своего времени и исчезли вместе с тем временем. Наверное, и я из того времени, поэтому и не бегу «задрав штаны, за комсомолом»…

– Как сейчас, спустя четверть века, можно охарактеризовать вхождение в литературу тех, кто вырос в Советском Союзе, а потом строил жизнь уже при новой формации? До сих пор многие стенают: в СССР у писателя было то, было сё…
– Я член Союза писателей с 1999 года, Советский Союз к этому времени уже прекратил свое существование, поэтому судить о том, что в СССР у писателя было все, не могу, могу лишь пересказать воспоминания старших товарищей. По воспоминаниям, действительно было и то, и сё: квартиры получали, еще и дополнительная жилплощадь полагалась, дома творчества по всей стране стояли, гонорары… Помню, народный поэт Башкортостана Александр Филиппов рассказывал: «Перевели на башкирский язык и напечатали в журнале «Агидель» мой небольшой рассказ, так я на полученный гонорар пошел и двубортное зимнее пальто купил из верблюжьей шерсти!». Да, советская власть писателя не обижала, но ведь писатель был не просто инженер-механик, он был инженер человеческих душ, одного материального благополучия ему тогда было мало, ему нужна была осознанная необходимость – свобода. Почти все десять тысяч членов Союза писателей СССР в перестройку скандировали эту гегелевскую парадигму, но свобода и материальное благополучие, как гений и злодейство, две вещи несовместные – Пушкин сказал!
Конечно, поначалу самые хваткие и резвые сняли пенку на тектонической смене политических формаций. Сколько романов вышло миллионными тиражами, обогатились и пишущие на злобу дня писатели, и наследники репрессированных или эмигрировавших литераторов, а издательства!..
Но быстрые деньги быстро приходят и быстро уходят, что-то не видно среди сегодняшних богатеев ни писателей, ни издателей, сделавших состояния на книжном буме.

– Было искушение после учебы остаться в Москве?
– Да я, можно сказать, остался. После окончания Литинститута с годик поработал в нашем журнале «Бельские просторы» под руководством рано ушедшего Юрия Андрианова и перевелся в «Учительскую газету».
А почему насовсем в златоглавой не остался? Ну уж точно не потому, что Москва слезам не верит и беспощадна ко всем, кто пытается ее завоевать. В столице, после того как ты сходишь на Красную площадь, ГУМ, ЦУМ и Третьяковку, надо задать себе единственный вопрос: а что ты хочешь найти в этом городе? Набитый долларами бумажник? Так мне его несколько раз подбрасывали под ноги, главное не поднимать – потом с жуликами не рассчитаешься. Просто жить «окраина города – метро – работа – метро – магазин – метро – окраина города», раз в год приезжать домой на малую родину и, при встрече с одноклассниками, многозначительно поднимать нос: «Только что из Москвы, давно там живу, как тут у вас все провинциально...» Или, быть может, творческая реализация? Но, написав, к примеру, с десяток статей про августовский педсовет, ты либо настолько проникаешься темой, что решаешь: «Педагогика, любовь моя, я с тобой на всю жизнь!», либо собираешь чемодан и возвращаешься в свою «глушь, Саратов», чтобы с удивлением получить первое задание в местной газете – срочно написать про августовский педсовет.
Иногда мне кажется, я совершил ошибку и надо было, стиснув зубы, становиться столичным жителем, иногда... Тут недавно прилетела весточка из Москвы – из-за финансовых проблем «Учительская газета» прекратила свое существование окончательно. Как-то так.

– Еще студентом начать работать в первом в Башкортостане русскоязычном «толстяке» – это везение или искушение? Журнал ведь отнимает много сил, отвлекает от собственного творчества.
– Что лукавить – везение, конечно. Во-первых, до декабря 1998 года, когда я был принят на работу в отдел прозы, никакого русского литературного журнала в Уфе и в Башкортостане не существовало. Возможно, мы родились друг для друга – шучу, конечно. Во-вторых, это только кажется, что совмещать профессию для жизни и творчество для души легко. Предположим, вы днем крановщик или брокер, а вечером поэт-символист. Надолго вас хватит? Это миф, будто смена деятельности – сплошной отдых. У меня был знакомый брокер, так он после работы мог смотреть только самые незатейливые легенькие комедии, объясняя это тем, что за день открывая и закрывая миллионные позиции на деньги очень суровых клиентов, находится на таких нервах, что никаких дополнительных драм с трагедиями по телевизору не выдержал бы. Поэтому, если работаешь со словом, то лучше и творчество выбирать соответствующее. Хотя и тут есть свои проблемы: редактируя чужие тексты, особенно если они не очень качественные, назовем это так, мозг замыливается. После двух часов чтения текста малограмотного графомана обычный текст с согласованными предложениями начинает казаться талантливой прозой, и беда в том, что собственный – тоже.

– Ты не мечтал становиться главным редактором?
– Нет, не мечтал. Более того, считал эту должность вредной для творчества. Так и говорил коллегам, когда возникла моя кандидатура на место главного редактора: «Это же чиновничья должность – не пойду!». Мне убедительно вправили мозги: «То есть, хочешь пописывать свои рассказики, ухмыляться на оперативках, критиковать в курилке содержание журнала и ни за что не отвечать?» В общем, урезонили. Но еще долго, когда ночью мне снилось, что Юрий Анатольевич жив-здоров и продолжает руководить «Бельскими просторами», я так радовался, будто многопудовый мешок с плеч сбрасывал! Просыпался – и опять мешок на плечи...

– Журнал «Бельские просторы» в конце прошлого века и сегодня – есть разница?
– Тут представлены мои фотографии, в том числе те, что сняты в конце прошлого века и сегодняшние – есть разница? А по существу, отвечу собственными декларативными словами: литературный журнал – это зеркало литературного процесса. И готов добавить, может быть, грубую, но честную русскую пословицу: «Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива!» Слава богу, лицо нашего регионального литпроцесса не было кривым ни тогда, ни сегодня, но оно, очевидно, разное. Даже по представленным в журнале «Бельские просторы» жанрам видно, что в начале двухтысячных было много неплохой прозы, потом вдруг появилась любопытная публицистика, примерно с 2010-го был взрыв уфимской поэзии, сейчас образовался некий поэтический штиль, но вдруг один за другим появляются большие романы про совсем недавнее наше прошлое.
Литературный организм не может быть ни плохим, ни хорошим – он либо жив, либо нам совсем грустно. Я считаю, наш литературный «организм» жив, а раз жив, то будем живы и мы.

– Какое твое произведение тебе интереснее как читателю?
– Не так давно мне казалось, что я, как читатель, к себе-писателю отношусь иначе, чем к другим писателям. А к другим писателям я-читатель отношусь следующим образом: не пытайтесь перечитывать произведения, полюбившиеся вам в детстве, вы подвергаетесь опасности сильно разочароваться. У меня такие разочарования сплошь и рядом. Но про свои тексты я думал: раз я получил диплом Белкинской премии за повесть «Встречное движение», значит, она создана на века и можно ею гордиться до самой доски почета на фасаде дома по месту прописки. На днях открываю свою повесть и понимаю, что там не дописал, здесь не ту реплику поставил, некоторые главы нужно уменьшить, другие увеличить, в общем, все надо переписать! Поэтому сегодня я считаю, что самое интересное для меня мое произведение – последний и самый крупный роман «Шофер Тоня и Михсергеич Советского Союза». Это толстенный опус в шестьсот тридцать страниц с подробными комментариями про простую водительницу троллейбуса Антонину, переживающую вместе с другими простыми жителями города Уфы перестроечное лихолетье Михаила Сергеевича.

– В журнале «Бельские просторы» публиковались твои путевые заметки. Что для тебя значит дорога? Как в твоей личности сосуществуют путешественник и домосед?
– С дорогой у меня тоже сплошной дуализм. Я люблю мчаться ранним утром на автомобиле по пустынной трассе, люблю смотреть на движущуюся за бортом воду, но ненавижу вокзалы, аэропорты, да и самолеты, которые напоминают тесные с маленькими окошками автобусы, где загробный голос зачем-то объявляет температуру за бортом. То есть, я люблю конкретное движение, а не абстрактное перемещение из пункта А в пункт Б. По приезду в другой город я обычно опять становлюсь домоседом, мне хочется сесть на скамеечку и разглядывать прохожих, живущих за тысячи километров от меня и, возможно, знающих какие-то тайны жизни, мне недоступные. Или, как в Териберке, хотелось спрятаться с любимой женой Анной в белых обкатанных океаном валунах, ловить морские брызги и слушать прибой, а не бежать с группой гомонящих туристов смотреть какие-то обломки кораблей, пластмассовые скелеты кашалотов и тот самый холмик, где Звягинцев снимал своего «Левиафана»...

– Ощущаешь ли ты нынешний возраст? Как поддерживаешь физическую форму? Удается ли не пускать внутрь немолодого ворчуна, сохранять себя прежнего – например, тридцатилетней давности?
– Как там в фильме «Собака на сене» – смешон не первой свежести жених. По-моему, не только смешон, но и жалок. Ну скажу я, что чувствую себя двадцатилетним, и что? Я помню себя с двухлетнего возраста, когда мой столетний прадед Константин Иванович сидел на кровати и смотрел на меня карапуза, а я на него – борода до колен. То есть, без первых двух я помню все пятьдесят девять лет своей жизни, зачем мне ее скукоживать, что-то вырезать – она такая, как есть, я не хочу меньше! Про тридцать лет: недавно генетики открыли, что человеку по кодировке в ДНК положено жить 34 года, все, что больше, это от хорошей жизни с качественным питанием и антибиотиками по любому поводу. Я так скажу: не надо равняться на среднестатистического обрюзгшего пузатика, пялящегося в телевизор с мыльными сериалами. Тогда сам себе скажешь, а другие подтвердят: возрастной, но в хорошей физической форме, пожилой, но в здравом уме и памяти. Если придумывать себе вечную молодость, то можно вспомнить фильм «Горец», где главный герой Дункан молод и свеж, а его горячо любимая жена умирает в его объятиях от старости. Что-то я не помню счастья на лице Дункана.

– Что ты больше всего ценишь в людях?
– Раньше говорил: самое главное для меня, когда человек отвечает за свои слова. Потом добавлял: когда человек уважает чужое мнение. Сейчас прибавлю: доброту и любовь.

– А в писателях?
– Тут все просто: хорош тот писатель, у которого острый ум, то есть остроумие, не путать с зубоскальством, юмором «поскользнулся на банановой кожуре». Безусловно – честность. И чтоб без подлости, даже так: без подлянки! И еще: не люблю пустобрехства. Понимаю, что гонорарная система испортила многих писателей, но, товарищи литераторы, не гоните строку, не лейте воду – не надо!

– Заменит ли, по-твоему, литераторов искусственный интеллект?
– Когда-то иноагент Каспаров в 1996 году выиграл первый шахматный матч у специально для этого созданного суперкомпьютера. Выиграл и заявил: «Никогда машина не обыграет человека!» Через год проиграл. Сегодня любой смартфон с шахматной программкой обыграет чемпиона мира Карлсена на раз-два-три. Мы недавно в редакции дали задание искусственному интеллекту написать конкурсный детский рассказик. Интеллект написал и, по нашему мнению, всех детишек победил. Разумеется, детишки – не мэтры! Но ИИ тоже был самый простенький и доступный. Я сказал это не для того, чтобы безвольно лечь на лопатки. Да, искусственный интеллект многие задачи решает лучше человека, он уже пишет 70% компьютерных программ, то есть, отнимает работу у тех, кто его создал. Но ведь в те же шахматы люди продолжают играть, соревнуются вживую, играют в парках, дети ходят в шахматные школы, лишь гроссмейстеры пристально следят друг за другом: не пошел ли соперник посреди партии в туалет с телефоном?
Мы, литераторы-художники-музыканты, скорее всего, не сможем тягаться с искусственным интеллектом, но мы можем перейти в так называемое состояние «ручная работа», а сможет ли перейти в состояние «сделано руками» ИИ, точнее, захочет ли?

– Ты уфимец в пятом поколении. Известно, что твой прадед работал вместе с юным Шаляпиным. Что для тебя Уфа? Что, по-твоему, в ней больше всего изменилось за те полвека, что ты ее помнишь?
– Мой прадед Константин Иванович Горюхин, о котором я только что упомянул выше, действительно в 1891 году работал в Уфимской земской управе вместе с Федором Шаляпиным. Оба работали писцами. Горюхину было двадцать два года, Шаляпину – восемнадцать. Известны даже их оклады – по двадцать пять рублей в месяц. Подозреваю, что сейчас в эквиваленте я получаю примерно те же деньги, видимо, тоже – писец.
До этого вы спрашивали, почему не остался в Москве. Вот, можно прибавить, что из-за того, что уфимец в пятом поколении. На Южном, Северном, Сергеевском кладбищах лежат мои предки. Недавно съездили с женой в село Усень-Ивановское Белебеевского района – и там на кладбище Горюхины. В 1761 году горнозаводчик Осокин купил их на вывод в Башкирию у нижегородской помещицы Зиновьевой. Куда мне отсюда уезжать? А город... Город, конечно, изменился. С одной стороны, радуют новые разноцветные дома, с другой – удивляет разнобой их строительства. Как-то услышал «замечательный» аргумент по поводу новостроек: «Это вам кажется, что они выстроены без плана и концепции. Если вы взглянете на них с высоты птичьего полета, то увидите, как все продумано и красиво». Так же и с культовыми местами: грустно смотреть на задавленный новостроем госцирк, но радует фактически заново выстроенный театр кукол. Много чего делается, много облагораживается. Взять хотя бы кольцо велопешеходных дорожек «Уфимское ожерелье» или отреставрированный Союз писателей с замечательным сквериком «Уфимские липы». Но лично мне не хватает нашего старого, уютного дворика на улице Блюхера, хрущевок с открытыми окнами, из которых слышится, как на втором этаже Гулька-отличница разучивает на бабушкином фортепьяно гаммы, а на первом Сережка-футболист уверяет доверчивую маму, что на дом ну прямо совсем ничего не задали! Наверное, мне пятьдесят девять лет...

Справка
Юрий Александрович Горюхин родился 28 февраля 1966 года в Уфе. Главный редактор журнала «Бельские просторы» с 2007 года. Член правления Союза писателей РБ. Финалист Национальной литературной премии Ивана Петровича Белкина (повесть года, 2002 г.). Дважды финалист премии имени Юрия Казакова (рассказ года, 2003, 2005 г.). Лауреат литературной премии имени Степана Злобина (2009 г.). Его произведения вошли в шорт-лист Всероссийской литературной премии имени Бажова (2012 г.), шорт-лист Международного литературного Чеховского конкурса «Краткость – сестра таланта» (2013 г.). Награжден медалью Года литературы за особый вклад в книжное дело (2015 г.), Почетной грамотой Рес­публики Башкортостан (2021 г.).
Юрий Горюхин – заслуженный работник культуры Башкортостана (2015 г.), лауреат премии Всемирного курултая башкир в области культуры имени Сосланбека Тавасиева (2024 г.), кавалер ордена Дружбы народов (2025 г.).