Истории из моей жизни

Все мы время от времени живем чужими жизнями, поскольку читаем книги, смотрим фильмы. В эти минуты мы невольно задумываемся, примеряем что-то на себя, что-то похожее, что-то перекликающееся с собственной жизнью. Опыт не берем, нет. Но задумываемся. И это, наверное, уже немало, уже кое-что.

Именно эти мысли и подтолкнули меня рассказать несколько историй, случившихся со мной в разные годы моей жизни. Рассказать и поразмышлять над тем, как они помогли мне самой обрести этот пресловутый жизненный опыт.

Я выбрала те истории, которые оказались поучительными, прежде всего, для меня. Конечно, их осмысление, и соответствующие выводы не всегда были сделаны сразу. Иногда это происходило спустя много лет. Они жили во мне, занимали, порой даже мучили, и, значит, были чем-то очень значимы для меня.

Так чем же?

Искусство доверять

Когда мне было девять лет, я чувствовала себя абсолютно счастливым ребенком. Родители много работали и были успешны. Папа, несмотря на свой высокий руководящий пост, был человеком очень веселым, радостным, открытым. Мама преподавала математику в школе, подолгу готовилась к урокам, проверяла кипы тетрадей, но всегда успевала шить нам со старшей сестрой красивые платья, а по воскресеньям печь пироги.

В то воскресное утро мама по обыкновению пекла пироги, сестра, которой было двенадцать, наводила порядок в комнатах, а мне поручили сходить в магазин за сливочным маслом и дали по тем временам немалые деньги – десять рублей.

В магазине, который был рядом с домом, народу было немного. Я заплатила деньги в кассу, получила три рубля сдачи одной бумажкой (трешницу, как тогда ее называли) и сунула ее в карман пальтишка. Протянув продавщице чек, я вдруг почувствовала в кармане что-то чужеродное и быстро сунула туда руку. В кармане я нарвалась на руку мальчишки и тотчас схватила ее. Мальчишка с силой вырвался и убежал. Помню, я сильно испугалась и скорее стала искать эту трешницу. Вся смятая, она оказалась на месте.

В сильном волнении я прибежала домой, поскорее достала и положила куда-то эту мятую бумажку, торопясь рассказать родителям о том, что со мной произошло.

У нас в семье было принято все рассказывать друг другу. И, как правило, реакция родителей на наши с сестрой рассказы была доброжелательная. Но в тот самый момент мне никак не удавалось ни с кем поделиться произошедшим в магазине. Папа что-то ремонтировал, мама на кухне доставала из печки пироги, сестра увлеченно стирала с мебели пыль.

Наконец все сели за стол. Я стала с гордостью рассказывать о своем приключении. Все удивленно смотрели на меня. Когда мое повествование было окончено, мама почему-то спросила:

– Нелличка, а где эта трешница?

– Ой! Мне так не хотелось больше держать ее в кармане! Я тут же ее выложила, как пришла.

– Куда? – спросила мама.

Я совсем не помнила – куда. Где-то тут. Диван. Стол. Буфет. Тут где-то. Пироги уже никто не ел. Все стали осматривать комнату. Трешницы нигде не было. И тогда папа, мой добрый папа, сказал:

– Доченька! Наверное, мальчишка ее украл. Ты только не переживай. Это пустяк.

Но я-то знала, что он ее не успел взять! Ведь я поймала его. Я совершила очень смелый поступок. Я смогла его победить. И меня подозревают во лжи! Надо сказать, что я никогда не врала. Мне врать было всегда неинтересно. И я была уверена, что мои близкие знают об этом.

Я заплакала. Родители и сестра бросились меня утешать. Они говорили мне ласковые слова, уверяли, что я в ни в чем не виновата, что эти воришки кругом бегают, что они кого хочешь могут обмануть. А я рыдала все сильнее и сильнее.

В моей жизни было много непростых ситуаций. Не могу сказать, что я никогда не плакала. Но так я плакала только в тот раз. Эти детские слезы были слезами отчаяния и протеста. Протеста против несправедливости. Я плакала так сильно, что родители поняли: здесь что-то не так. Они оставили меня, плачущую на диване, и снова стали искать трешницу. Но теперь уже искали всерьез. Они спросили сестру, где и что она убирала и выкидывала.

В конечном итоге злосчастная трешница была обнаружена в мусорном ведре среди бумажек, сметенных с буфета моей близорукой сестрой.

Инцидент был исчерпан. Но в душе он исчерпан не был. Остался ужас. Ужас, природу которого тогда, в свои девять лет, я понять не могла.

Спустя много лет в самом начале моей педагогической карьеры возникали ситуации, которые ставили в тупик: как реагировать на порой весьма странные оправдания ученика по поводу пропущенного урока, невыполненного задания или поручения? Помогло потрясение, испытанное в детстве – до-ве-ря-ть! Никого и никогда нельзя унижать недоверием!

 

Про утенка

В детстве мы с родителями выезжали на дачу. Своей дачи у нас тогда не было, просто снималась комната или часть дома в деревне у какой-нибудь хозяйки.

Чаще всего папа отвозил нас, помогал обустроиться, а сам уезжал в город заниматься своими важными делами. Но иногда и он жил с нами. И тогда эта жизнь за городом была особенно интересной и веселой.

Папа всегда поощрял наши проделки и постоянно что-то выдумывал сам. На этот раз он собрался с кем-то из приятелей на охоту. Охота на уток была разрешена, и папа очень долго и тщательно к ней готовился. Охотничье ружье у него было, но охотник он был плоховатый. Папа был из тех людей, которые увлекаются очень многим, ни в чем не достигая совершенства. Но он никогда не огорчался, он получал удовольствие от самого процесса – от сборов, от суеты вокруг этого.

Целый день мы втроем: я, сестра и моя школьная подружка Эля, которую мы взяли с собой на дачу, ждали папу с охоты. Уже с пастбищ вернулось стадо. Уже начало смеркаться. Вдруг на конце улицы показался папа. Он шел один. Мы на полной скорости помчались к нему.

Из папиной охотничьей сумки высовывалась мордочка маленького живого утенка, испуганного и несчастного. Визгу и писку было много. Вопросы сыпались наперебой: «Он ранен? Ты стрелял в него?» Папа гордо вынул утенка из сумки и продемонстрировал нам, что он совершенно целый (хотя вид у него был действительно жалкий).

Мы прыгали вокруг утенка и слушали папину правдивую охотничью историю о том, как он спасал утенка из сетей рыбаков. Малыш запутался в них и не мог выбраться сам. Папа осторожно освободил ему лапки, нисколько их не покалечив.

Мы были в восторге! Эти встречи с природой так наполняют жизнь, делают ее совсем иной, непохожей на нашу, городскую.

Все вокруг зашевелилось. Нужно было организовать утенку жилище. Выпускать во двор его было нельзя. Он был маленький, и мы посчитали, что его надо сначала покормить несколько дней, чтобы он окреп, а потом пойти на тот пруд, где папа поймал его, и выпустить его к своим.

Пока мы думали, где он будет жить, наступил вечер. Решено было на ночь утенка устроить в корзине. Мы попросили у хозяйки самую большую корзину, из чего-то сделали матрасик, поставили туда водичку, положили еды. И чтобы утенок не выбрался из корзины, сверху накрыли ее марлей, оставив узкую щель сбоку для воздуха.

Нам совсем не хотелось расставаться с утенком и поэтому мы решили, что спать он будет рядом с нами на сеновале. Сеновал был огромный, и мы все вместе спали там. Рядом с нашими ложами на торчащем шесте мы повесили корзину с утенком.

Когда мы засовывали утенка в корзину, он отчаянно сопротивлялся. Мы даже удивились, откуда в маленькой птичке столько силы? Потом он затих. Мы легли, но заснуть никак не могли. Мы лежали молча и все время прислушивались к утенку. Каждая из нас думала о следующем дне жизни с утенком. Никаких шорохов не было, и мы все постепенно заснули.

Неожиданно мы проснулись и увидели, что мама заглядывает в корзину (была настоящая летняя ночь, и темнота была неполной). Мама просунула руку в щель и поняла, что утенка там нет. Она тихонько вернулась к своей постели и шепотом сказала папе:

– Котик, утенка нет!

Мы замерли: «Как нет? Он должен быть где-то рядом, он ведь не умеет летать!». Мы расползлись по этому огромному сеновалу и изо всех сил вглядывались в полутьму.

Вдруг кто-то увидел его. Сомнений ни у кого не было: «Вот он, маленький, в нескольких метрах от нас». Утенок забился в угол. Все замерли. Папа на цыпочках пошел вниз за сачком для ловли рыбы, стараясь не скрипеть половицей.

С сачком в руках он, крадучись, поднялся на чердак, а мы напряженно наблюдали, как он неуклюже движется на цыпочках по сеновалу. Вот он тихо поднял сачок и резко опустил его на утенка.

– Готово! – закричал папа. – Есть!

Мы кинулись к утенку и схватились за… большой металлический крюк. Днем, разглядывая этот крюк, мы снова и снова убеждались: да, он удивительно похож на утенка.

Но в тот момент, когда в наших руках вместо утенка оказался этот крюк, все предшествующее напряжение нашло выход в безумном смехе. Я не знаю, кто над чем смеялся: над нашим ползаньем по сеновалу, неуклюжим подкрадыванием папы или над неожиданным финалом? Каждая из этих картинок была комична до немыслимости. И мы смеялись.

Лежа на сеновале, мы смотрели в вырубленное окно, через которое очевидно и улетел наш утенок. Мы вспоминали эту историю снова и снова. И радовались. Радовались дудочке, собирающей коров в стадо, и восходу солнца, и тому, что на даче так весело жить, и, конечно, тому, что наш утенок оказался достаточно взрослым и сильным, и мы совсем недооценили его возможности.

 

Первые поминки

Во время войны голод обрушился на нас очень быстро. Нашей семье приходилось особенно трудно, потому что из нас четверых только у мамы была рабочая карточка. Мы с мамой и старенький дедушка, мамин папа, имели карточки иждивенческие. Это значит – по 300 грамм хлеба в день и почти ничего больше. Продукты все исчезли из магазинов сразу же после объявления войны, а до американской тушенки было еще далеко.

Ситуация усугублялась еще и тем, что надо было по крохам собирать и посылать посылки папе в лагерь. Есть хотелось постоянно. Ощущение сытости было забыто. Не было ее и тогда, когда мама на половину своей школьной зарплаты (как сейчас помню – 60 рублей) купила вилок мороженой капусты и сварила из него щи. Сытости не было все равно.

Мамочка буквально вылезала из кожи, чтобы прокормить семью и поддержать обожаемого мужа. Она брала большую нагрузку в школе, да еще подрабатывала шитьем. А мы, дети, продолжали учиться в школе и даже посещали кружки во Дворце пионеров. Мы возвращались домой по абсолютно темному городу. Окна домов были плотно завешаны, а фонари погашены из-за того, что в любой момент город могли начать бомбить.

Но жизнь шла. Мы учились, общались, что-то все время организовывали. Неожиданно в нашем классе произошла ужасная история. Буквально в течение недели одна из одноклассниц заболела и скоропостижно умерла. На похоронах был весь класс.

Мы не были с этой девочкой близкими подругами. Она появилась в классе несколько месяцев назад – семья эвакуировалась с Украины. Тогда я впервые испытала ужас смерти, оказавшейся так близко. После похорон ее родители позвали всех ребят на поминки. Они жили в достатке, поскольку по работе были связаны с торговлей. Стол был уставлен не просто хорошей едой, а какими-то немыслимыми яствами. Испуганные и зажатые, мы в оцепенении глядели на это изобилие. А родные девочки говорили нам: «Ешьте, ешьте, не бойтесь».

И мы набросились. Мы ели, ели, ели и совершенно не заметили, как нам, сытым, стало… весело. Мы ели и смеялись. Где-то там, на подкорке мы понимали, что это ужасно! Что смеяться нельзя! Но мы ничего не могли с собой поделать. Впервые за полгода мы были сыты. Остановиться было невозможно. Это было выше наших сил.

Будучи уже взрослой, я еще долго не могла ходить на поминки. Воспоминание жгло, и мне спустя столько лет становилось стыдно за себя, за бездушие, неумение сдержаться.

Какой же это ужас – война и голод!

 

Как я приветствовала Чкалова

С самого детства я почему-то была девчонкой очень заметной. Даже не знаю, почему. Я не умела петь и плохо играла в драматическом кружке, поэтому мне давали только маленькие роли. Я не умела рисовать. Я совсем не была красивой. Казалось бы, из своего окружения я ничем не могла выделяться.

Но почему-то всегда новый учитель из всего класса запоминал меня первой. Меня вечно куда-то выбирали, хотя я никогда ни в детстве, ни потом не рвалась в лидеры. Будучи уже взрослой, я так и не захотела быть ни завучем школы, ни заведующей кафедрой в университете.

Может быть, я бросалась взрослым в глаза потому, что мне все было интересно, я была очень эмоциональна и смела. А возможно и почему-то другому. Иногда это мне мешало, и очень хотелось быть другой. Я смотрела на своих подружек и не могла наглядеться на одну из них – Инночку Токареву. Эта девочка тоже, как и я, была отличницей. Она вся была полна какого-то достоинства, невозмутимости, спокойной уверенности в себе. Именно – спокойной уверенности. Она не поднимала руку, но когда ее спрашивали, она всегда знала ответ на вопрос. И я решила: буду себя переделывать. Буду, как Инна. Я пересела на другую парту так, чтобы мне Инна была хорошо видна, и целыми днями изо всех сил пыталась ее копировать.

Вот нам дали интересную задачу. Гляжу на Инну – думает. Я тоже. Решает. Я тоже. Похоже, получила ответ. И я. Но на вопрос учителя: «Кто решил задачу?» руку не поднимает. Делая над собой сверхусилие, не поднимаю тоже. Но не поднимает никто из ребят. И учительница обращается ко мне с прямым вопросом. Тут уж я, конечно, несусь к доске и с энтузиазмом рассказываю свое решение.

Я пыталась подражать Инне и в играх. Мы жили в одном дворе и с упоением играли в папанинцев. И у меня опять ничего не получалось. Выдержки, что ли, не хватало? Все время захлестывали идеи и желание действовать.

Глупая, я не понимала тогда, что у нас просто очень разные темпераменты. А темперамент – это такое качество человека, которое совершенно не поддается перестройке. Характер поддается, а темперамент – нет. Но об этом я узнала много лет спустя. А тогда, в 37-м, мне было всего десять лет.

Через некоторое время с попыткой себя сломать было, наконец, покончено, и мне опять жить стало легко и весело.

Я нисколько не удивилась, когда меня пригласили к директору школы и сообщили, что я буду приветствовать от детей города Горького великого летчика нашего времени – Валерия Павловича Чкалова. Наша страна в то время очень нуждалась в настоящих героях. Одним из них был наш земляк, замечательный летчик Валерий Чкалов. Он олицетворял лучшее, что есть в русском парне: смелость, открытость, доброту. За свои отчаянные поступки его нередко наказывали.

Чкалов установил целый ряд мировых рекордов, а потом вместе со своими друзьями первый совершил беспосадочный перелет из Советского Союза в Америку! В нашем городе на высоком берегу Волги и сейчас стоит памятник Валерию Чкалову.

После прогремевшего на весь мир перелета в Америку Валерий Павлович приехал в родной город. На площади Горького была сооружена трибуна, вокруг которой собралась огромная толпа людей, полных восторга и гордости за подвиг своего земляка и соотечественника.

Два огромных мужчины своими мощными торсами пробивали мне дорогу к трибуне. Это было почти невозможно, потому что люди стояли вплотную. Но каким-то чудом, прячась за их широкие спины, я оказалась возле трибуны.

Вдруг чьи-то сильные руки подняли меня на трибуну. Это был Валерий Павлович. Во мне не было ни капли волнения и страха. Только чувство восторга, захлестывающего всех собравшихся на площади. Я произнесла заранее выученные слова.

Вскоре митинг закончился, но Чкалов не отпускал меня. Он повел меня к своей машине и спросил:

– Куда тебя отвезти?

Без капли сомнения я тут же сказала:

– Во дворец пионеров вместе с Вами!

Всю дорогу до Дворца он объяснял, что очень хочет встретиться с лучшими пионерами, просил передать им привет, но, увы, его уже ждут на другом митинге.

Во Дворец пионеров Чкалова привести не удалось. Что ж, получается не все и не всегда (тогда я это уже понимала). Но пока я неслась на встречу с теми, кто меня там ждал. Кто-то из администрации мне шепнул по дороге:

– Предложи дать Дворцу пионеров имя Чкалова.

Помню, в зале, набитом вожатыми и пионерами, руководителями секций и кружков, я встала на стул и долго рассказывала о встрече с Чкаловым. Напоследок предложила назвать Дворец пионеров его именем.

И Дом творчества Нижегородского района (бывший Дворец пионеров) до сих пор носит имя отважного летчика Валерия Чкалова.

Позднее я поняла: не нужно ломать себя под кого-то. Нужно быть собой и жить свою жизнь.

 

Боязнь темноты

Голодное военное время. Папа, арестованный в 1937-м, содержится в лагере для политзаключенных. Из четырех человек в нашей семье работает только одна мама. Дедушка уже слишком стар, а мы с сестрой – студентки.

Маме, как служащей, выделили за городом земельный участок для посадки картошки. Ни у кого из нас не было абсолютно никаких практических навыков земледелия. Конечно, поездки в детстве на дачу помогли нам полюбить природу и деревню. Помню, как я сама выкормила соседского поросенка молоком из соски, поскольку мать-свинья по какой-то причине отказалась от него. Еще помню, как мою сестру повсюду сопровождал красивый пестрый петух. Он, гордо подняв голову, мог вслед за ней десять раз обойти лавочку, стоящую перед домом. Но выращивать что-либо нам не приходилось ни разу.

Нам дали участок в восьми километрах от города, где мы и решили посадить картошку. Для начала нужно было раздобыть семена. Мы с мамой собрали кое-какие оставшиеся красивые вещички, и отправились на поезде в ближайшие деревни, чтобы поменять их на мелкий семенной картофель.

На какой-то станции, где мы вышли, никто уже ничего не менял, поскольку из города приезжали толпы таких, как мы. Нам пришлось идти через лес к дальним деревушкам. Была весна. Погода была прекрасная. И меня, как всегда в каких-то новых, нестандартных ситуациях, захлестывало необъяснимое чувство радости. Оптимизм сработал. Семена мы получили, и с небольшими рюкзаками отправились назад.

Становилось темно, и обратная дорога лесом «оказалась» намного длиннее. Я с детства боюсь темноты. Мы с мамой шли, притихшие. Вдруг на дороге, чуть вдалеке перед нами сверкнули два зеленых огня. Мы остолбенели: «Волк!» Это был настоящий шок. Ноги не шли. Коленки подкашивались. Не знаю, сколько прошло времени: минута, две, три, – пока рядом с этим «волком» не возник силуэт мужчины. Вскоре мы поравнялись с ними – с овчаркой и ее хозяином. Помню, меня тогда, на темной проселочной дороге поразила мысль о том, как же трудно дается нам эта еда.

Картошку мы посадили, подробно расспросив знакомых, как это делается. Но почему-то обрабатывать ее нам не пришлось: то ли из-за нашей учебы, то ли по какой-то другой причине.

Одним словом, когда пришла пора выкапывать картошку, она оказалась ненамного больше той, которую мы сажали. Мы все же старательно выкопали всю картошку до одной, но все равно получилось очень мало – с целого участка три или даже два мешка.

Меня оставили ждать машину, на которой должны были вывезти наш скромный урожай. Был сухой и теплый осенний день – 12 сентября. День моего рождения, который я запомнила на всю жизнь. Именно в тот день мне исполнилось шестнадцать лет.

Машина почему-то не приехала, и мне пришлось провести ночь в поле на мешках с картошкой. Вдалеке кто-то тоже караулил. Но рядом со мной не было ни души. Я сидела в поле совсем одна той безлунной длинной ночью. Помню, как мне было страшно. Я вспоминала, как мы с мамой испугались того самого волка в темноте, и как все обошлось тогда. Я старалась не бояться, я желала себе «на шестнадцать лет» преодолеть этот страх. И ничего не могла с ним поделать.

Сегодня я понимаю, что человек не всесилен. Я до сих пор боюсь темноты. Я так и не могу с этим справиться.

 

Годы учебы на радиофаке

Итак, я – студентка радиофизического факультета Горьковского университета. Тогда, в середине сороковых годов (да и позднее) «радиофак» был явлением выдающимся. В области физики был сделан ряд великих открытий. Такая профессия, как физик, и особенно, радиофизик, была самой престижной. Юноши и девушки мечтали быть физиками. Горьковский радиофак создавали ученые, которых знал весь мир: академик Андронов, профессор Горелик, великий организатор науки профессор Мария Тихоновна Грехова и другие. Они были полны идей и энтузиазма. Им удалось создать уникальный факультет.

И вот я – студентка этого факультета. Ура! Но радость эта была, увы, недолгой. Очень скоро университетская жизнь начала преподносить мне сюрпризы. На лекциях я ловила себя на том, что часто не понимаю объяснения лектора, не успеваю следить за его мыслью. А на практических занятиях я еще только вдумываюсь в условие задачи, а у доски уже между юношами и преподавателем идет бурное обсуждение возможных гипотез, подходов, вариантов ее решения.

Я растерялась. Как же быть? Наверное, если бы я в таком положении была одна, я бы пала духом. Но девушки, перешедшие вместе со мной из других вузов, переживали то же самое.

Трезво оценив ситуацию, мы поняли: программу курса не тянем, не выдерживаем никакого сравнения с большой группой талантливых юношей.

Принимаем решение, и впятером идем в деканат с просьбой перевести нас с третьего курса на второй. Разрешают.

Программа второго курса, конечно, была намного проще и понятней по содержанию, но и здесь тоже оказалась группа юношей, которые все понимали с полуслова. Учение на радиофаке для них было радостью. Нам же все давалось непросто. А мне было сложно вдвойне, потому что именно в этот момент напомнил о себе мой экстернат. Позднее, в одной из книг по психологии, я увидела кривую памяти. Она была симметричной. Это значит, что человек помнит выученный материал ровно столько времени, сколько было потрачено на его изучение. Я «прошла» программу двух старших классов средней школы всего за несколько месяцев, и математические формулы и теоремы, которые я так хорошо знала при сдаче экзамена, просто исчезли из моей памяти. А их знание теперь было нужно каждый день.

Первый экзамен по математическому анализу я провалила. Это был первый «неуд» в моей жизни. Первая «двойка». Нет, легкой жизни не хотелось. Но ощущать себя где-то позади остальных было мучительно трудно.

Это была действительно очень глубокая травма, потому что потом, спустя много-много лет, даже когда я уже была доктором педагогических наук, меня продолжал преследовать ночной кошмар – экзамены на радиофаке.

Спасение было в том, что радиофак стал для меня не только учебой. Это была дружба, оставшаяся на всю жизнь. Здесь я встретила своего будущего мужа. Нашу студенческую жизнь украшали доверительные отношения с любимыми профессорами, с которыми мы общались не только во время занятий. На специальных вечерах (кстати, я была организатором этих встреч) мы говорили о жизни, и наши кумиры часто спорили друг с другом.

Помню, на одном из вечеров разговор зашел о том, что необходимо человеку для счастья. Профессор-математик утверждал: «интересная, увлекательная работа». А профессор-физик возражал ему: «нет, увлекательная работа – это необходимое условие для счастья, но недостаточное». И мы тоже включались в этот спор.

Годы учебы на радиофаке помогли мне стать хорошим учителем и не бояться науки. Они изменили меня. Исчезла самоуверенность. Пришло понимание, что учеба – штука объективно трудная. Позднее это здорово помогло мне в педагогической работе.

 

 

 

Концерт в зоне

Шел 1946 год. Мне было девятнадцать. Я опять приехала в лагерь навестить отца. Мы с папой были дружны с самого детства, и никакие разлуки помешать уже не могли. Мы наперебой рассказывали друг другу про свои дела. Я – о трудной студенческой жизни на радиофаке, он – о своем конструкторском бюро. Мне давно хотелось увидеть его сотрудников – политзаключенных, которых я хорошо знала по папиным рассказам. Это были люди самых разных национальностей, но неизменно талантливые инженеры.

В этот раз папа пообещал исполнить мое желание и, более того, показать не совсем обычное зрелище – концерт в зоне. Похоже, получить для меня пропуск в зону папе было несложно. Помню, я прошла через проходную, потом мимо лагерных бараков, почти не поднимая глаз. Наконец, конструкторское бюро. Казалось, я окунулась в знакомую атмосферу: вот Сережа – веселый, открытый и очень молодой, а это Олег – он выдает самые оригинальные идеи. Я узнавала их с папиных слов. Они окружили меня, шутили, смеялись.

А потом мы все вместе идем на концерт. Рядом бродят, как тени, серые люди, я не вижу их лиц и даже боюсь глядеть. Меня посадили где-то на второй или третий ряд. Передо мной почти никого не было. Полутемный зал облезлого деревянного клуба оказался позади, а впереди – освещенная сцена.

Концерт начался. Сначала – песни военных лет и стихи о войне (она еще была слишком осязаема). В какой-то момент я даже забыла, где нахожусь. Но вот объявляют номер, в котором участвует папин сотрудник-немец. Я до сих пор помню его фамилию – Вестерблом. Он вместе с милой девушкой в модном ярком крепдешиновом платье исполняют шлягер тех лет. Шлягер назывался «Свидание». Суть песенки известна: он назначает свиданье и ждет ее у аптеки, а она ищет его в кино. Заканчивается песня словами: «Так значит завтра на том же месте в тот же час».

На сцене происходило чудо! Это была настоящее шоу, то есть эстрада, опередившая свое время на много десятилетий. Актеры разыгрывали сценку: танцевали, менялись местами – легко, талантливо, с юмором.

Я оглянулась: зал был полон одинаковых, серых, угрюмых лиц. Помимо политзаключенных, в этом лагере содержались и уголовники. В тот момент я легко поверила, что их любимое занятие – проигрывать в карты людей. Мне об этом рассказывали: играют в очко, или какую-то другую игру, заранее договорившись, что проигравший должен убить первого, кто выйдет из-за определенного угла. И это неукоснительно выполнялось, иначе убивали проигравшего. Эта страшная готовность была видна по их лицам и ничего больше: ни отчаяния, ни надежды… ничего.

Я повернула голову к сцене – блеск эстрады, талант Вестерблома. Блестящий номер, достойный другой сцены. Но я уже не могла забыть про зал. И снова, и снова я смотрела то назад, то на сцену. Этот неистовый контраст – стоило только повернуть голову – навсегда врезался в сознание, вошел внутрь меня. Почему люди такие разные и как же они могут жить рядом?

Несколько лет спустя, уже работая в школе, у кого-то из психологов я прочла, что самое важное – развивать в человеке потребности. Развивать потребности. Потребность любоваться природой, наслаждаться искусством, потребность общаться, искать самого себя. Жить увлеченно и оставаться человеком в любой ситуации. Если этой потребности нет – тут уже ничто не поможет.

 

Мезон

В зимние студенческие каникулы на пятом курсе университета мы с будущим мужем собрались навестить моего любимого папу.

К тому времени папа отсидел в лагере свои восемь лет, которые ему, как политическому заключенному, назначила знаменитая «тройка». Права на проживание в городе у него не было, и он остался работать в зоне начальником конструкторского бюро.

Ему выделили половину небольшого деревенского дома, в котором была большая комната и кухонька с печкой. Во дворе стоял сарайчик. Там жила папина коза. В то время держать корову даже местным жителям было сложно, поскольку косить траву разрешали только в местах, непригодных для колхозных посадок: в овражках, на болотах или на маленьких лесных полянах. Небольшой косой в таких местах вполне можно было запасти сена на зиму для козы, а для коровы – невозможно. Стадо коз в поселке было очень большое: кушать хотелось, а продукты и деньги – дефицит.

Помню, папа встречал нас на станции узкоколейки Лапшанга на лошади, запряженной в сани. Сани были очень удобными, с теплыми ватниками для ног. Мы замечательно устроились втроем – папа, мой жених Витя Зверев и я, – и буквально неслись по зимнему заснеженному лесу. Такая зимняя красивая пробежка была один раз в моей жизни – лошадь бежала быстро, снег скрипел!

Папа привез нас к себе домой, а на следующий день ему нужно было уезжать в командировку на экспериментальную площадку. Его конструкторское бюро занималось разработкой и совершенствованием машин и механизмов для лесоповала. Над этим работали высококвалифицированные инженеры, тоже политзаключенные. Необходимо было отслеживать работу этих механизмов в реальных условиях, чтобы своевременно устранять неполадки. Папа был очень увлечен этим. Он, в отличие от своих коллег, был вольнонаемным, и поэтому имел право свободно передвигаться.

В тот день завернул морозец градусов под тридцать. Уезжая, папа сказал нам:

– Последите за козой. Она должна родить.

Почему-то в тот момент папино поручение не вызвало у нас никаких вопросов. Мы установили дежурство: по очереди выходили к сарайчику и в щелку смотрели на козу. Не помню, кто из нас нарвался на тот момент, когда коза родила козленка. Боже мой! Мы понимали, что только что родившегося малыша нельзя оставлять на таком морозе. Схватив какие-то тряпки и одеяло, мы ворвались в сараюшку. Накрыли, обмотали козленка (надо сказать, очень скользкого и противного) и побежали с ним домой.

Дома мы разглядели на козленке толстый слой слизи. В ход пошли все подручные тряпки. Мы вытирали, вытирали и вытирали этого скользкого детёныша.

Наконец, перед нами на тонких ножках предстал совершенно чистый очаровательный козленок. Мы быстро придумали ему имя в честь недавно открытой элементарной частицы. Накануне поездки нам о ней рассказывал молодой профессор из Москвы Виталий Лазаревич Гинзбург, ныне всемирно известный академик, лауреат Нобелевской премии. Частица звалась Мезон, имя необычайно подходящее для козленка.

Мы любовались нашим Мезоном и вдруг вспомнили о козе: как же она там, бедненькая? Заглянув в сарайчик, мы увидели около козы великолепную, абсолютно чистенькую(!) сестренку Мезона.

Козе не понадобились никакие простыни и тряпки. Природой все было предусмотрено гораздо проще! Пять лет радиофака не научили нас не торопиться, придерживать излишнюю активность, не принимать поспешных решений и больше доверять природе!