Все новости
Литература
8 Августа , 00:16

Куштау. Рассказ. Фарит Ахмадиев.

 «Слово Земли» Искандер встретился с кинорежиссером Булатом Тимировым в офисе, арендованном кинокомпанией. Это был полуподвальный этаж, а собственно офис состоял из одной комнаты с заколоченным окном, дабы не видеть ног прохожих. «Что поделаешь, таково положение башкирского кино», – подумал Искандер. В небольшой комнате стояли столы с компьютерами, на которых и монтировался фильм «Первая Республика». В углу сидел весь загруженный делами Леонид, он работал здесь продюсером. На самом деле это слово «продюсер» не передавало всего объема всевозможной работы от бумажной, финансовой отчетности до самого монтажа фильма. Леонид был утомлен, но дух его был бодр. Другие в кино не выживают. Булат обратился к приятелю:

Куштау. Рассказ. Фарит Ахмадиев.

– Искандер, мы с тобой давно знакомы. Помоги нам с журналистскими делами в новом проекте, а еще переведи наш фильм «Первая Республика», скоро мы его смонтируем. Конечно, зарплата будет по договору.

– Булат, мне сейчас как раз негде работать, спасибо. – Обрадовался Искандер. – А какой новый проект? Что там будет?

– Будем снимать 15 короткометражных фильмов на Кинофоруме «Слово Земли». Надо помочь все это осветить в прессе. 

 – Это что, такой грант получили?

– Да, грант небольшой, фильмы планируются короткометражные, их снимут сами финалисты конкурса сценаристов, которые получат обучение в моей Киношколе. Ты ведь учился в ней.

– Да, теперь понятно. Согласен.

– Пойдем, пообедаем, тут недалеко, – сказал Булат. Пошли в ближайший ресторан. У Искандера совсем не было денег, может рублей двести на проезд. Булат заказал свое привычное меню: стейк из говядины. А Искандер разглядел уху из семги за сто рублей и заказал ее.

* * *

Искандер был знаком с Булатом с детства, поскольку дружили их отцы, которые вместе учились в университете, оба стали поэтами. Булат поступил во ВГИК, а Искандер в Литературный институт в один год. А потом Булат снял пару фильмов, стал директором госкинокомпании. Несколько лет назад Искандер решил написать сценарий фильма, как раз тогда Крым стал наш, российский. Насчет Крыма Искандер знал, что там очень красиво, что там снято большинство советских фильмов. А у него был очень даже интересный материал о Крыме. Причем с привязкой к башкирской литературе. Искандер написал сценарий и понес его на государственную киностудию. Но получил отказ, никто даже читать не стал его сценарий. А Булат, оказывается, ушел из госкомпании и основал свою Киношколу. Там они вновь встретились. Сценарий Булату понравился, причем сразу прикидывая затраты на производство, они отметили, что основные декорации и локации для съемок в Крыму имеются, как и киностудия, где можно по необходимости что-то арендовать. Вопрос уткнулся в получение финансирования и заглох. Их попытки пробить грант с помощью обращений в госструктуры, в минкульт, к депутатам от культуры никаких результатов не дали. Но Искандер не унывал, а написал еще один сценарий о герое войны – их земляке снайпере, который уничтожил 502 врага. Булат как раз набирал новую группу в свою Киношколу и предложил Искандеру поучиться вместе с другими. Обучение стоило немало, но Булат денег с Искандера не стал брать.

– А помнишь, ты мне в детстве машинку подарил? – спросил Булат.

– Нет, не припоминаю, – ответил Искандер. У него игрушек в детстве не имелось, даже велосипеда не было никогда. Искандер выучился у Булата в школе, как писать сценарий. Они часто беседовали о развитии культуры, о кино, о литературе. Булат мечтал снять новый фильм «Первая Республика» об истории возникновения Республики Башкортостан. Это был большой проект. Но Искандер хоть и понимал духовную ценность такого проекта, довольно скептически отнесся к возможности это реализовать. 

– Булат, пойми, руководству республики сегодня это не интересно, там наверху нет людей компетентных в культуре, а деньги на фильм они давать должны. Я думаю, это еще по политическим причинам не пропустят, типа ты за национальную республику, еще привесят ярлык националиста, тогда считай все.

– Но этот фильм как раз говорит о том, кто и как создавал Республику на голом месте, когда не было ни газет, ни журналов, ни институтов, ни театров, ни кино. В нашей республике денег полно, миллионы и миллиарды уходят на что угодно, лишь бы это можно было украсть, распилить. А на кино не остается… И вот через годы Булат таки пробил грант на фильм.

– Скажи, Булат, а сколько ты получил как режиссер за свой прошлый фильм?

– Где-то пятьсот тысяч.

– А сколько ты им занимался?

– От проекта до показа два года.

– Так значит ты снимал кино с зарплатой 20 тысяч рублей в месяц, это же обычная зарплата любого офисного планктона?

– Я ничего другого не умею делать и не хочу, а шанс снять фильм надо использовать.

– Да, московские режиссеры не такие, там денег миллиард на фильм выделяют.

– Я как-то рассказал москвичам, что мы сняли фильм за 9 миллионов, они смеялись, не поверили, думали, что это моя зарплата. Там за такие гроши никто не возьмется работать.

– Получается, вы с Леней герои труда?

– Кино – это каторга.

– Скажи, Булат, а этот проект с Кинофорумом, это как понять, ты же растишь себе конкурентов – сценаристов и режиссеров?

– Я считаю, что это моя задача – привлечь талантливых людей в кино. Вот как тебя. Я потом тебе дам заказ написать сценарий про Башкавдивизию.

– Я кстати, сам уже над этим работаю, но материалов не хватает, фактов. Шаймуратов ведь засекречен, например, я не знаю, за что он на самом деле получил первый орден. Там, кстати, историки и краеведы путаются, мол, Шаймуратов служил у Мао Цзэдуна, а он как раз был в Гоминьдане у Чан Кайши. А они, представляешь, носили немецкую форму. И еще пишут, мол, Шаймуратов стал полковником, минуя чин подполковника, но тогда в РККА такого звания вовсе не было, поэтому после майора он стал полковником.

– Ты, как журналист, глубоко копаешь факты, но кино – это другое, ты же понимаешь, в кадре все не расскажешь. Нужно действие. 

– Я просто скажу так, чтобы написать страницу книги о войне, надо прочесть две книги о ней. Иначе тебя засмеют специалисты. Сейчас много уже реконструкторов всяких, они разбираются хорошо.

– Я помню, ты ездил с Леонидом на реконструкцию, когда собирались твоего «Снайпера» снимать.

– Кстати, я потом в фильме про Людмилу Павличенко заметил киноляп, она перед первым выстрелом затвор передернула, и патрон вылетел. Это когда на Рождество немцев перебили. Официантка принесла счет. Булат заплатил за обоих по карточке.

– У нас завтра пресс-конференция по поводу Кинофорума, ждем тебя там, – напомнил Булат. Искандер был доволен возможностью заработка. Причем это был круг знакомых людей, единомышленников. Конференция прошла в штатном режиме. Многие журналисты заинтересовались Кинофорумом и возможностью поучаствовать в конкурсе. «Слово Земли», как оказалось, посвящалось родному языку. Планировалось снять фильмы на многих языках народов республики. На конференции Искандер встретил Венеру, свою рыжую сокурсницу по Литинституту. Венера всегда была в тренде, научилась выступать. После Литинститута она сразу же поступила на курсы сценаристов в Москве. И потом работала на киностудии. Так что все друг друга знали давно. Искандер выполнял небольшие поручения по написанию речей и приветствий, готовил ответы и вопросы для интервью. На первом этапе Кинофорума надо было подать заявку и прислать сценарий. У Искандера любой конкурс вызывал прилив творческих сил, такая у него натура. Так было в школе, так было в армии. Парень в армии Искандер попал служить после первого курса Башкирского госуниверситета в Ташкент, точнее в Янгиюль. Командир зенитно-ракетного дивизиона встретил новобранцев-студентов скептически. Это был старый вояка, прошедший войну во Вьетнаме. Там он попал под бомбежку, но и американцев успел сбить немало. Строгий подполковник назначил Искандера во второе отделение. Когда Искандер с земляками из Уфы зашли в казарму, там шел «бой». Два «духа», крымский татарин и таджик бились с сержантом-«черпаком» азербайджанцем на бетонном полу, кровь лилась из разбитых носов. Стоял ор, дело дошло до штык-ножей. «Я тебя зарежу, бабай!» – замахнулся оружием сержант. Но тут вернулся пропыленный, усталый, караул, и огромный узбек раскидал «духов».

В дивизионе служил весь Советский Союз: русские, армяне, азербайджанцы, грузины, узбеки, туркмены, казахи, немцы, латыши, татары, белорусы, украинцы, чеченцы, таджики, бухарские евреи, корейцы. Дедовщины почти не было, часть считалась элитной. Командир сразу сажал виноватых в зиндан – помещение с нарами в командном бункере. Оттуда нарушители дисциплины выползали на четвереньках, позеленевшие, зачуханные. И недели две вели себя тихо. До следующего залета. За это командир и поплатился. «Старики» накатали жалобу. Командира на пенсию, а одного разнузданного дембеля отправили в дисбат. Искандер, как студент филфака, легко выучил устав внутренней службы, затем устав караульной службы. И военная романтика подтолкнула его на небольшой подвиг: первый из призыва пошел в караул. Это вызвало уважение. На четвертом карауле ночью он задержал преступника. Со страху и неожиданности сам не помнил, как выкрикнул в темноту: «Стой, кто идет!», затем передернул затвор: «Стой, стрелять буду!» Только после выстрела чужак остановился и поднял руки. Искандер зашел незнакомцу за спину и приказал лечь лицом вниз. На выстрел прибежал начкар с бодрствующей сменой. Нарушителя скрутили. Это был матерый преступник с париком, с ножом. Ему не нужны были наши военные секреты и ракеты, он шел за автоматом. Через день на утреннем разводе командир группы вынес благодарность Искандеру и вручил авторучку с золотым пером. Сослуживцы говорили, мол, положено отпуск за задержание бандита, но ошиблись. Подполковник сказал, мол, сынок, ты ведь в армии месяц только прослужил, потом поедешь в отпуск. Искандер не обиделся. Он был рад, что уцелел, что не уснул на посту. А то разные случаи бывали...

* * *

А потом пришел дембель. Искандер ходил на посту и смотрел на большие звезды, ждал рассвета и сочинял стихи о дембеле. Даже напевал как песенку.

В день, когда расцвел июль,

Я приехал в Янгиюль.

Встретил он меня горячо.

В день, когда расцвел июль,

Я приехал в Янгиюль.

И взял автомат на плечо.

Янгиюль – Новый путь,

Ты меня не забудь.

И ребят, с кем я службу тащил.

Янгиюль, в добрый путь,

Ты меня не забудь,

В добрый путь ты меня проводи.

Ведь два года свои я тебе подарил,

Чтобы вечно ты был молодой.

Юность свою я тебе посвятил,

А теперь отправляюсь домой.

Эту песню свою я тебе посвятил,

А теперь отправляюсь домой.

Из армейского двухлетнего опыта Искандер написал один рассказ. Его сразу взяли в печать, причем рассказ был на русском языке, и его перевели на башкирский и назвали просто «Возвращение». Так приближалась его мечта работать в области литературы. Искандер потом издал этот рассказ и на русском, в коммерческой газете. На боевой позиции И в пустыню приходит весна. В это трудно поверить глазам, успевшим примириться с бесконечной однообразностью пейзажа. Весна озаряет их вспышкой восторга. Окаменевшая земля оживает, расцветает всеми немыслимыми красками, вознаграждая себя за томительное пребывание в обветшалом, пропыленном одеянии. Но праздник весны быстротечен. Не успеют расцвести безумные цветы, чтобы живым ковром украсить землю, как жестокое солнце сжигает его. И если б не алый цветок – лола, сохраненный меж страничек блокнота, то и весна – всего лишь мираж, как и все, что осталось там, в другой жизни. Все кругом снова серовато-желтое. Это цвет чужбины. Даже ангары, капониры, вся техника закамуфлирована в эти ностальгические цвета. Новенькая форма выгорает моментально. За две-три недели ты полностью сливаешься с пустыней… Всем, кто попадает сюда, на Точку, первым делом дают доброжелательный совет – вешайся. Это шутка. Но временами есть от чего повеситься. Каждый день похож на другой, как солдаты в строю. Подъем, зарядка, завтрак, регламентные работы, обед, наряд, ужин, вечерняя прогулка и отбой. Замкнутый цикл. И так два года. «Уши-то не казенные», – слышал я в детстве фразу. Сейчас я понимаю, что это значит. Быть солдатом – это не принадлежать себе. Ты принадлежишь командиру. Ты человек казенный. На тебе все казенное: и сапоги, и шинель, до последней пуговицы, до последнего глухого крючка на воротнике, который должен быть всегда застегнут. Ничего, что давит – меньше вертеться будешь в строю. Форма. Все должно сиять на солдате. Всегда подстрижен, побрит, подшит, поглажен. Если даже нет лезвий к бритве или нет воды, ибо вода на Точке – привозная. В детском садике няня с трудом укладывала нас спать в «тихий час», сердилась за то, что не можем долго угомониться. Сейчас нет нужды нас упрашивать уснуть. «Только сон приблизит нас к увольнению в запас», – шепчем мы как молитву, засыпая. Сон. Какое сла-а-адкое слово. Самое сладкое на свете. Казарма, скрипя железными койками, погружается в солдатские сновидения. Сон уносит меня в далекое детство, в день, залитый ласковым солнцем. Еще не жарко. Пчелы гудят в саду. Дедушка с дядей хлопочут над ульями.

– Держи, сынок, – дед протягивает золотой слиток свежеразрезанной соты, подставляя горбушку хлеба под капающий янтарь меда.

– Такого шоколада в городе не делают, – улыбается дядя. Я вообще-то немножко побаиваюсь деда. Он такое может…

Пчелы залетели в дом, привлеченные запахом меда. Бьются на оконном стекле, жужжат. Дед смахивает их ручищей в стакан, прикрывая его мозолистой ладонью, и выпускает обратно на улицу. Пчелки его не жалят. Фокус-покус. Теплый, липнущий вкус меда тает во рту. Вкус детства! Но вот кусок хлеба с медом шлепается на пол. Большущая пчела торжествующе взлетает с моей переносицы и исчезает. А я зажимаю глаз и дико ору, да так, что даже не слышу себя. Нет – это не пчела. Это знакомое до боли: «Дивизион, готовность номер один!» Ночная тишина пронзается надрывно воющей сиреной. Казарма вздрагивает от грохота. Мелькают кителя, галифе, портянки. Кто-то в сердцах кроет начальство. Девятнадцатилетний «дедушка» кричит «духам», чтобы успели завести машину еще до его прихода.

* * *

Позиция. Легкая прохлада ночи смешивается с густыми клубами выхлопного газа, принимающего загадочно-зловещий тон под светом сигнальных фар. Заряжание. Тягач с прицепом осторожно подъезжает к ПУ (Пусковая установка). Первый номер – сержант Саакян, как дирижер, плавно сводит руки над головой. Раздается скрип тормозов и легкий стук. Есть стыковка.

– Первый расчет, к работе! Четыре гибкие тени бросаются к машине, взбираются на ТЗМ (Транспортно-заряжающая машина) легко и привычно. Дембеля. Высший класс. Все отработано до мелочей. Почти в темноте, на ощупь, пользуясь только дозволенными командами и жестами, они кажутся исполняющими какойто ритуальный танец, словно наслаждаются им. Рычит электродвигатель. Мгновение – ракета как ожившая, переползает на пусковую.

– ТЗМ к отъезду! Отъезжай! Расчет, становись! Равняйсь! Смирно! Старший лейтенант Пильник останавливает секундомер.

– Время: пять минут тридцать шесть секунд. Ошибки…  Возможно ли, что они допустили ошибки? Смогу ли я когда-нибудь так работать, как они?

– А ты не спи, наблюдай за вторым номером, – это ко мне.

– Пора и тебе в боевой расчет. Лосев! Вот твоя замена, учи! Опору ставь – опору убрать. Ставь – убрать. Ставь – убрать. Ставь – убрать… Десять секунд, восемь, семь, пять… Плохо. Не сразу все далось нам, молодым. День за днем, секунда за секундой мы бились над нормативом заряжания, учились работать, учились пони[1]мать машину, а главное – своих друзей. Ведь оружие у нас – в войсках Противовоздушной обороны – коллективное. Один в поле не воин. Снова тренировка. Теперь в ОЗК (Общевойсковой защитный ком[1]плект).

– Расчет, газы! Онемевшие пальцы судорожно рвут противогаз из сумки. Выдох: «ху». Рядом один за другим раздаются выдохи ребят: ху, ху, ху. Ковальчук, Грач, Шарбатов.

– ТЗМ к работе!.. Слышен стук собственного сердца, все чаще-чаще, вот-вот выпрыгнет из груди. Задыхаюсь. Ничего не надо, ничего не хочу, все променяю на глоток свежего воздуха!.. – Отъезжай! Отбой газы. Перекур пять минут… Срываю маску, жадно глотаю воздух. Сливаю пол-стакана соленого пота из противогаза. Шарбатов сидит на земле, выпучив черные глазки. От него идет пар. Ковальчук сразу тянется к сигарете, не сложив свой противогаз, за что наказан Пильником. Два круга вокруг ангара – вместо перекура. В противогазе, разумеется. Грач уже клюет носом. – Не спи – замерзнешь! – Сафар хлопает его по плечу. Достает фляжку.

– Вода? – Пепси-кола, – подмигивает Сафар. Так он называет янтак – отвар верблюжьей колючки.

– Дай и мне, – говорю я слипшимся ртом. Делаю два-три глотка этой горькой коричневатой жидкости, пока не появляется отвращение. Горький вкус янтака до сих пор стоит в горле. Вкус чужбины… Усталый караул возвращается в казарму. На лицах солдат печать бессонной ночи. Сдаем боеприпасы старшине. Завтра снова получать.

– Может не стоит разряжать магазины?

– Чего?.. Не положено. – Прапорщик Анаев неумолим. Шарбатов стоит на тумбочке дневального. Увидев меня, манит к себе: «О, братан, инджабио!» В руках у него конверт. Усталость моя улетучивается моментально.

– Мне? Покажи! Дай!

– Э-э, братан, сегодня какой день? Воскресенье… Семь раз щелкает по подставленному носу. И лишь за тем отдает письмо. Обиды быть не должно – письма не каждый день получаешь. Но все же – кто и зачем выдумал эту идиотскую игру? Чтоб носа от радости не задирать? А может ее придумал тот, кому никто не писал? Письмо от нее! Как я ждал его, как терзался! Крохотный лист бумаги. Ты можешь согреть, принести радость или страдание. Сколько ребят уже получили короткое: «Прости». Который раз перечитываю нежные строки, душа моя уносится в далекие воспоминания… Сладкая слеза Родины …Летнее утро. Автобус с трудом взбирается по крутому, безлесому склону. Кажется, он вот-вот перевалится за горизонт, до которого – руку протяни. Сердце бьется в предчувствии. Вот сейчас, сейчас я увижу их, мои голубые горы. Вот они, родные! Я узнаю гордых великанов по их зеленым кучерявым вершинам: Муксим, Бужа, Токе-таш… Потонули горы в голубом тумане. Изогнулась речка звонкою дугой. Я взлетел к вершинам свежим утром ранним И окинул взором милый край родной!.. Родина! Все здесь величественно и прекрасно! А какой воздух – чистый и опьяняющий! И пусть я человек городской с рождения, но родина для меня не шумный миллионный город. Моя родина – вот этот заповедный уголок земли, вот эта притаившаяся у самой горной гряды деревня, где родился мой дед, где вырос мой отец, куда я непременно приезжаю каждым летом. Именно здесь я чувствую себя как дома. Именно эти края снятся мне, спящему на жестком топчане в караулке. – Подъем, смена!.. Ночь – хоть глаза выколи. Смена выстраивается под фонарем у пулеуловителя.

– Справа по одному – заряжай!.. Кругом! На посты шагом марш!

Самая трудная смена – под утро.

На постах мы встречаем рассвет,

Солнца ждем, смену – словно спасенье.

Что за день – не имеет значенья,

Ведь для нас все они в серый цвет.

Даже собственный день рожденья

Проползает как серая тень.

Кто-то ходит в полку в увольнение,

Мы на Точке – на пост через день.

Нет, не кажется служба нам медом,

Даже выспаться времени нет.

Выполняя свой долг пред народом,

Бережем его каждый рассвет.

В начале службы подумать было страшно, как далеко от дома! Ночью, когда стоишь на посту, и минуты, как нарочно, ползут по кругу за тобой сонно и неохотно, когда остаешься один наедине со своей тоской, когда собираешься духом, чтобы выстоять два часа до смены – почему-то очень сильно, особенно остро ощущаешь то пространство, которое разделяет тебя от близких и любимых людей, без которых ты неполноценен; ощущаешь не расстоянием пусть даже в тысячи километров, а во времени, в солдатском времени, кажущемся поначалу вечной пропастью… И вот как гром среди ясного неба – отпуск! Десять суток – не считая дороги! Вызвали в канцелярию, сказали, что за усердие, проявленное при несении караульной службы…, короче, что через полчаса машина уходит в Ташкент. И тут-то все для меня завертелось! Залетаю в каптерку.

– Товарищ прапорщик! В отпуск еду! Скорее выдайте парадку, машина уходит! – Тише едешь – дальше будешь. Легко сказать: тише. Время уходит! Время моего отпуска…

* * *

В аэропорту Ташкента жарко. Кого только нет, чего только… – только некогда разглядывать. Рву к кассе… и как солнечный удар: билетов нет уже на две недели вперед. Но не все потеряно! Обращаюсь к помощнику военного коменданта. – Могу дать бронь… в Москву. Не хочешь? Тогда смотри сам. И тут я замечаю, как мне ужасно хочется пить… Отчаявшись, сижу в кафе, пью лимонад. Теплый… Какая-то женщина в белом халате, убирая со стола, заботливо спрашивает: «Что грустишь, парень?.. Обокрали?.. Билетов нет?.. Ай, яй, яй!.. Дома ждут, наверное? Далеко на поезде? Двое суток всего?» Что такое для солдата двое суток его отпуска? Разве это объяснить? «Ты, сынок, смотри, берегись, не доверяйся таким, что билеты предлагают. Они деньги-то возьмут и нету их, так-то...» Время, которое до отпуска ползло как улитка, теперь мчится как самый быстрый лайнер, на котором нет места для тебя. Уже пол-сутки я в отпуске – и все еще в Ташкенте. Гостеприимный город! Завтра опять самолет улетает в Уфу. Без меня… Ну, что же ты, братишка, а еще год отслужил, туркестанец! Прояви смекалку! Ну!.. Так. Не угонять же самолет. Завтра лечу в Казань, оттуда часиков восемь на автобусе. На дорогу уйдет не больше суток, все-таки быстрее, чем трястись в поезде. Решено. Скорее бы утро… Подхожу к кассе. Очередь как ни странно не большая. Объявляют регистрацию на Уфу. А может попробовать? Во мне снова разгорается тлевшая искорка надежды. Может быть?..

– Нет, билетов нет на три недели вперед.

Я прошу:

– Позвоните, пожалуйста, может, кто-нибудь сдал билеты или… Девушка устало вздохнув, набирает номер. Томительное молчание.

– А ты, солдатик, фартовый, давай требование! Выписывает билет.

– Беги на регистрацию! Меня не надо подгонять. Прихожу в себя только в самолете, набирающем высоту. Вглядываюсь в иллюминатор. Внизу уже ничего не разобрать, кроме сплошного, желтеющего пятна… Снова хочется пить… Пассажиры тоже волнуются:

– Где же стюардесса? Ах, вот и она с подносом. Выпиваю чашечку лимонада. И еще. Кругом сидят гражданские люди, волнуются за свои фрукты, суетятся. А я так и не успел ничего купить, никаких гостинцев. А жаль… Пассажиры подремывают под гул самолета. Иногда и мне кажется, что я сплю. И что сейчас задребезжат под потолком казармы лампы дневного света, и я проснусь, и дежурный по роте крикнет:

– Подъем! Я всегда просыпаюсь еще до того, как крикнут эту команду, и всегда надеюсь, что ее не будет… Взглянул на часы, осталось лететь минут пятнадцать. А мне все не верится, что подлетаю к дому. Под нами белым хлопковым полем пенятся облака и ничего не разглядеть… Я не сразу понял, что произошло. Родные места, которые мне снились там как в немом кино, возникли передо мной так отчетливо, так ясно, что не просто увидел, не просто услышал – я ощутил каждый вдох родной земли. Откровенное, зачаровывающее пение курая неслось откуда-то издалека, словно из глубокого прошлого…

Я вдруг почувствовал такую пронзительную и знакомую, ту непереносимую, рвущую сердце боль, которая жила во мне все это время, но немыслимым усилием заглушалась мной, которая быть может и называется чувством родины. Вдруг вся моя усталость нахлынула на меня страшным грузом, вдавила в кресло. Я рванул ворот рубашки, задыхаясь от слез. Слез, которые напрасно старался сдержать. Я закрыл глаза, чтобы никто не заметил их, но одна слеза, самая горячая – просочилась сквозь сжатые веки и, обжигая щеку, скатилась по лицу к моим губам… Она была почему-то сладкой… Я напрягся весь, чтобы не разрыдаться на глазах стюардессы, которая привычно объявила под конец мелодии, что наш самолет совершает посадку… Я почувствовал такое облегчение, словно вдохнул свежего воздуха. Нет, слеза не была сладкой, но именно ее не хватало все это время. Я неожиданно постиг то чудовищное, неизмеримое расстояние, которое я преодолел в этот миг. Пыльный, знойный Узбекистан, год службы на Точке остались позади. И до них мне сейчас так далеко, так далеко… Целых десять суток, не считая дороги… В деревне Вот моя деревня. Небольшая, уютная, вся в зеленых садах. Здесь все по-прежнему. Также кричат петухи, мычат коровы, дымятся печные трубы. Также поднимается с реки туман, солнце карабкается по скалистым вершинам, петляя между громадинами сосен – все выше и выше. Да, все здесь по-старому. И я чувствую себя ребенком, заблудившимся, но нашедшим дорогу домой. Широкая улица безлюдна. Никто не встречает. Я приехал, никого не предупредив. Но у колодца замечаю фигурку девушки. Тугие, черные косы кажутся мне знакомыми. Неужели… Я подхожу к ней, она оборачивается, взгляды наши встретились. Ведро с грохотом летит вниз, барабаня по бревнам сруба.

– Искандер?!

– Танзиля?! На секунду я замираю от ее вскрика, словно меня окатили холодной водой. Танзиля белой птицей бросается ко мне на шею и вот подхваченная мной на руки, закружена в упоительном порыве радости, из бирюзовых глаз ее брызжут серебряные капли… …Поздний вечер. Вся молодежь: и деревенская, и приезжая собирается у костра на полянке, за Комсомольским парком. Пламя костра отражается на белых стволах берез, на молодых, задорных лицах. Звучат частушки под гармонь. Или танцы под магнитофон. Но вот высокий, чистый девичий голос заставляет всех смолкнуть. Казалось – это пела не девушка, а расколдованная березка. Такой я впервые увидел ее… Пью студеную родниковую воду из ведра. И не могу напиться. До чего же она вкусная!

– Ты каждый день такую пьешь, красавица?

– Конечно, к нам пепси-колу не завозят.

– Знаешь, Танзиля, я… Я хочу обнять ее снова, но она смущенно отстраняется.

– Тише, увидят. Опьянел, что ли? – Да, наверное. Я пьяный от счастья, Танзиля…

– Ты надолго? Почему не написал?

– Я и сам не знал, не верил… Приходи вечером на речку, на наше место, помнишь?

– Приду, если мама отпустит…

* * *

Взволнованный встречей прихожу к купальне. Громадный тополь, рухнув навзничь в Зиган, запрудил эту неглубокую, стремительную речку. Вода холодная, прозрачная. Я вспоминаю обещание, которое дал себе однажды, жарясь на караульной вышке. Не раздеваясь, прыгаю в поток и ложусь на каменное дно. Чтобы потом не жалеть…

– Как мать-то тебя одного отпустила? – спрашивает тетя, – что сама с тобой не приехала?

– Приедет. Билет мне обратный купит на самолет и приедет.

– Ну, как служба? – интересуется дядя.

– Нормально. Отличник боевой и политической подготовки.

– Кормят-то как?

– Нормально.

– Ну, давай что ли, за благополучное возвращение, за твое здоровье… Четырехлетний братишка Кинзя стоит у трюмо и усердно скоблит под носом безопасной бритвой.

– Братишка, оброс что ли уже?

– Да, а почему у тебя нет усов?

– Не положено еще.

– А я во-о-от такие усы отращу!

– Зачем тебе во-о-от такие усы?

– А усатых парней девчонки сильней любят… Я разрываюсь от хохота, ну надо же…

– Зря смеешься, – серьезно говорит дядя, – мой Кинзя – первый парень на деревне скоро будет. Его сверстников всего трое, остальные все девочки. Он единственный мальчик в своем классе будет. Если школу не закроют. Тогда в интернат придется вести… 

–Ну, что, племяш, выспался? – дядя давно ждет, когда я проснусь. Утреннее солнце пробивается сквозь занавески, игриво щекочет мои глаза, я лениво протираю их.

– Да, загулял ты, брат, часов в пять вернулся, а? – осведомленно подмигивает дядя.

– Не помню, – зеваю я. – Ну, давай, вставай. После обеда доспишь, а пока улья проверим, хорошо? Вдвоем как раз до обеда управимся. Я немного струхнул – пчелы с детства меня не любили. Не дай бог, ужалят. Это я до конца отпуска с такой рожей буду ходить, что командиру лучше на глаза не попадаться. Да и – свидание вечером. Я сладостно потягиваюсь… Робко я открываю калитку в сад. На мне белая куртка, рукава которой подвязаны, чтобы пчелы не заползали, на голове пчеловодческая шляпа с сеткой. Эх, ОЗК бы сейчас! Не отказался бы… К счастью, ни одна пчела меня не достала. Но и меда тоже оказалось немного.

– Гибнут пчелы, – говорит с удрученным видом дядя, – химикаты, газ от комбината опять же… Вот раньше, бывало, бочками брали. Да ты не помнишь, конечно, маленький был… Я молчу. Я впервые замечаю, как постарел дядя. Я думаю, что хорошо быть маленьким, как Кинзя, когда все вокруг прекрасно, все желают тебе добра, любят. Но жизнь не стоит на месте, и детство уже не вернуть. Ничего не вернуть. Нет давно деда. Старый, но еще прочный дедовский дом продан в соседнее село. Пчелы погибают, рыбы в реке с каждым годом все меньше. А главное – все меньше молодежи в нашей деревне. Скучно в ней стало, тихо…

* * *

Полдень. Горная речка несется мимо неисчерпаемым потоком. Танзиля распустила свои роскошные волосы, мокрые после купания.

– Я тоже в отпуске. Я работаю на комбинате. Там тяжело. Я бы с удовольствием уехала, – говорит она. Я молча слушаю ее.

– Уехала бы куда-нибудь, на море, например. Все равно куда – подальше от этого газа, говорят, в Салавате уже дети уродами рождаются. Я полулежу рядом с ней – и не свожу зачарованных глаз. Осторожно прикасаюсь губами к ее волосам. Она оборачивается ко мне:

– Давай уедем вместе? Хотя бы на Север, там у меня… Я выпрямляюсь и смотрю ей в глаза.

– Знаешь, милая, никуда мы не поедем. Мне весь год снились вот эти места. Ты просто не знаешь, на какой прекрасной, щедрой земле мы живем! Ведь тут всего – полно! Только беречь ее надо… Там, где я служу, хорошей воды даже нет. Как там люди живут – до сих пор не пойму. Уехать – это очень просто. А я не хочу. За свою землю надо бороться, иначе… иначе она превратится в пустыню… Я хочу, чтобы наши дети смогли ходить босиком по этой земле… – У тебя глаза стали какие-то другие, как… осенняя трава, – то ли спросила, то ли удивилась неожиданно она, и доверчиво прильнула ко мне…

– Выцвели… Там все выгорает… От внезапно мелькнувшей мысли, что придется возвращаться «туда» – меня знобит. Мне страстно захотелось пить, и я припадаю жаркими губами к ее голубым, как озера, глазам. Их ласковые волны радостно вливаются в мою иссохшую душу, воскрешая ее надеждой… Сарматы – братья юрматинцев Вот такой рассказ был в творческой копилке Искандера. Но после учебы он долго не мог взяться за творчество, хотя переводы ему заказывали часто. Писателем он себя не считал, думал, что это удел философов, мудрецов с большим жизненным опытом. Потому и не торопился, опасался. Ведь его, пятиклассника, отец как-то отругал за первые стихотворные опусы. Мать, конечно, заступилась, но Искандер обиделся. Вместо поддержки он услышал только ругань… Кинофорум набирал обороты, но заявок поначалу было немного. Пришлось сделать напоминание в социальных сетях. После этого назначили день отбора заявок. И тут Булат спросил:

– А почему ты не прислал заявку? Искандер пообещал подумать. Он стал размышлять на тему «Слово Земли», это словосочетание он вбил в строку поиска на ноутбуке. Но поначалу Искандер послал заявку на клип про сарматов. Вот как написал об этом Вконтакте: «Я очень хотел попасть на Кинофорум в качестве участника, поэтому стал думать, что лучше всего подходит под название форума «Слово Земли». Был у меня давний замысел снять видеоклип на тему «Сарматы». Почему сарматы? Потому что я и есть сармат, тот самый, о котором писал Геродот, да и Овидий тоже. Так вот, наш башкирский народ состоит из многих племен, история которых была записана в родовых шежере, в родословных, но мы сегодня с помощью ученых историков и генетиков можем заглянуть вглубь истории и проследить за своими корнями, причем шежере башкир практически были подтверждены исследованиями генетиков, это достоверные источники. Наше большое племя Юрматы и есть Сарматы, часть сарматов, которые жили пару тысячелетий в Причерноморье, в Крыму, на Дону, на Кубани, на побережье Азовского и Черного морей. Жили так, как жили башкиры еще сто пятьдесят или двести лет назад: в юртах летом, в избах зимой, пасли скот, выращивали пшеницу и рожь, пили кумыс, охотились на диких животных. Кроме того, сарматы имели высокие технологии по обработке железа, их конница была самой сильной из-за используемых доспехов (которые часто делались из конских копыт), известен и сарматский лук, и сарматский меч – который длиннее скифского. По Геродоту сарматы произошли от скифов мужчин и женщин-амазонок. Это легендарный народ! Сегодня потомками сарматов являются многие современные народы (в определенной части) как поляки, русские (южные), украинцы, белорусы, а также тюркские народы как киргизы, башкиры, татары (конечно, какая-то часть мужского населения). Об этом можно прочесть в научных источниках. Близки к сарматам аланы и роксоланы. Так вот, наши юрматы, по одной версии, это роксоланы. Данные постоянно уточняются. Как известно, они изрубили когда-то две римские когорты, ведь удар длинными копьями сарматской конницы был подобен тарану. Что говорить о стрельбе из лука, когда противник уничтожался без соприкосновения на дистанции. Так воевали наши парни и в 1812 году. Только из нашей небольшой деревни Гумер Ишимбайского района четыре батыра награждены медалями за участие в войне 1812 года и еще за взятие французской столицы. Так вот, клип «Сарматы» связан с тем, что я как-то в 2011 году написал стихотворение «Сарматы». Оно понравилось моим родным и близким. На этом дело остановилось. Тогда я еще не был поэтом и не собирался им становиться, хотя знакомые говорили, мол, пиши. Позже, когда я стал работать в издательстве «Китап», к нам приехал из Москвы гость из АСКИ, сам он очень серьезный издатель. И мы с директором повели его в музей «Сарматское золото» в Уфе. А попасть туда довольно сложно, ведь хранится там золото Филипповских курганов, сарматское золото. Так вот там в музее я прочел этот стих про сарматов в присутствии директора му[1]зея, это было так здорово! Всем необходимо побывать в этом музее! Зал сарматского золота – это святилище сарматского народа. Курганы были не только могилами, но и пирамидами степи, им поклонялись – культ предков. Впечатление – головокружительное – все золотое – чаши, кубки, мечи, конская амуниция, нашивки на одежду. Это потрясающее зрелище – наследие сарматских царей. И спасибо генетикам, которые сделали много анализов ДНК и утвердительно сказали, что кости царей из курганов и современных юрматы – идентичны. Меня охватила такая гордость за мой народ!.. Это значит, что мы должны быть достойны наших предков!.. Вот я и придумал снять музыкальный клип на эту тему, причем года два назад я перевел этот стих на башкирский язык. Так вот, сюжет клипа такой: юрта, в потолке отверстие круглое, ночь, звезды, падает метеорит. Кузнец видит это и скачет к месту падения метеорита. Он выковывает из него царский меч. Потом этот меч с золотой отделкой в руках царя, который призывает свое войско в поход. Все на лошадях, в броне, с мечами, с луками и стрелами – красавцы грозные, конечно. И небольшой довесок потом я дописал относительно того, что кузнец наш в современном мире тоже кузнец, а его жена из юрты – это экскурсовод из музея, где они познакомились. Вот такой был первый план на заявку. Кстати, будучи преподавателем по культуре Башкортостана на журфаке БашГУ (по совместительству) я приводил студентов в Национальный музей и там тоже читал это стихотворение.

* * *

Покопавшись в своем творческом бардачке, Искандер вытащил на свет еще одну заявку. Среди особо почитаемых и популярных песен у башкирок является песня «Таштугай». Оказывается, есть деревня с таким названием. Так вот, скорее всего, песня написана именно там, хотя в народе могут и поспорить о месте происхождения: слишком события, описываемые в этой песне, задевают женскую душу. Я после идеи с «Сарматами» стал прикидывать, можно ли дать заявку на Кинофорум с этой песней? По-моему, у нас нет исполнения башкирской народной протяжной песни на русском языке. Скажу, как переводчик, что многие тексты переводов этих песен и неточные, и неправильные, по-русски плохо срифмованные. С чего это я вдруг задумался над песней «Таштугай»? Дело было так. Писатель Галим Хисамов предложил мне перевести его роман «Февральский буран» о Валиди и создании Башкирской Республики. Это было предложение, от которого нельзя было отказаться, ибо я обязан Башкортостану всем... Переводя роман я столкнулся с тем, что там упоминается три народных песни: «Урал», «Тевкелев», «Таштугай». Ставить чей-то перевод в свой я не стал, а сделал новый. И у меня получилось. Десяток поэтов признали, что сделано все отлично. Вот так появился перевод песни «Таштугай». Затем я нашел в ютубе ролик с Дианой Нурмухаметовой, где она исполнила башкирскую народную песню с оркестром Спивакова.

О, Таштугай, я твой камыш возьму,

Как на курае песню затяну.

Тут ни одной кукушки не найду,

Вернусь ли на Урал, в свою страну?

Вдоль Таштугая много есть озер,

Да не озер, болота лишь без дна.

И потому не слышен птичий хор.

Здесь гусь как птица певчая одна.

О, Таштугай, течет твоя река,

Небыстрая и мутная вода.

Чья тень в воде не видно,

Таштугай, Не знаю, жив-здоров ли Байгубай?

О, Таштугай, на каменном лугу,

Кукушки нет чтоб разогнать тоску.

Земля Урала позвала меня,

О, Таштугай, сбегу я от тебя.

Камыш из вод твоих, о, Таштугай,

Не зазвучит как горный мой курай.

Никто из птиц сюда не залетал,

Зачем отец меня сюда отдал?

Когда я показал эту запись московской коллеге по Литинституту, то она была восхищена древней протяжной мелодией. Она прочла перевод и поняла, о чем речь. Прочувствовала. В этом была и моя заслуга. А что если спеть эту песню по-русски? Но и это оказалось очень непросто, иначе бы давно наши народные песни распевали по России. Поэтому и этот вариант пришлось отложить... Но когда-то это надо попробовать сделать!..» Но все же Искандер решил направить на конкурс совсем другой сценарий. К этому он пришел после обнаружения поэмы Юсуфа Баласагуни. Вот что он написал на своей странице Вконтакте. «Продолжение о Кинофоруме. И все-таки, Бог существует!.. Моя заявка прошла! Я стал заниматься в Киношколе Булата Юсупова и это была трудная учеба, но результаты творческого роста были налицо. Мой друг ведет свою работу в Киношколе много лет, выпустил почти две сотни учеников. Когда он успевает? Но это реальный вклад в дело развития кино. Мне помнится, что еще пять лет назад он показал свой проект «Первая Республика». Я сказал, что это будет очень сложно. Но таких понятий для Булата не существует, он максималист. Только такие достигают цели... Я горжусь, что перевел фильм «Первая Республика» на русский. Это было интересно! Мне, как сценаристу, очень жаль, что фильм не сняли двухсерийным, много информации осталось за кадром и это были серьезные жертвы. Но зритель неравнодушный сразу после киносеанса начинает искать в интернете биографии героев картины – это и есть результат... Так вот, мне пришлось написать новый сценарий. Я стал думать, что такое вообще «Слово Земли»? Спасибо интернету, для меня он прежде всего – библиотека. Я нашел, что фраза «Слово Земли» появилась аж в 1070 году в городе Баласагун, в первой и непревзойденной поэме на тюркском языке. Автор знаменитый, но нам не знакомый Юсуф Баласагуни. Так вот, почему же мы, тюрки, не знаем и не помним, а главное – не изучаем такой шедевр философской поэмы, ставшей духовной конституцией эпохи Караханидов? Эта книга имела мировое значение, однако мы с нашими дипломами ничего о ней не знаем. Это как? Поэтому мой фильм имеет простую цель – рассказать об этом. Кстати, все мы знаем, что Ахметзаки Валиди – выдающийся ученый. Но, собственно, что он открыл? Что сделал для науки, для тюркского мира? Вот об этом тоже расскажет мой короткометражный фильм.

* * *

Кинофорум «Слово Земли». Что же это за «Благодатное знание» и почему мы его не получали? Почему книга, написанная тысячу лет назад на тюркском языке и ставшая мировой классикой, никак не изучалась нами, как скажем, другие книги по зарубежной или древнерусской и русской литературе? Это издержки советского режима? Это созданные перекосы в образовании, которыми хотели нас оторвать от культурных традиций? Да нет, при советской нашей власти эту книгу перевели прекрасные специалисты. И эти переводы переиздаются. Мало того, книга переводится и издается на английском языке. И сегодня попытки вернуться к тюркскому наследию в области образования предпринимаются, открываются восточные кафедры. Но вопрос в том, кто преподает и что преподает. Если серьезно взглянуть на высшее образование, то учебников для вузов по башкирскому языку мы не выпускаем, по литературе тоже, по истории и культуре Башкортостана ситуация та же. Если мы в наших вузах готовим учителей без учебников. Так в чем дело? Где пособия? Для других языков учебники есть. Сплошные загадки. Есть много вузов и институтов, где полно специалистов по башкирскому языку, но учебников нет. Хорошо, что есть Гранты Главы РБ по развитию языка. И наш Кинофорум этот грант честно осваивает уже два месяца. И результаты будут, я вас уверяю!.. Но мне кажется, что в первую очередь нужны гранты от Агентства печати РБ башкирским писателям и поэтам на создание новых произведений. Два года назад я выступал на собрании писателей с таким предложением: на 10 миллионов рублей можно спокойно издать 50 авторов, членов Союза писателей РБ. Это сто тысяч рублей на издание книги в «Китапе» и на гонорар тоже сто тысяч рублей. Разве это не вклад в развитие башкирского языка? Это именно адресный в точку вклад. Ведь из каждой книги мы получим новое грамотное поколение, воспитанное, умное и доброе. Поколение, знающее свой язык». Искандер пришел на отбор с большой надеждой, что его проект одобрят, и он попадет в число счастливчиков. В Молодежном театре у малой сцены толпился народ. Искандер присматривался к людям, расспрашивал, о чем они хотят снимать кино. У каждого была своя история. Но Искандер очень верил в успех. Его вызвали. Он сел на стул перед жюри. Там был и Булат, и Леонид, и Венера. Задали вопрос:

– Есть ли у вас практический опыт съемок и руководства коллективом?

– Есть. Много лет назад я снял для телевидения передачу про шиханы, кстати, режиссером там был сам Абдразак Амиров.

– Спасибо, вы свободны. Но Бог любит нас испытывать. Среди зачисленных в школу Искандера не оказалось. И это не сильно его расстроило. Ходить снова на занятия совсем не хотелось. Однако случилось так по воле Судьбы, что посреди учебного процесса кто-то из участников снялся, выпал из игры. Тогда сразу вспомнили про Искандера. Булат призвал его включиться в работу. А сценарий Искандер набросал очень быстро. Потом они долго расписывали в чем идея, какая тема, кто главный герой, персонажи, развитие сюжета, поворот, кульминация, развязка и так далее. Повторение – мать учения. Искандер вдруг понял, что кино придется снимать ему самому, и за результат будет отвечать он сам. Это была уже не игра, а вполне серьезная работа. Вконтакте Искандер описал съемки: «На второй день съемок я не мог подняться с кровати, поднялась температура, кашель – зверский... Это был удар. Но три таблетки аспирина, витамины, и я сел за руль, кино ждать не может. Теперь съемки завершены, но они оставили глубокое впечатление, я еще неделю ворочался во сне, стараясь найти варианты: а вот если так снимать, а если так… Напряжение возрастало ближе к съемкам, помню кастинг актеров... В моем фильме собраны талантливые люди, работающие в театре. Но до последнего дня вопрос участия в съемках был очень нервозным, хотя я почему-то верил, что все образуется. Перед самой съемкой уехал на гастроли прошедший кастинг актер. И такое бывает. Я перебрал всех актеров, по моей задумке, по тому, какими я представлял героев – но таких не было. А некоторые отказывались из-за премьеры в театре, из-за неуверенности в том, что роль подходит. Я порой даже подумывал, не сыграть ли самому, но хорошо, что все склеилось, и актеры нашлись. Я конечно, приглядывался к Салавату Юлдашбаеву, но он выглядит молодо, и не так плечист, как мой Хан из воображения, коллеги подсказали, и вот мы гримируем его. И гример Александра своей волшебной кисточкой превращает молодого человека в закаленного в борьбе за место под солнцем Хана. А когда перед съемкой приклеили бороду, надели ханские наряды, то сомнения развеялись. Я как режиссер постоянно находил момент и рассказывал о его персонаже Салавату, о том какой он, как относится к Юсуфу, к тому, что написано в великой книге. Это самые интересные моменты в работе режиссера. Наши операторы были весьма опытны и делали свою работу с любовью. Они могли долго выстраивать освещение, искали нужный ракурс, все время предлагали интересные ходы, например, мое появление в кадре. Из таких маленьких находок и соткан фильм. Выбор места съемок тоже интересная часть работы. Найти ханский дворец в Уфе – это невозможно. Но мы нашли!.. Для зрителя нами подготовлен сюрприз – можно сказать, маленькое открытие в кино. Это смешение жанров, стилей, кино и анимации… Вот какая вроде бы разница, какого цвета тюбетейка у главного героя? Был вариант темного цвета, но я настоял на белой. На вопрос художника, мол, почему, – я с важным видом сказал: «Книга приходит к человеку только тогда, когда он готов к ней, когда он умственно и духовно созрел для нее и без нее жить не может, ведь она дает ему знания, которые раз[1]решают на данный момент его терзания в поиске истины, вот поэтому-то тюбетейка у Валиди белого цвета, как и саван Ишана, это говорит о том, что Хранитель знания и Ученик встретились…»

* * *

Съемки фильма, работа с монтажем, озвучивание... Искандер нашел в интернете сайт молодого композитора Урала и пригласил его написать музыку к фильму. И он очень легко справился с работой. Назначили день премьерного показа. Это был праздник! Искандер гордился своим фильмом, благодарил всех актеров, всех работников кинокомпании. Была какая-то эйфория от происходящего. Искандер чувствовал, что он живет полной жизнью. Среди участников были интересные люди: актеры, музыканты, но среди них были и представители разных профессий. Искандер был счастлив от творческой атмосферы, которая была тогда. Пятнадцать финалистов вышли на сцену и получили свои дипломы. Искандер завершил свое сотрудничество с кинокомпанией Булата. В поисках работы он обращался в университет, где раньше преподавал совместителем. Но дела складывались все хуже, работу не давали, говорили, что везде оптимизация. Преподаватели в большинстве своем делили одну ставку на двоих. Чувствовалось, что наверху никому нет дела до работников. Куштау Искандер ехал в октябрьский прохладный день в командировку на Куштау. Люди, живущие возле горы, позвали на помощь их оппозиционное интернет-издание, где стажировался в свои пятьдесят лет Искандер, пробуя зацепиться за рабочее место. Шофер на своей машине подобрал его возле дома рано утром, и они отправились в путь. Жена Искандера приготовила пирожки и чай в термосе. Дорога не была дальней, до Стерлитамака от Уфы всего полтора часа езды, и уже показались один за другим шиханы: Торатау, Юрактау, Куштау. Искандер чувствовал себя воодушевленно, на него нахлынули воспоминания…  Тогда, в 1993 году, будучи студентом Литинститута, он решил провести летнюю практику в Уфе, на телевидении. В деканате Литинститута по его настойчивой просьбе выдали направление, хотя никакую практику официально не проходили. Но ход был верный, бумага из Москвы с печатью действовала на уфимцев очень убедительно. Так он пристроился на практику, причем оплачиваемую. Главный редактор – миловидная женщина подсунула ему задачу – написать сценарий и снять телепередачу к юбилею одного из башкирских писателей. Просто потому, что никто из отдела не хотел заморачиваться столь неоднозначным автором, каким был Султан Шахидов. Искандер согласился сразу, хотя и срок был очень маленький, но он попросил работать на дому. Тогда компьютеров и интернета не было. В квартире, где проживал Искандер с мамой и сестренкой, не имелось даже телефона городского. Но была пишущая машинка – наследство от отца. История этой машинки такова: отец ее выкупил у вдовы приятеля, известного поэта Гарипа Рамиева. Отец активно работал над докторской диссертацией и с мамой они напечатали треть научной работы. Но не завершили. Отец заболел, слег в больницу, о диагнозе не говорили. После его выпустили, выглядел он плохо… Потом он умер. Но машинка эта работала, именно на ней Искандер одним пальцем набрал свои первые произведения.

* * *

Возле большого придорожного кафе на въезде в Стерлитамак Искандер предложил водителю Андрею подкрепиться домашними пирожками и котлетами. Здесь Искандер в прошлые годы часто останавливался по пути, когда работал в печати, когда был главным редактором журнала. Андрей был молчалив, что вполне устраивало руководство интернет-издания. Он с удовольствием съел пару котлет и пирожок, выпил чаю из одноразового стаканчика. Искандер и сам перекусил. Готовила жена очень вкусно. Андрей покурил. Затем двинулись на Куштау. Список жителей деревень – активистов движения по защите горы Куштау – Искандер получил при помощи жены. Она летом по заданию научного института, где работала, была в экспедиции, собирала материал по теме шиханов. Там она и познакомилась с жителями окрестных деревень – с башкирами, татарами, русскими, украинцами. Искандер позвонил некоторым из них и договорился насчет интервью. Он понимал свою задачу: выразить мнение большинства жителей на тему разработки горы и душой осознавал, что они оказались под угрозой разрушения привычного образа жизни, а ведь многие из них сами отработали на вредных производствах и под конец жизни нашли приют у священных гор. Новость о грозившей разработке Куштау просто лишила их сна.  Искандер, как и двадцать шесть лет назад, ехал на шиханы по заданию редакции. И снова он был в роли стажера. Задание снять юбилейную передачу про писателя Султана Шахидова было не из простых. Султан печатался в журнале «Агидель», и Искандер разыскал дома номер журнала на башкирском языке и стал просматривать, чем это могло помочь в его новой работе. Султан был неоднозначным автором. Его произведение было посвящено глубоким корням башкирского народа, к духовным истокам. Но вместе с тем Искандер не все понимал, почему автор путем несложных лингвистических операций переделывал имена, названия и переворачивал картину привычного мира, открывая читателю все новые пласты истории, а может, альтернативной истории? Не было понятно, почему все другие народы, по мнению автора, произошли от башкир? В голове Искандера была каша, время уходило стремительно. И он решился рискнуть. – Ну что, Искандер? Принес сценарий? – спросила начальница.

– Принес, сам напечатал. Вот, все по образцу, который вы дали.

– Дай-ка, посмотрю. Начальница прочитала внимательно сценарий.

– Ну, вот сразу видно: московское образование! Молодец! Позвони Султану, согласуй дату выезда. Вертолет, конечно, мы не можем позволить. Но режиссера вам дадим самого лучшего. Кстати, ты и сценарист, и администратор, и директор. Короче, все на тебе. Выезд завтра. Приказ будет.

– Значит, без вертолета? Конечно, придется на ходу решать все, переделывать. – Ответил Искандер. – Там еще на монтаже ты должен будешь помогать. Поэтому записывай все по минутам, что отснято. Начальница была рада, что нашелся работник, на которого спихнули юбиляра. Но проявлять лишнюю опеку она не стала.

* * *

В назначенный час возле входа на телевидение собрался коллектив: сценарист, он же директор Искандер, режиссер Абдразак Амиров, оператор с камерой. Все сели в микроавтобус. Пришел и сам писатель Шахидов. Искандер сразу понял, что попал в дружный коллектив. Сначала заехали на дачу к водителю, там он сбросил какие-то железки из машины. Потом группа выпила водки за успех съемок. Искандеру ничего не оставалось, как этот бардак стерпеть. А потом поехали к шиханам. Надо было проставить печати на командировочных бланках. Заехали к школе в деревне у горы Торатау. Там нашли местного завуча. Он, узнав, кто они и куда собрались, предложил показать тропинку, по которой нужно подниматься на гору. Оператор не был настроен подниматься в гору с кинокамерой. Было жарко. Искандер подхватил треногу от камеры и первым пошел в гору. Подъем был недолгий. Но все немного устали. Наконец, режиссер скомандовал оператору, и работа началась. Включилась камера и неожиданно для всех Султан упал на колени и, обхватив валун, стал его целовать. Это было дико непривычно. Все опешили от увиденного.

– Здравствуй, Торатау! – восклицал Султан. И затем стали записывать на камеру его рассказ о Торатау. О Всемирном потопе, об океане, покрывавшем эти места, о вершине горы, торчавшей из воды, когда прилетел ворон, посланный Ноем для поиска суши. Потом сюда пристал и сам Ноев ковчег. Искандер быстро пришел в себя. Но теперь ему почему-то не казались сумасшедшими утверждения Султана. Телевизионщики объездили все четыре вершины шиханов. От Торатау по подсказке завуча они поехали на Шахтау. Теперь этой горы больше нет. Ровно в 12 часов был подготовлен взрыв целой машины с динамитом. Микроавтобус с телевизионщиками нагло проехал оцепление. Их пытались тормознуть, но Искандер махнул рукой – мы с Уфы, нам разрешили съемки. Камаз, который привез взрывчатку, отъехал, и прозвучала сирена. Оператор развернул камеру, Искандер помогал. Взрыв сотряс всю землю вокруг. Огромный столб земли и пыли взметнулся в небо, как будто взорвалась мощная авиабомба. Густое облако пыли потянулось с горы вниз. Несколько камней долетели до группы. Это было потрясающе. Телевизионщики тоже получили встряску. Отсняв материал, группа проехала и Юрактау, и Куштау. И везде Султан комментировал, рассказывал историю всей Земли. Он говорил, что наши шиханы это столпы Земли. Теперь уже и оператор смотрел на Искандера иначе. Он потом признался, что впервые попал на такие съемки. А то все колхозные комбайны снимали – и сверху, и снизу. И настоящей работы уже не ожидал. Перекусили в колхозной столовке, причем не платили. Дали макароны и хлеб с чаем. Оказывается, по правилам, Искандер должен был позвонить в колхоз – предупредить о приезде, и насчет гостиницы договориться. Но ведь начальница об этом не успела ему сказать, или не захотела. Отдыхала группа в «японском доме» в Ишимбае. Это была элитная гостиница. Номер – обычная трехкомнатная квартира. Режиссеру досталась отдельная квартира. Группа была очень усталая, но довольная. По дороге успели искупаться в реке. Монтажер высоко оценил материал. Сказал, что давно ничего такого не снимали. Кроме всего, Искандер успел записать свой кубаир «Аждаха» в исполнении друга отца – известного фольклориста, доктора наук. Он работал в том самом институте, где работал и его отец и играл на домбре. Получилось очень хорошо. Песню наложили на момент после взрыва на Шахтау, когда зловещее облако как-бы надвигается на сам город Стерлитамак, закрывая его.Передача быстро вышла в эфир. И потом ее повторили пять раз. Видимо, были письма зрителей с такой просьбой. Искандер переписал себе на кассету эту передачу. Но затем прошло много лет, и она совсем высохла. Не дожила до цифрового формата. С тех пор часто ему встречались люди, которые говорили, что знали отца. Что он поддержал их в самые трудные моменты жизни. Так и завуч школы на горе признался, что поступил в вуз благодаря оценке на экзамене, которую поставил его отец.

* * *

В Московский Литинститут – на отделение переводчика – Искандер поступил, совсем не зная грамматики башкирского языка, ведь он учился в обычной русской школе. Дома говорили на башкирском, но на бытовые темы. Поэтому Искандер очень усердно учил родной язык в Москве. Пере[1]водил со словарем. И многое у него стало получаться. Как-то он осознал, что теперь думает по-башкирски. Это был такой прорыв в его стремлении овладеть профессией переводчика. Ведь отец – поэт и литературовед, тоже был переводчиком. И Искандеру советовал Литинститут, говорил, что поэты уже обо всем написали, осталось, якобы, только это перевести. Искандер начал неплохо переводить, собирался написать свои произведения. Но было некогда, учеба была напряженная. Из института выгоняли многих. К дипломному «финалу» от 60 поступивших осталось ровно половина. И то троих завалили на госэкзаменах. Так неожиданно для себя Искандер за ночь написал на башкирском кубаир «Аждаха» – «Дракон». Это было внезапной вспышкой. Он вспомнил разговор с двоюродным братом, когда они проезжали под транспортным фуникулером в Стерлитамаке, который перевозил по воздуху породу от Шахтау на комбинат «Сода».

– А ведь эти заводские трубы мне напоминают головы дракона-аждахи, которые изрыгают дым и пламя. Чудовище пожирает людей, саму землю, а мы словно в гипнозе, мы рабы этого дракона.

– И что ты предлагаешь?

– Его надо остановить!

– И кто это остановит? Ты? – ухмыльнулся брат.

– Я! – выпалил в ответ Искандер.

– Мы все вместе должны его остановить!..

– Я вот не смог поступить в медицинский, теперь пойду на комбинат работать. Производство вредное, но молоко дают, – сказал брат. И теперь в далекой Москве, Искандер, неожиданно и для себя, написал стихами кубаир. И не мог остановиться и всю ночь повторял его, даже напевал. Наутро был урок башкирского языка. Вдруг посреди занятия зашли с кафедры перевода проверяющие. Посчитали студентов по головам и спросили у преподавателя Гульнур Равиловны:

– Посещение нормальное. А как успехи? Язык-то родной выучили?

– Конечно, – не растерялась Гульнур. – Вот Искандер даже кубаир написал.

– Очень интересно. А можно услышать? Искандер с удовольствием зачитал несколько куплетов. Проверяющие ушли очень довольные. И скоро все узнали, что одну из двух премий журнала «Юность» присудили Искандеру за успехи в изучении башкирского языка и за творчество. Затем этот кубаир Искандер пропечатал в башкирской газете, которую выписывал и в Москве. А гонорар ему выдала девушка-бухгалтер, которая затем оказалось той самой хозяйкой интернет-издания, в котором Искандер сейчас стажировался. Теперь надо было встретиться с жителями деревни Урняк. Машина тормознула возле дома с баннером «Живи, Куштау». Активисты уже ждали корреспондента. Он вышел из машины и поздоровался с пожилым человеком, который представил своих односельчан. Искандер включил камеру на телефоне и записывал их. Они кратко представлялись. Многие были ветеранами производства, работали на самой «Соде». Потом они поехали на гору Куштау. Там тоже говорили о проблемах, фотографировались. Постепенно Искандер стал понимать истоки всех проблем. Это были хозяева комбината «Сода». Жители все утверждали, что технологии отсталые, что собственно гору для выработки соды не нужно уничтожать, что жители пострадают от взрывов и пыли, что река Белая находится у подножия горы, омывает ее. И куда отрава потечет дальше? В Уфу! Искандер был на стороне жителей. У него родилось желание помочь им. Они приехали на турбазу, где стояли аккуратные домики. Зашли в большую кафе-гостиницу. Там сели пить чай с блинами. Искандер решил записать интервью на телефон. И все смогли высказаться за импровизированным круглым столом. Кроме того, что гора должна охраняться государством, что растения и животные здесь входят в Красную книгу, оказалось, что тут много археологических памятников эпохи сарматов. Искандер был доволен. Но ему показалось, что жители ждали сочувствия, соучастия. Тогда он рассказал, что как-то давно снимал здесь передачу про шиханы. Что родная деревня его отца называется Бужа. А его племя – Юрматы и есть сарматы. Генетики подтвердили по ДНК. Искандер прочел стихотворение «Сарматы»: 

Наши стрелы в колчанах,

Наши кони крылаты.

И пасутся стада

По бескрайней степи.

Нет счастливей народа

Благородных сарматов.

И в священных курганах

Дремлют наши вожди.

Мы вершили судьбу,

Мы громили когорты.

Из далеких дворцов

Собирали мы дань.

Помнят наших бойцов

Города и народы.

Сталь блестит на доспехах

И из золота лань.

Мы не сгинули где-то,

Не пропали бесследно.

Ждем мы часа последней,

Беспощадной войны.

Наши стрелы в колчанах,

И подкованы кони.

Мы не ангелы смерти,

Мы посланцы любви.

Мы посланцы Тенгри.

…Активисты похлопали в ладоши. А Искандеру показалась, что его услышали и духи предков... И он почувствовал, как одобрительно по[1]хлопал по плечу его пращур. Искандер написал стихотворение несколько лет назад, когда сильно увлекся генетикой и историей. Тогда он преподавал в университете. Ему дали предмет «История культуры Башкортостана». Искандер стал искать материалы к лекциям. И потихоньку познавал премудрости генеалогии. И многие моменты, о которых догадался много лет назад писатель Шахидов, вдруг нашли подтверждение у ученых. Это было очень удивительно. Среди пожилых активистов была молодая женщина Рузина. Она подошла и поблагодарила Искандера за стихи. И вручила пучок душицы с горы Куштау. Искандер потом хранил его долго. Но, несмотря на то, что Искандер написал за двадцать дней 20 статей, причем были и видеоэфиры с писателем Галимом Стерлитамакским и с режиссером Булатом Тимировым, редакция с ним рассталась. Нужен был пресловутый рейтинг. А на культуре его, оказывается, не заработаешь. А вот на чернухе, на скандалах, на черном пиаре – это запросто. Через неделю материал был обнародован. Статья называлась «Родина не продается». Искандер тем временем нашел работу. Да еще какую! В Москве! В Литинституте! Все произошло внезапно. В Уфе решили вспомнить добрую традицию и направить на учебу по квоте от республики группу в Литературный институт. Но преподавателя по художественному переводу со знанием башкирского языка, да опытного переводчика найти в Москве непросто. Выбор пал на Искандера. Его пригласили на работу в Литинститут, который он закончил так давно. Зарплата там была на зависть всем уфимским коллегам. Искандер прилетел в Москву и там принял вступительные экзамены у башкирской группы. Это были целеустремленные  парни и девушки. Искандеру они напоминали их группу. Учились в трудные девяностые годы, порой голодали, но старались не опозорить республику. Выучились, вернулись и почти все вошли в работу: кто в редакции, кто на киностудии, кто в правительственных органах. Глядя на новую башкирскую группу, Искандер был воодушевлен, он не сомневался, что сумеет передать свой опыт молодежи. Руководство Литинститута очень хорошо помнило Искандера, да и ныне слышали о нем тоже немало хорошего. Искандеру выделили двухкомнатную квартирку в студенческом общежитии. Зарплата и вправду была столичного размера. Искандер сразу выслал побольше денег жене. Занятия начались, и все шло нормально. Правда, Искандер очень плохо засыпал под грохот дорожной техники и рабочих, которые остервенело меняли новый асфальт и бордюры на совсем новые. Искандер не высыпался. Скучал по дому, по семье. По сыну. Чтобы не терять время попусту, в перерывах между занятиями Искандер нашел интересный роман башкирского писателя для перевода. Его он перевел быстро. Автор был доволен. Но позже выяснилось, что печатать в Уфе перевод не будут. Вроде как Искандер должен ждать своей очереди на печать пять лет. Хотя ведь переводы – это дело особое и важное, тем более если послали новую группу переводчиков, значит они нужны? Искандер встретил в Москве приятеля – казаха Армана, тот был тоже переводчиком.

– У нас дела идут хорошо, – говорил Арман. – Я перевожу русских писателей, сам издаю, а мне все оплачивают. Я за страницу перевода меньше 40 евро не беру. Арман, кроме всего, был ведущим телепередачи по истории кочевников. Искандер прочел книгу Армана о духовной силе народа, о том, что этот дух постоянно возрождается вновь, призывает «избранников» к защите родной земли, прав и свободы. Но стать такими избранными могут не все. Для этого человек должен доказать всей своей жизнью, что чист перед Небом, перед законами. Искандер как-то написал ему стихотворение:

Арману

Мы с тобою из разных кочевий,

Ты – найман,

а я – роксолан.

Но близки мы в духовном ученье,

Ты – жырау,

а я белый шаман.

Солнце тюрков над нами сверкает,

Освещая нам путь по степи.

И в наречье любом понимают

Первородное слово – Тенгри.

Мы идем нашей трудной дорогой,

Возводя за курганом курган.

И мы будем друг другу подмогой,

Брат по вере небесной – Арман!

 

Шиханы — последний рубеж

На летние каникулы Искандер вернулся в Уфу. Здесь уже заново начала накаливаться ситуация вокруг горы Куштау и комбината «Сода». Деятели культуры выступали в защиту горы и жителей. Поехал к горе и Искандер. Там в лагере защитников Куштау он встретил местных активистов, которые поразили его решимостью отстоять свой дом, свою гору. Он встретил ту женщину Рузину, которая подарила ему год назад пучок душицы.

– Я тогда испугалась, когда вы прочитали свой стих. Я спросила, почему надо быть готовым к войне? А теперь я понимаю, и я готова! Искандер оглядел активистов лагеря и, встав на деревянный поддон, вдруг очень громко и чисто стал читать свои стихи о Куштау.

«Сода» опять напускает туман,

С лживою картой идут на обман.

Мы в тревоге жить не хотим,

Священную гору не отдадим!

У «Соды» на гору есть хищный план,

Вставай-поднимайся, оставь свой диван.

Если все вместе спасем мы шихан,

То не сметет нас беды ураган.

Чужие хотят наш мир отнять,

Дома и могилы предков взрывать.

Чужие жируют в далеких морях,

Там загорают на островах.

А нам оставляют моря из дерьма.

По ним давно плачет в Сибири тюрьма.

Хотим мы здесь свободно дышать,

Любить, работать и отдыхать.

Мы встанем горою за каждый шихан,

Он нам Богом наградою дан!

«Соде» мы скажем наш твердый ответ:

Шиханам жить, а «Соде» – нет!

У матерей пусть исчезнет страх,

Здоровыми дети растут пусть в горах.

Шиханы – это последний рубеж,

Лжецы и воры сбегут за рубеж!

Люди вокруг хлопали в ладоши. Только старик поправил Искандера:

– Мы же не против «Соды». Просто мы хотим модернизации производства. Хотим тут жить и дышать чистым воздухом. Рузина похвалила его.

– Вы как сэсэн у нас!.. Искандер воодушевился и прочел еще свой стих.

Сэсэн

Моя тамга лишь буква в алфавите,

Моя строка стрелой разит в бою.

Колчан мой полон, тетива звенит,

Когда сражаюсь, я пою!

Срубает головы врагов мой акинак,

И птица рода в небе высоко.

В родных степях почётный я кунак,

И звук домбры моей известен далеко!

Мне конь поэзии отцом в наследство дан.

Я из стихов воздвиг в степи курган.

Я не ищу богатств и золота обман,

Милей мне славы девы стройной стан!

Я состою из неба и огня,

Алмазный меч горит в моих руках.

В дар получил крылатого коня,

Слагаю звезды буквами в стихах!

Со мной по миру странствует гроза,

И дождь примчится вслед за мной.

Блеск молнии раскроет вам глаза,

И радугой благословит цветной!

Когда ночью напали на лагерь охранники «Соды», Искандер столкнулся лицом к лицу с двоюродным братом.

Толпа свела их в противостоянии. Искандер вцепился в рослого силовика и сдернул с него маску, увидев брата, произнес:

– А ты помнишь наш разговор тогда?

– Помню.

– Вот я свое слово держу, я здесь, и я буду защищать нашу гору!

– А я защищаю свою семью, мне детей кормить надо!

– Уходи отсюда, пока я тебя не проклял!

– Сам уходи!.. Ты подкупленный!

– Я служу нашему народу!.. Над головой разорвалась шумовая граната и оба брата упали под напором противоборствующих сил… …Как-то много лет назад, когда Искандер проходил практику на телевидении, ему удалось записать передачу «Горное эхо». Искандер перевел стихи отца, посвященные родным горам. Один диктор читал стихи на башкирском, а другой на русском.

И звучало горное эхо через года от отца к сыну, от сына к новым поколениям.

Зачарованно Слушал я,

Как горные реки неслись клокоча,

По каменным руслам,

Вызванивая струнами волн.

Тысячеголосым хором,

Пели горы Протяжную,

Вечную песню жизни.

Пело все вокруг и,

Охваченный общим восторгом,

Я запел. И звучное горное эхо

Подхватило мой слабый голос,

И песнь моя Понеслась

Торжествуя по свету.

То не моя лишь песнь,

Это – мелодия гор.

Автор:Мәликә Әхтәмова