Гёте и Восток: актуальная современность и духовные искания немецкого классика

В канун наступающего третьего тысячелетия Организация Объединенных Наций объявила последний год XX столетия Международным годом культуры мира — 2000, а первый год XXI столетия — Международным годом диалога цивилизаций. Так была провозглашена высокая цель — ознаменовать Миллениум переходом от «культуры войны» к «культуре мира». Однако реальное положение сегодняшнего многополярного мира таково, что задача эта кажется почти нерешаемой.

Глубоко закономерно, что современные философы и социологи заявили о назревшей проблеме проблем — столкновении западной и восточной цивилизаций, чья взаимная терпимость в очередной раз резко пошла на убыль. О конфликте великих цивилизаций, зачастую воспринимаемом как противостояние христианского и мусульман­ского миров, писали и западные, и восточные авторы — Б.Льюис, Б.Бьюзен, В.Мак-Нейл, Ф.Мернесси, М.Саид-Ахмед, Л.Медведко, С.Хантингтон, Ф.Фукуяма.

Мировому сообществу людей доброй воли ясно: великие катастрофы и потрясения, вызванные историческим противоборством Востока и Запада, должны остаться в прошлом, в предостережение и назидание потомкам; нужно сделать все возможное для того, чтобы установить приоритеты «общечеловеческого» над «узкоконфессиональным», избежав при этом бездуховной монетарно-экономической глобализации; необходимо объединить усилия Науки, Культуры, Искусства, Религии, Власти для отстаивания интересов человечества как Целого, для сохранения и развития единой цивилизации Планеты.

На повестке дня — общечеловеческая причастность к гуманизму, к диалогу цивилизаций, к синтезу культур. Эти актуальнейшие задачи нашей современности, осознаваемые сегодня как жизненно важные, были сформулированы почти двести лет тому назад просветителями, впервые предпринявшими попытки постичь специфику и закономерности процесса единения разных литератур, которые, оставаясь национальными, формируют единое поле всемирной литературы.

Одним из первых мыслителей, пришедших к данной идее, был великий немецкий классик Иоганн Вольфганг Гёте (1749—1832), который не только ввел в эстетику понятие «мировой литературы», но и осуществил искомый синтез культур в своем знаменитом «Западно-восточном диване» (1819) с его ведущей мыслью: «Восток и Запад уже более не расторжимы». Недаром еще в 1820 году А.В.Шлегель назвал его «принявшим ислам язычником»1 , а сто семьдесят пять лет спустя, в 1995 году, группа исследователей во главе с шейхом Абдулкадыром аль-Мурабитом, изучившая многочисленные произведения и письма поэта, пришла к выводу: Гёте был по духу мусульманином2 .

Возникают вполне закономерные вопросы: почему Гёте обратился к Востоку, религиозному, поэтическому, философскому, и что послужило толчком к стремлению «навести мосты» между европейской и восточной культурой?

Чтобы ответить на них, вспомним прежде всего некоторые обстоятельства личной жизни поэта, который в «Поэзии и правде» недвусмысленно написал о пережитых им еще в юности сомнениях в отношении гармоничности божьего миропорядка и благости господней — о сомнениях, которые во многом определили его ори­ен­талист­ские интересы.

Одно из первых мировоззренческих потрясений настигло Гёте, когда ему было шесть лет. Ужасное стихийное бедствие — Лиссабонское землетрясение 1755 года — смутило не только рационалистический оптимизм философов XVIII века Вольтера, Руссо, Канта, но и счастливое бытование маленького мальчика.

Уроки закона божьего, призванные выработать мировоззренческие основания, Гёте-ребенка не устраивали: «…церковный протестантизм оставался для нас неким подобием сухой морали» (III, 38)3 .

Страдавший от господствующего в пору его детства педагогического, в том числе и отцовского, дилетантизма, Гёте интуитивно противопоставлял ему мир разнообразного и беспорядочного чтения, где античные авторы произвольно смешивались с «Прекрасной Мелузиной», «Вечным Жидом», «Фортунатом», «Эйленшпигелем», «Императором Октавианом» и др., а также с Корнелем и Расином. «Когда эта смесь басен и истории, мифологии и религии грозила окончательно сбить меня с толку, — вспоминал поэт, — я тем охотнее спасался бегством в восточные страны, погружаясь в книги Моисея, чтобы там, среди кочевья пастушеских племен, пребывать одновременно и в одиночестве, и в большой, разношерстной компании» (III, 117).

Обратим внимание на гётевское выражение «бегство в восточные страны» и на представление поэта о Востоке как прежде всего о месте дислокации моисеевых племен. Как увидим далее, такое «бегство» будет актуально и для зрелого Гёте, в то время как понятие «Восток» подвергнется у него существенной географической корректировке.

Между тем юный Гёте продолжал «терзаться своеобразными религиозными сомнениями» (III, 248) относительно того, что протестанты намного лучше католиков, относительно протестантского богослужения, относительно всеблагости Господа (средневековые описания божьего суда и апокалиптические ужасы нимало не способствовали разрешению последних сомнений). Поэтому, приехав в Лейпцигский университет в октябре 1765 года, Гёте, по его собственному признанию, «постарался избавиться от всякой церковной опеки» (III, 249).

Следующим шагом на пути религиозных поисков Гёте стало его изучение ересей. В частности, большое влияние на него оказала книга Готфрида Арнольда «Беспристрастная история церкви и ересей» (1699—1700). Близкий к пиетистам, Г.Арнольд рассматривал ереси от апостолов до пиетизма конца XVII века как борьбу за восстановление чистоты христианства, замутненного церковью. «Его убеждения во многом совпадали с моими, — признавался Гёте, — но более всего меня порадовало то, что по этому произведению я составил себе выгодное понятие о многих еретиках, которых мне прежде изображали как безумцев и безбожников» (III, 295).

Закономерный итог этих увлечений Гёте — стремление построить свою собственную религию: «в её основе лежал неоплатонизм, к которому примешивались элементы герменевтики, мистицизма и каббалистики» (III, 296).

Так начинается период, который Гёте назовет своим «постепенным отходом от христианского вероучения» (III, 536) — конец 1760 — начало 1770-х годов.

Значительнейшим событием в жизни Гёте того времени стало знакомство в 1770 году в Страсбурге с Гердером. Именно Гердер, теолог и выдающийся знаток древности, увлек студента Гёте, по воле отца изучавшего юриспруденцию, культурой Востока в широком смысле слова, включающей в себя не только еврейскую, но и арабскую и персидскую составляющие. Именно Гердер первым обратил внимание Гёте на Коран и на трагедию Вольтера «Магомет», познакомил с «Розовым садом» Саади и с образцом доисламской поэзии бедуинов «Моаллакат». Именно Гердер открыл Гёте священные книги древних персов — «Авесту»4 .

И можно с уверенностью утверждать, что это первичное погружение молодого поэта в стихию арабо-персидского Востока обусловило его желание написать собственную трагедию «Магомет», работа над которой продолжалась в течение 1772—1774 годов, подчеркнуть «восточный след» в драме «Гец фон Берлихинген с железною рукою» (1773), где заглавный герой, участник антитурецкой кампании Карла Великого, говорит с Вейслингеном о «турке, который наседает на императора» (IV, 23), а также ввести в комедию «Стелла» (1775) историю про девушку-мусульманку.

Другой старший современник Гёте, во многом способствовавший его более близкому знакомству с поэзией Востока, был Виланд. Веймарский издатель «Немецкого Меркурия» опубликовал в 1772 году стилизованный под сказки «Тысячи и одной ночи» роман «Золотое зеркало, или Короли Шешиана» и стал одним из родоначальников немецкой моды 1770—1780 годов на арабески. Виланд неустанно популяризировал этот жанр, для которого придумал термин «фейная сказка» и который занял видное место в его творчестве. Ему принадлежат написанные в разные годы сказки отчетливо восточного происхождения — такие, как «Идрис и Ценида» (1765), «Ханн и Гюльценхе, или Много сказано — ничего не сказано. Восточная повесть» (1773), «Зимняя сказка» (1776), «Шах Лоло» (1778). Чуть позже, в 1786—1789 годах, Виланд предпринял сыгравшее большую роль в становлении немецкой художественной ориенталистики издание «Джинистан, или Избранные фейные и волшебные сказки, отчасти заново сочиненные, отчасти заново переведенные и обработанные».

Гёте, разумеется, читал восточные сказки и до Виланда — как во французском (Антония Галлана), так и в немецком (Иоганна Генриха Фосса) переводах. Но именно Виланд, раскрывший немцам богатейшие возможности восточной сказки для постановки важнейших общественно-политических, философских и эстетических проблем европейской современности, определил, думается, особое отношение Гёте к этому жанру. Недаром штюрмеры, в том числе и молодые Гёте и Шиллер, поначалу третировавшие «восточные сказки» издателя «Немецкого Меркурия» как излишне простоватые, познакомившись с Виландом и образом его мыслей, резко изменили свое отношение к ориенталистской сказке.

Поселившийся в Веймаре в 1775 году, Гёте вступил в тесный контакт с Виландом, неустанно пропагандировавшим сказки «Тысячи и одной ночи», печатавшим их переводы в «Немецком Меркурии», создававшим собственные стилизации, — все это способствовало погружению юного автора «Вертера» в экзотику сказочного и поэтического арабского мира.

Примечательно, что отличающая восточную сказку манера прихотливого изложения материала привлекала Гёте-рассказчика и мемуариста. Вспомним в этой связи первую встречу поэта с герцогом Карлом Августом и его же письма из Италии венценосному другу.

По свидетельству Гёте, в декабре 1774 года во Франкфурте произошло знаменательное знакомство с герцогом, его братом-принцем Константином и воспитателем принца Карлом Людвигом фон Кнебелем: «в … застольной беседе, как в «Тысяча и одной ночи», одна значительная тема вдруг вплеталась в другую и брала верх над нею, а другая, едва зазвучав, растворялась в небытии. Проследить за ней уже было невозможно» (III, 545). По этому же принципу построено и «Итальянское путешествие» Гёте о событиях 1787—1786 годов5 .

Автор выступает на страницах этой книги в роли своеобразной Шахеризады. Кольцевая рама произведения обеспечивается рассказом о путешествии, о поисках идеального искусства, о приобщении к тайне ушедшей древнеримской, а также возрожденческой и современной итальянской культуры. Само же повествование, замысловатое и расцвеченное яркими красками знойного юга, изобилует вставными новеллами, набросками, зарисовками, где чередой проходят Тассо, Ариосто, леди Гамильтон и адмирал Нельсон, Гомер, Беме, Казанова et cetera.

Гёте тщательно фиксирует здесь свои итальянские театральные впечатления, особенно придирчиво относясь к опере, «сварганенной» (IX, 36) из «Трех султанш» Фавара и «Похищения из Сераля» Моцарта. А рассказывая о посещении некоей итальянской принцессы, он иронически шутливо соотносит себя с героем «Зимней сказки» Виланда: «Я казался себе султаном из Виландовой волшебной сказки и по его примеру решил быть храбрым …» (IX, 98).

В «Итальянском путешествии» проявляется и другое ориенталистское пристрастие поэта — Индия. «Кто не знает, — пишет Гёте, — что даже беглое чтение захватывающей книги может решительно воздействовать на всю последующую жизнь человека; первое впечатление таково, что повторное чтение и углубленный разбор вряд ли что к нему добавят позднее. Так было у меня в свое время с “Сакунталой” …» (IX, 91). Эта драма индий­ского писателя Калидасы V века, с которой Гёте познакомился в переводе Г.Форстера в 1791 году, вдохновила его на создание одноименного стихотворения и подсказала идею «Театрального вступления» к «Фаусту».

Тема индийского Востока прозвучала и в гётевской лирике 1780—1790 годов, в частности, в балладе «Бог и баядера» (1797).

Участие поэта в прусской кампании против Франции в 1792—1793 годах, смерть Гердера в 1803 году и Шиллера в 1805 году, французская оккупация Веймара в 1806 году, смерть Виланда в 1813 году, закат Священной римской империи германской нации, — эти потрясения в определенной степени обусловили желание Гёте во имя сохранения личностного космоса отступить в область идеальных и символических представлений, каковые, по его мнению, были сосредоточены на Востоке. Не случайно уже в конце XVIII века в творчестве Гёте появляются ориенталистски окрашенные, написанные с использованием некоторых приемов сказок «Тысячи и одной ночи» «Рассказы немецких беженцев» (1795), а также перевод на немецкий язык трагедии Вольтера «Магомет» (1799).

«Восточный элемент» присутствует и в первой части «Фауста» (1808): горожане в сцене «У ворот» обмениваются репликами по поводу «Турции далекой, где война» (II, 37), а Фауст поминает «Ключ Соломона», имея в виду одну восточную легенду о волшебнике, который владел даром заклинаниями вызывать духов (II, 47).

В начале же XIX столетия сами обстоятельства повседневной жизни способствовали более близкому знакомству Гёте с отдельными восточными реалиями.

Так, в 1806 году, когда французские войска заняли Веймар, Гёте получил в дар от одного солдата, служившего в наполеоновской армии в Испании, некоторые листы Корана на арабском языке. Он был так очарован красотой и изяществом шрифта, что решил учиться арабскому языку. Впоследствии Гёте осуществил свое намерение, когда начал брать уроки арабского письма у профессора-ориенталиста из Иенского университета Козегартена. До наших дней в Архиве Гёте и Шиллера в Веймаре сохранились рукописи — свидетельства ученических подвигов всемирно известного поэта, постигавшего азы и символику араб­ской вязи. В это время Гёте мечтал о переводе Корана на немецкий язык и даже перевел первую суру, но затем отказался от затеи дальнейшего перевода священной книги мусульман, а сосредоточился на изучении истории арабов и ислама.

В 1811 году С.С.Уваров, тогдашний товарищ министра народного просвещения в России, разослал ряду лиц, в том числе и Гёте, проект «Азиатской академии», которую предполагалось открыть в Петербурге. Гёте живо откликнулся на этот замысел, так как он соответствовал его собственным долголетним настроениям и чаяниям. Позднее, в 1826 году, Гёте был избран в почетные члены Российской академии наук.

Восточная экзотика между тем сама пришла в Германию: в составе русской армии, разгромившей Наполеона в кампании 1812 года, были, как известно, мусульманские подразделения, которые приняли участие и в заграничном антинаполеоновском походе 1813—1814 годов. С другой стороны, войска немецких государств, которые входили в Рейн­ский союз, мобилизовавший все силы на борьбу с французами, имели возможность увидеть осколок исламской культуры во время испанского похода и при возвращении на родину донести какие-то разрозненные впечатления от этой встречи до соотечественников. В письмах и дневниках Гёте тех лет сохранились весьма любопытные наблюдения. Так, он пишет из Дрездена в Веймар своей жене, Христиане фон Гёте, 25 апреля 1813 года, когда Пруссия уже заключила договор с Россией и объявила войну Франции, о русских отрядах, которые привели с собой «верблюда … в качестве азиатской приметы».6

В письме Карлу Абрахаму Эйх­штедту от 20 октября 1813 года, написанном на следующий день после «Битвы народов» под Лейпцигом, появляется фраза об «арабском кодексе», который «наши военные привезли из Испании» (это было начало 114 суры Корана)7 , в письме Иоганну Генриху Мейеру от 7 марта 1814 года — о «верблюжьей ноше из листов и томов» преимущественно ориенталистской литературы, присланной в придворную библиотеку Веймара лейпцигским антикваром Штиммелем.8

В Гётевском ежедневнике за 13 января 1814 года видим лаконичную запись о казаках, которые остались на обед в доме на Фрауенплан9 . Пожалуй, размышляя над этой лапидарной фразой, следует вспомнить некое обстоятельство: несколько башкирских полков зимой 1813—1814 годов были расквартированы в Веймаре. Гёте был настолько поражен этим, что в письме своему другу Фридриху Вильгельму Генриху фон Требра от 5 января 1814 года выразился так: «Говоря о пророчествах, я должен заметить, что в наше время происходят вещи, о которых ни одному пророку не разрешили бы и сказать. Кто бы мог предположить еще несколько лет тому назад, что в нашей протестант­ской гимназии будет проводиться магометанское богослужение и будут бормотаться суры из Корана, и все же это произошло, мы присутствовали на башкирской молитве и приветствовали в театре их принца»10 .

В дневнике Гёте за 22 марта 1814 года среди присутствовавших в его доме гостей упомянут «маленький башкир»11 . Надо полагать, что речь идет о том самом «башкирском принце», о котором Гёте писал фон Требра в начале января 1814 года. С долей вероятности можно утверждать, что об этом же человеке вспоминал Гёте в разговоре с Эккерманом, посвященном технике изготовления луков.

«— А знаете, — сказал Гёте с таинственной улыбкой, — у меня, кажется, есть одна вещица, которая вас порадует. Что, если мы сейчас спустимся вниз и в руках у вас окажется настоящий башкирский лук?

— Башкирский лук, — воскликнул я вне себя от восторга, — самый настоящий?

— Да, сумасбродный вы человек, самый настоящий, — сказал Гёте. — Идемте.

Мы спустились в сад. Гёте открыл дверь в комнату маленькой пристройки, где лежали на столах и висели по стенам всевозможные редкости. Лишь мельком взглянув на все эти сокровища, я искал глазами лук.

— Вот он, — сказал Гёте, вытаскивая лук из кучи всевозможных предметов, сваленных в углу. — Да, он все такой же, каким был в тысяча восемьсот четырнадцатом году, когда мне торжественно преподнес его начальник башкирского отряда»12 .

Фамилия этого «начальника башкирского отряда» и «башкирского принца» обозначена в одной из заметок Августа Гёте, найденных среди его писем, отправленных отцу. Запись на листке, которая предположительно была сделана 22 марта 1814 года в Веймаре, содержит имя и титул: «Гусман Гумеров, башкирский князь»13 .

Зима 1813—1814 годов вообще очень показательна для кристаллизации Гётевской концепции Востока, к которому в это время обращены все его помыслы. Гёте мечтает даже о побеге в страны арабского мира, об этой «хеджре» в духе Магомета. Вспомним, что подобное бегство в его жизни было, когда осенью 1786 года поэт неожиданно для всех, тайком, без каких бы то ни было объяснений, уехал в Италию. Итальянское путешествие, вызванное кризисом личности поэта, человека и тайного советника Гёте, покончило с его внутренней дисгармонией, привело к «воскресению» и «второму рождению», стимулировало творческий взлет.

В условиях 1813—1814 годов, однако, нельзя было думать о реальном путешествии на Восток — так возникла идея мысленного, при посредстве научных и литературных штудий, погружения в ориенталистскую культуру. Это стало своего рода внутренней эмиграцией Гёте, который не мог радоваться гибели Наполеона и не доверял вдруг ожившему стремлению немцев к единству.

Несколько лет спустя, 18 мая 1818 года, поэт так напишет своему русскому корреспонденту графу С.С.Уварову о собственных эмигрантских настроениях периода Освободительной войны: «В ужасные и невыносимые времена, которых я лично не могу избежать, я спасаюсь бегством в тех краях, в которых хранятся мои сокровища и которым принадлежит мое сердце»14 . Для Гёте таким «краем» был Восток, с которым он связывал свои надежды на «обновление и омоложение»15 .

Свой научный интерес Гёте мог удовлетворить, работая в Веймарской библиотеке, где были представлены настоящие раритеты арабской письменности, а также пользуясь ориенталистским массивом библиотеки Иенского университета. Среди Гётевского чтения той поры — сочинения Марко Поло, Иоанна из Монтевиллы, Пьетро Делла Валле, Олеария, Тавернье и Шардена, Сильвестра де Саси. Гёте прилежно учится, при необходимости обращаясь за консультациями к ученым своего времени — к иенским профессорам-востоковедам Иоганну Готфриду Эйхгорну, Вильгельму Георгу Лорсбаху и Иоганну Готфриду Людвигу Козегартену, к берлинскому ученому и прусскому послу в Стамбуле Генриху Фридриху фон Дицу, к гейдельбергскому арабисту Генриху Эберхарду Готтлибу Паулусу, геттингенскому профессору Арнольду Герману Людвигу Геерену, к венскому востоковеду и переводчику Иозефу фон Хаммеру.

Гёте погружается в поэтический ориенталистский мир, изучая «Шесть книг комментариев к азиатской поэзии» Вильяма Джонса, «Достопамятности Востока» фон Дица, «Сокровищницы Востока» фон Хаммера.

В мае 1814 года издатель Иоганн Фридрих Котта подарил Гёте новый перевод «Дивана» персидского поэта Хафиза, сделанный Иозефом фон Хаммером. Хафизовы газели с их земной и божественной гармонией, философ­ской символикой, тонкостью в передаче оттенков чувств, с их триадой любви, вина и поэзии («Lieben, Trinken, Singen») пленили немецкого поэта, оказались настолько созвучны настроениям и потребностям самовыражения Гёте, что вдохновили его на собственное творчество. Именно тогда, в июне-декабре 1814 года, возник замысел «Немецкого Дивана» и появились первые стихотворения, написанные под вдохновением духа поэзии Шамсаддина Мохаммада Хафиза из Шираза.

В своих «Анналах» Гёте так подводит итог 1815 году, выделяя самое главное: «Уже в прошедшем году мне были доставлены все стихотворения Хафиза в переводе фон Хаммера, и если прежде печатавшиеся в различных журналах отдельные переводы из этого великолепного поэта ничем не привлекали меня, то теперь воздействие на меня их, взятых вместе, было тем более сильным, и мне пришлось отнестись к ним творчески, дабы такое могучее явление не подавило меня совершенно. Воздействие было слишком сильным, немецкий перевод лежал передо мною, и я должен был найти в нем побуждение к собственному участию. Вышло наружу все подобное по сюжету или смыслу, что хранилось или таилось во мне, — тем более бурно, что я чувствовал, насколько необходимо бежать в мир идеальный из мира реального, заключавшего и очевидную, и скрытую угрозу самому себе; принимать же приятное участие в мире идеальном было предоставлено моим желанию, способностям и воле»16 .

Об этом времени Гёте вспоминал в одном из разговоров с Эккерманом: «Лет десять — двенадцать тому назад, в счастливое время по окончании Освободительной войны, когда я весь был во власти “Дивана”, я иной раз писал по два-три стихотворения в день, все равно — в чистом поле, в экипаже или в гостинице»17 .

Одним из важнейших побудительных обстоятельств, повлиявших на окончательное оформление замысла «Дивана» Гёте, стало его знакомство с воспитанницей, а впоследствии женой франкфуртского банкира и тайного советника Иоганна Якоба фон Виллемера, старинного друга семьи Гёте, — Марианной Юнг. Это произошло во время летне-осеннего (июль—октябрь) 1814 года путешествия Гёте по Рейну, Майну и Неккару.

Встреча с Марианной, пленительной молодой женщиной (в неё, кстати, был влюблен юный Брентано, который посвятил ей ряд стихотворений в «Романе о Розах»), необычайно талантливой, артистичной, умевшей растворяться в поэзии, стало знаковым событием в творческой жизни поэта: Гёте обрел в её лице музу своего «Дивана». Начавшаяся переписка с ней, обмен стихами — необходимая часть жизни Гёте в те годы, впоследствии художественно переосмысленная в поэтическом диалоге Зулейки и Хатема.

Зимой 1814—1815 годов Гёте увлекся творчеством таких восточных поэтов, как Фирдоуси, Энвери, Низами, Джелалэддина Руми, Саади, Джами. Одновременно он делает выписки из научной литературы, посвященной этим стихотворцам, сочиняет продолжение своего «Дивана», план которого включает в это время уже 70 названий, снова обращается к Корану и личности Магомета, перечитывает доисламскую поэзию бедуинов. В письме Гёте франкфуртскому знакомому Христиану Генриху Шлоссеру от 23 января 1815 года читаем о занятиях араб­ским языком и о копировании с оригиналов амулетов, талисманов, печатей и т.д.18 , которые, надо полагать, создают особую атмосферу материального мира Востока.

Впрочем, предоставим слово самому Гёте, который в «Анналах» на 1815 год свидетельствует: «Не будучи совсем незнаком с своеобразными чертами Востока, я обратился к языку, поскольку то было неизбежно, чтобы дышать воздухом Востока, обратился даже и к письму с его особенностями и украшениями. Я вспомнил “Моаллакаты”, некоторые из них еще прежде переводил сразу же после их появления. Образ жизни бедуинов предстал в моем воображении; “Жизнь Магомета” Эльснера, с которой я давно уже сдружился, вновь помогла мне. Укрепились отношения с фон Дицем; “Книга Кабуса” открыла передо мной сцену восточных нравов в самую значительную эпоху, подобную нашей … “Меджнун и Лейла”, образцы безграничной любви, были вновь усвоены чувством и воображением; чистая религия парсов была извлечена из позднейшего запустения и возведена к её прекрасной простоте; давно изученные путешественники Пьетро делла Валле, Тавернье, Шарден читались заново с определенной целью, и мне оставалось только, без долгих раздумий, протягивать руку, чтобы тотчас же находить и применять то, что требовалось мне в данную минуту. Диц отвечал на мои странные вопросы и был сама предупредительность; Лорсбах участливо помогал мне, благодаря ему не остался я без контактов и с Сильвестром де Саси, и хотя все эти мужи едва ли могли предположить, а тем более понять, в чем, собственно, состояли мои намерения, каждый все же способствовал тому, чтобы самым спешным образом просвещать меня в такой области, где я хоть и успел поупражняться, но не имел, однако, полного обзора местности. И подобно тому, как хаммеровский перевод постоянно находился у меня под рукой, так не преминул я воспользоваться и сокровищами его “Сокровищниц”»19 .

Следующий важный этап в истории становления Гётевского «Дивана» — так называемый «Висбаденский регистр», план «Немецкого Дивана», составленный Гёте 30 мая 1815 года в ходе второго — с мая по октябрь 1815 года — путешествия на запад Германии, когда он вновь встретился с Марианной фон Виллемер во Франкфурте и Гейдельберге и когда окончательно сложился образ лирического дуэта любовной пары Зулейки и Хатема, выражавших, с одной стороны, существо Марианны и alter ego самого Гёте, с другой — обобщавших истории легендарных любовников восточной поэзии.

Гёте так возвышенно охарактеризовал это время: «… Участие умных, любящих друзей способствовало оживлению и нарастанию состояния счастья, какое выступает в “Диване” перед всяким, кто способен испытывать чистое чувство.

К концу моего паломничества собрание мое так выросло, что я уже мог разделить его на книги согласно известному родству содержания, соразмерить пропорции различных ответвлений и приблизить все в целом если не к совершенству, то к завершению. …

…Интерес к Востоку захватил все способности моей души. Большая удача! — потому что, будь это стремление сдержано, отвлечено в сторону, я никогда не сумел бы найти дороги в этот рай»20 .

По возвращении из этого путешествия, чтобы постичь «райскую природу» Востока, Гёте берет уроки араб­ского языка у знаменитого профессора-востоковеда Генриха Эберхарда Готтлиба Паулуса, о чем пишет своему другу Карлу Людвигу фон Кнебелю21 .

В литературоведении нет единого мнения относительно степени и качества знания Гёте арабского языка. Думается, скорее всего, шестидесятипятилетний поэт начал постигать каллиграфическую сторону письма, копируя прежде всего отдельные коранические выражения (среди упражнений Гёте — начала почти всех сур Корана, имена Зулейхи и Хатема, название Багдада). Именно этим объясняется такое признание поэта, сделанное Генриху Фридриху фон Дицу в письме от 17 ноября 1815 года: «Широкое поле ориенталистских штудий приносит мне радость, но, к сожалению, мне не хватает знания языка, о котором в годы моей юности едва ли можно было думать»22 .

В осенних дневниковых записях Гёте за 1815 год то и дело встречаются пометки: «по-арабски», «по-восточному», «арабика»23 , что отнюдь не мешало ему заниматься новым проектом — работой над воспоминаниями «Итальянское путешествие», которые определенным образом совместились с его ориенталистскими занятиями.

Это, на наш взгляд, стало тем основанием, на котором покоится идея Гёте о синтезе Запада и Востока, — идея, к которой практически в те же годы пришел профессор фон Диц, говоривший о многочисленных античных заимствованиях из культуры Древнего Востока.

Именно тогда, в середине мая 1815 года, Гёте сформулировал задачу своего «Дивана» в письме издателю Котта: «…связать радостным образом Запад и Восток, прошлое и настоящее, персидское и немецкое»24 . А уже значительно позднее, в разговорах с Эккерманом (25 января 1827 г.), программная для Гёте «радостная связь» обнаружится в таком примечательном высказывании: «Беранже всегда напоминает мне Горация и Хафиза, эти оба тоже стояли над своим временем, с веселой насмешкой бичуя упадок нравов»25 .

Гёте тоже стоял «над своим временем», но его интересовала реакция современников на ориенталистские поэтические опыты, поэтому с его разрешения в журнале «Календарь для дам» за 1815 год была опубликована подборка стихов с таким заголовком: «Западно-восточный диван. Собрание Гёте в 1814 и 1815 годах». А в «Утреннем листке» за 1816 год было дано так называемое «Извещение Гёте о печатании «Западно-восточного дивана, или Собрания немецких стихотворений, проникнутых воздухом Востока». По поводу этой публикации он сообщает своему издателю Котта в письме от 10 января 1816 года: «Для “Утренней газеты” я передаю маленькую заметку, где делаю предварительный отчет о своем ориентализме»26 .

Более развернутая характеристика работы, проделанной в 1816 году, дается в «Анналах», где Гёте пишет о своем «Диване»: «Он дополнялся, упорядочивался; некоторое было предназначено из него в “Календарь для дам”. Я продолжал собирать заготовки для исторического, пояснительного раздела, со вниманием штудируя “Досто­примечательности” фон Дица, полемику его с Хаммером, “Сокровищницы Востока” последнего; всюду вдыхал я свежий воздух Востока»27 .

Гёте был настолько поглощен Востоком, что в 1816 году приступил к работе над либретто оперы по мотивам сказок «Тысячи и одной ночи» — «Ферадеддин и Колайла». Замысел, к сожалению, не был реализован, однако он показателен для творческих интересов Гёте того периода.

В 1816—1817 годах Гёте занят редакцией первых двух томов «Итальянского путешествия», работает над четвертым томом «Поэзии и правды», подготавливает собрание сочинений, продолжает научно-исследователь­ские штудии, связанные с учением о цвете, погружается в поэтическую стихию Древней Индии и — в очередной раз — в средневековое немецкое искусство.

«Индийские» впечатления Гёте оформятся в статье «Об индийской и китайской поэзии» лишь спустя несколько лет, в 1821 году (хотя наброски «Индийская поэзия» были написаны в 1817 и 1818 гг.). Следствием этого интереса стало и создание маленькой поэмы-трилогии «Пария» (1823). По определению Гёте, это произведение — «подражание одной индийской легенде» (I, 508).

Средневековое германское искусство будет осмыслено в работе, опубликованной уже в марте 1816 года в «Утренней газете для образованных сословий», — «Об искусстве и древности на землях по Рейну и Майну», где оно, отнюдь не идеализируемое, оценивается как важнейшая ступень в эволюции национального творчества.

При этом Гёте по-прежнему много времени уделяет своим ориенталист­ским занятиям. Так, в «Анналах» (на 1817 год) читаем: «О своих работах скажу следующее: я продолжил для “Дивана” изучение характерных особенностей Востока, употребив на это немалое время, поскольку же искус­ство письма столь значимо на Востоке, то едва ли кто сочтет странным, что, не особенно занимаясь языками, я весьма прилежал каллиграфии, в шутку и всерьез, воспроизводя со всем тщанием восточные манускрипты из числа доступных мне — насколько мог, красиво, даже с различными традиционными украшениями. От внимания читателей не ускользнет воздействие, какое, при ближайшем рассмотрении, эти усилия в области техники духа оказали на стихотворения “Дивана”»28 .

В конце 1817 года Гёте приступил к работе над прозаической частью «Западно-восточного дивана» — над так называемыми «Статьями и примечаниями к лучшему уразумению Западно-восточного дивана» — и к расширению поэтического состава сборника. В связи с этим в бумагах Гёте вновь появляются упражнения по арабскому языку, таблицы по персидской истории, имена персидских поэтов, выписки из научно-исследовательских сочинений по ориенталистике.

Каноническая редакция «Нового Дивана» была готова к августу 1819 года. В её оформлении принял участие веймарский художник Карл Вильгельм Либер. Сборник имеет два титульных листа: на одном — арабская вязь и восточный орнамент (этот титул был сделан по эскизам профессора Козегартена), на другом — готическими буквами, но в характерных завитушках, обозначены название, имя поэта, выходные данные (West-oestlicher Divan; von Goethe; Stuttgart, in der Cottaischen Buchhandlung, 1819).

Дополненное издание «Западно-восточного дивана» было осуществлено в 1823 году, когда корректорскую и редакторскую работу взяли на себя секретари Гёте — Фридрих Вильгельм Ример и Иоганн Петер Эккерман.

С окончанием работы над «Западно-восточным диваном» творческие связи Гёте с Востоком не были прерваны. Он по-прежнему интенсивно занимается ориенталистикой в широком смысле слова.

В мемуарах «Кампания во Франции 1792 года» (1820) — Гёте обдумывал их еще в 1796 году, перечитывая книгу участника шестого крестового похода рыцаря Жуанвиля «Жизнь святого Людовика» — он уделяет большое внимание спору французских ориенталистов Жозефа де Гинье и Корнелия де Пау о китайцах и египтянах.

В 1822 году бременский профессор-востоковед Карл Якоб Людвиг Икен прислал Гёте свой перевод Собрания персидских сказок «Тути-наме» (приложение, примечания и дополнения были сделаны совместно с профессором Козегартеном). Гёте записал в «Анналах» в этой связи: «“Тути-наме” Икена неожиданно вновь увлекло меня на Восток. Мое восхищение этими сказками, особенно в более древней редакции, какую Козегартен дает в приложении, возросло или, вернее, обновилось. Живое присутствие непостижимого и невероятного — вот что сильно притягивает к себе и радует здесь нас. Как легко разрушить мистической символикой такие бесценные наивные вещи»29 .

Гётевская рецензия на перевод этой «бесценной наивной вещи» была опубликована в одном из номеров журнала «Об искусстве и древности» за 1823 год. Здесь, в частности, Гёте пишет: «…Мы весьма благодарны г-ну Икену за то, что он ввел в немецкую словесность это произведение, пробудив к нему интерес и предоставив более молодым талантливым писателям возможность поупражняться в своей собственной манере над этими, неизвестными доселе рассказами и пересадить самое удачное на немецкую почву, — это прежде всего влило бы свежие силы в наши альманахи и карманные книжки»30 .

В 1825 году Гёте получил от издателя первые девять томов из пятнадцатитомного издания арабских сказок «Тысячи и одной ночи», переведенных с тунисской рукописи Максом Хабихтом, Ф.Г. фон дер Хагеном и Карлом Шаллем. Канцлер Мюллер, доверенное лицо Гёте тех лет, свидетельствует: «Я застал его за чтением нового перевода …, который он предпочитает французскому, так как переведено с оригинала. “Эти сказки, — сказал он, — должны помочь мне пережить мрачные дни; кажется, сознание, что через несколько дней мы вновь приблизимся к Солнцу, согревает меня уже сейчас”»31 .

Они явно согревали Гёте и во время его работы над романом «Годы странствий Вильгельма Мейстера» (1807—1821, 1829 гг.), где использована структура знаменитого сборника. Здесь так же, как и в «Тысяче и одной ночи», дается собрание новелл, скрепленных обрамлением — повествованием о путешествиях Вильгельма Мейстера, предпринятых им по велению Общества башни. В качестве «восточного ключа» романа выступают, во-первых, отсылка к «изречениям из Корана» (VIII, 60) и, во-вторых, символическое название первой главы «Бегство в Египет». При этом в идеальной Педагогической провинции царит абсолютная веротерпимость, здесь одинаково уважают языческую, христиан­скую и философскую веру, которые в совокупности образуют истинную религию и мощное основание для самоуважения каждого члена общества.

Завершая вторую часть своей монументальной трагедии «Фауст», Гёте вновь обращается к образам, темам и мотивам ориентализма. Здесь появляются демон зла из персидской мифологии (Асмодей), бог огня из древневосточных сказаний (Молох), ассирийский царь (Сарданапал). Фауст и рыцари поселяются в замке в эпоху последних крестовых походов, отбивают набеги турков и становятся современниками войны за независимость Греции в 1820-е годы, метафорична и смерть Эвфориона — Байрона, умершего в Миссолунги. А император заявляет, обращаясь к Мефистофелю:

Своею тысяча одною ночью,

Пожалуйста, всегда нас так же

потчуй.

Будь, как Шахеризада, плодовит —

И никогда не будешь мной забыт (II, 226).

Ориенталистские занятия Гёте приобретают в эти годы большой географический размах: в поле его зрения вновь попадают Индия и Китай. Значительным достижением Гёте на пути дальнейшего художественного синтезирования Запада и Востока стал цикл «Китайско-немецкие времена дня и года» (1827).

Это было то самое время, когда Гёте окончательно сформулировал свою концепцию мировой литературы. Она сложилась во многом благодаря занятиям европейски образованного Гёте литературой, культурой, историей, религией Востока — Востока самого разнообразного, но прежде всего мусульманского, в духовно-нравственных ценностях которого он видел спасение от скверны погрязшего в пороках мира.

Духовные искания Гёте, их итоги должны стать уроком для всех нас, людей начала третьего тысячелетия, омраченного трагическими и грозными событиями, связанными с противоборством восточного и западного миров.







П р и м е ч а н и я

1Гёте И.В. Западно-восточный диван, с.775.

2 http://mohabbat.chat.ru/gete.htm

3 Все цитаты из произведений Гёте приводятся по изданию: Гёте И.В. Собр.соч. в 10 т. М., 1975—1980. В тексте статьи в скобках указывается римской цифрой том и через запятую арабской цифрой страница.

4 «Авеста» была переведена на французский язык в 1776—1777 гг. А. дю Перроном после его трехлетнего путешествия по Индии, откуда он привез текст оригинала в Париж. В 1789 г. по настоянию Гердера доктор теологии Килльского университета Ф.Клейкер перевел «Авесту» с французского языка на немецкий.

5 Книга воспоминаний «Итальянское путешествие» была написана в 1817 году, в работе над ней Гёте использовал дневники и письма прошлых лет.

6 Goethe J.W. Werke. Weimar, 1887-1914 (Weimarer Ausgabe) / Hrsg von K.Burdach. IV. Abteilung. 23. Band. S.330.

7 Ibid. IV. S.18.

8 Inid. S.187.

9 Ibid. III, 5. S.92.

10 Ibid. IV, 24. S.91.

11 Ibid. III,5. S.100.

12 Эккерман И.П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни. М., 1981, с.500-501.

13 Briefen an Goethe. Gesamtausgabe in Regestform / Hrsg. von der Weimarer Klassik, Goethe- und Schiller-Archiv. Bd.6 (1811-1815). Teil 1. Regester. Weimar, 2000. S.345.

14 Goethe J.W. Werke. Weimarer Ausgabe. IV, 29. S.176.

15 Ibid.

16 Гёте И.В. Анналы. 1815. // Гёте И.В. Западно-восточный диван. М., 1988, с.446-447.

17 Эккерман И.П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. С.566.

18 Goethe J.W. Werke. Weimarer Ausgabe. IV, 25. S.165.

19 Гёте И.В. Анналы. 1815. // Гёте И.В. Западно-восточный диван, с.448.

20 Там же, с.449.

21 Ibid. IV, 26. S.106.

22 Ibid. S.152.

23 Ibid. III, 5. S.183.

24 Goethes Briefe, Tagebuecher, Gespraeche. 1805—1816. Fr.a.M., 1994. S.451.

25 Эккерман И.П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни, с.213.

26 Goethe und Cotta. Briefwechsel 1779—1832. In 3 bde. Stuttgart, 1979—1983. B.2. S.5.

27 Гёте И.В. Западно-восточный диван, с.449.

28 Там же, с.450.

29 Там же, с. 864-865.

30 Там же, с.486-487.

31 Там же, с.868.

Ишимбаева Г.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018