СПАСИБО, МУЖИКИ! (рассказ)

 Вместо следствия, суда и колонии — рюкзак, лопата и «похоронная команда»; комары — самое серьезное испытание. Обрадовался, когда Илларионов предложил этот обмен. Уговаривать маму и бабушку тоже не пришлось. Командир велел насушить сухарей — это растревожило бабушку, в ее эру сушили сухари перед отправкой на фронт или в места не столь отдаленные. Она обильно смачивала выложенные на противне квадратики ржаного хлеба солью и слезами, ведь внук едет, хотя не в колонию, но в неизвестный поисковый лагерь, захватив сухари и связку лука. Мама держалась стойко. «Ани, не надо драматизировать, он едет в турпоход, дорога оплачена; там будет шесть взрослых мужчин. Хорошо, что всё так обошлось», — деловой тон мамы не позволил бабушке запричитать вслух. «Конечно, конечно. Дай Бог, дай Бог, все будет нормально», — бабушка выдала свое фирменное «дай Бог» с подчеркнутым «х» вместо «г» в конце. Сложил запасные свитер, футболку, штаны, конфеты, сухари, мама бросила в сумку дорогой мужской дезодорант, присели на дорожку в прихожей, бабушка помолилась, благословила. Тихо, чтобы бабушка не услышала, повторил за ней универсальное «аминь». Во мне течет коктейль кровей, так что никого из предков этим «аминь» не обидел. Проводы меня были обставлены столь серьезно, что чуть-чуть защемило в сердце. Что будет, когда в армию станут провожать? Хотя, если честно, не очень хочется служить в армии.
В назначенное время стоял на остановке. Подъехали два кара, открылась дверца, дружелюбно махнули, сел в авто, доехали до вокзала. Нас было семеро: два взрослых мужика, четверо полувзрослых студентов и я, непутевый «сын полка». На вокзале обалдел от вида гигантских рюкзаков, которые мужики вытащили из авто, надели на себя и понесли на перрон. Я нацепил небольшой бесхозный рюкзак, дотащил до вагона — он был, в принципе, не тяжелым. Больше суток ехали до Москвы. В Москве с Казанского вокзала перебрались на Рижский вокзал, пересели на поезд до Риги. Ранним плаксивым утром вышли на стыке трех государств, двух озер, одного национального парка — в Себеже. Себеж — непривычный городок: рукава-улицы тянутся вглубь озер, огороды тоже кончаются озерами, а самые высокие городские вертикали — это колокольни, башни, купола. Он замер в прошлой эпохе, застыл, как идеальная декорация для съемок исторических фильмов. В Себеже не хочется торопиться и суетиться, громко говорить и ссориться.
В боях возле Себежа полегла 170-я дивизия в сорок первом — об этом шел разговор в поисковой команде по пути в Москву и после Москвы. В поезде разговоры велись разные, обычный список тем в мужской компании: спорт, политика, женские капризы; но парни неизменно возвращались к обсуждению трагической судьбы этой дивизии. Поисковики ехали искать, или, как они выражаются — «поднять» незахороненных солдат дивизии, по возможности восстановить их имена. Незахороненные солдаты считаются «пропавшими без вести». Статус двойственный: то ли погибли, то ли сбежали. Отряд ехал за правдой, доказать, что бойцы дивизии сопротивлялись героически, что они погибли, а не сдались. Меня занесло в поисковый отряд не по собственной воле, поначалу задача восстановления справедливости по отношению к бойцам 170-й дивизии не трогала. Своих проблем хватало. Ребята жонглировали цифрами, фамилиями, сокращениями, значение которых с полуслова было понятно им, утонувшим в истории дивизии, я же всю дорогу лишь слушал. Сказать, что команда меня не замечала, не могу. Командир постоянно кричал: «Витек, за стол!», «Не зевай!», «Работай ложкой!», заставляя кушать всё подряд, что выкладывалось на стол к чаю. А не пили чай только тогда, когда спали. В отряде толком не догадывались, по крайней мере, студенты, почему я оказался среди них. Спасибо, не приставали с расспросами: пацан как пацан, «сын приятеля командира» — алиби от Илларионова. И о чём я мог рассказать мужикам? О танцах? Зеленых бровях? Дурацкой надписи на спортивном каре? И вызвать ненужное любопытство к нелепому своему «подвигу»?
В Себеже командир встретился с городским краеведом и «полковником» из местного поискового отряда, они заранее списались. Полковник разговаривал без металла в голосе, одет был в камуфляж, на голове бандана, — обычный прикид для вылазок на природу, удобно и надежно, поэтому вроде был не похож на полковника. Я немного нервничал, потому что полковник постоянно сверлил меня глазами. Невольно опустил голову вниз, хоть и не виноват был перед ним никак. Казалось, полковник подозревал меня в чем-то. Видимо, привык «раскалывать» всех незнакомых типов, попавших в его поле зрения, — одним словом, дознаватель, а не полковник. До поездки в Себеж никогда не видел живого полковника, толкнул Дениса. Денис демонстративно прервал беседу мужиков:
— Семеныч, малец интересуется, вы настоящий полковник?
— Что за малец? Новичок? В вашем полку прибыло? Настоящий я полковник, настоящий, в отставке. Нас, отставников, много, мы сбились в поисковый клуб «Полковники». Слышал?
Во! Делать больше нечего солидным мужикам, как выполнять работу похоронной команды. Перед отъездом в экспедицию заглянул к Всаднику, к пацанам, которые регулярно там торчат. Зря им признался, что уезжаю на раскопки. Они-то и просветили, что на войне были специальные команды, хоронившие оставшихся лежать на поле боя бойцов. Почему тогда погибшие под Себежем не похоронены? Не смогли? Не успели? Забыли? «Браво, с таким опытом работы безработица не грозит, любое кладбище наймет могилы копать», — Гена, их лидер по прозвищу «крокодил», поиздевался немного. Я не обиделся, не стал распыляться, для многих ребят поисковое движение — «ёжик в тумане», для «готов» — тем более.
Краевед и полковник провели небольшую экскурсию по городу, рассказали о боях на подступах к городу в июле 1941 года. Вместе с нами доехали до прош­логодней стоянки «Обелиск» почти на краю леса, который резко обрывается у озера. Место стоянки расчищено, в центре — стол со скамьями, в нескольких шагах от стола обустроенное кострище, по периметру лежат бревна. Чуть не побежал, чтобы сразу усесться на одно из этих бревен, скинуть сумку и обувь. Мужики расположились вокруг стола, расселись, организовали по-быстрому чай, достали сгущенку, печенье. Все напились чаю от души, согрелись и взбодрились. Убирали посуду я и Денис, мужики расстелили карту на столе, склонились над ней, долго обсуждали, где, вероятнее всего, полегли солдаты. По словам местных, линия обороны тянулась от станции и озера до нефтебазы. Полковник и краевед водили пальцем по карте: «здесь орудия стояли, здесь блиндаж…», и тыкали в нужный квадрат, где, по воспоминаниям стариков и старушек и по архивным данным, шли кровопролитные бои. Эшелон из Южного Урала прибыл на станцию двадцать четвертого июня, буквально через день после объявления войны — дивизию планово перебрасывали на запад ещё до начала боевых действий. Опять сплошным потоком лились цифры, фамилии, звания и названия, коды — поисковики понимали всё с лету, а у меня от их обилия разболелась голова; перенапрягся, пытаясь запомнить информацию, в которой поисковики свободно плавали, а я, «сын полка», тонул и окончательно скис. Пока определялись с местом раскопок, стоял особняком в стороне, строил скучающий вид. На самом деле стеснялся вставить хоть слово, потому что был не в теме. У членов отряда — опыт, даже студенты имели по две-три экспедиции за плечами.
Полковник и краевед уехали, пожелав удачи. Мы взялись за рюкзаки, вытащили и распределили палатки, спальники, продукты, инструменты. Никто никого не погонял. Стало стыдно, когда начали натягивать палатки. Ставить их не умею, дрова для костра нарубить, кашу варить — тоже. Спасибо, Денис окликнул: «Что стоишь, как истукан, бери колышек», и объяснил, как забивать колышки и ставить палатку. Никакой дедовщины и понуканий — просто неудобно ничего не делать, когда все заняты делом.
В городе не видать горизонта, соседний дом обязательно закроет панораму, взгляд ломается, ломаешься и ты, если глаза упрутся в бетон, забор или в чужие глаза. В экспедиции же просыпаешься и видишь горизонт, воду, лес; видишь все в перспективе. Покой природы передается тебе. Голубые вода и небо сливаются, переходят друг в друга, только кромка зеленого леса позволяет их различить. На таком фоне думается иначе, на природе становишься другим. Регина, ДТП, Илларионов, психолог и даже мама выскочили из башки, едва плюхнулся на скамью в поезде. Неприятности и просто сложности жизни не перестали существовать, но во время экспедиции существовали автономно, отдельно, как будто не мои. Я благополучно про них забыл, по крайней мере, на время. В лесу под Себежем «дошло», что не стоит зацикливаться на личных проблемах, есть проблемы других и жизнь природы, иногда полезно переключаться на них и отдохнуть от собственных, — никогда не мыслил глобально, а в экспедиции начал. Странно.
Поставили палатки, пошли заготавливать дрова. Складывал их возле стоянки, пытался колоть. Работа спорилась, мужики громко переговаривались в лесу. Командир и его зам сходили в разведку на место будущего раскопа, вернулись в лагерь, сварили густой рисовый суп с тушенкой и ароматный чай, куда кто-то бросил пахучей травки. Распаковали сухари, отрыли сгущенку, и начался пир! Ужин заработал наравне со всеми, уминал его, не смущаясь никого. Командир закончил трапезу краткой речью:
— Бойцы, слушай сюда. Я должен вам кое-что сказать, а вы должны кое-что железно усвоить. Первое правило: дисциплина. Второе: безопасность. Я головой отвечаю за вашу сохранность, так что слушаться старших, то есть меня и Ильдара. Подъем в семь, дежурным — в шесть, они готовят завтрак, обед и ужин, находятся целый день на стоянке; остальным после завтрака — на раскоп. Копать будем в двух местах, недалеко друг от друга; малец не копает, он перебирает. Главное, зарубите себе на носу: находим железо — максимум осторожности, сразу зовем меня и Ильдара. Кто не знает — Ильдар на гражданке электрик, здесь — сапер. Запоминаем крепко: это военные артефакты, они могут взорваться. Нашли похожее на снаряд, мину — останавливаем работу, зовем меня и Ильдара. То же самое с медальонами: не разворачиваем, ждем Ильдара. Записка может рассыпаться, если открыть не так. Не упускать любые мелочи. Раз в два дня звоним мамам; кто не звонит, в следующий раз не едет в экспедицию. Вечером — культурная программа. Не стесняйтесь, поете или играете на гитаре, прошу не ждать особого приглашения выступить, телик в лагере не предусмотрен. Вопросы есть? Раз вопросов нет, мы сейчас идем с Ильдаром выбирать конкретное место раскопки, а вы располагайтесь, осваивайте территорию.
Какой длинный день! В мае-июне на этих широтах световой день бесконечен — белые ночи. Завалиться спать — перед ребятами неудобно. Да и как уснешь, когда светло? Пошел на берег, тупо смотрел на озерную рябь, размышлял. Кому это нужно — искать пропавших без вести солдат? Командир рассказывал накануне эпизод, связанный с результатами прошлогодней экспедиции. Они нашли бойца с медальоном, расшифровали запись, оказалось, что боец призывался из Гафурийского района. поехали туда, нашли в деревне однофамильцев. Одна старушка оказалась племянницей солдата. Действительно, большая удача: и медальон читается, и родственники легко нашлись, и проживают в республике. Бабуля настойчиво просила передать известие дочери Димитрия, — так по-старинному имя было записано в медальоне — и назвала адрес. Поисковики тут же к ней. Дочь, сама уже почтенного возраста, встречает недружелюбно: «А вы не аферисты? Как докажете? Неужели до сих пор ищете погибших?» Поисковики несколько раз повторили, кто они такие, почему к ней пришли. Постепенно женщина оттаяла, пригласила в квартиру, поведала свою историю: «Отца никогда не видела, его на сборы забрали в сороковом году, оттуда на фронт, я родилась в сорок первом». Рассказали ей о поисковой работе, о солдатах, которых им удалось найти. Женщина всё недоумевала, почему они этим занимаются. Затем заявила: «На перезахоронение в любом случае не поеду, здоровье подводит. Возможно, дочь поедет, если уговорите». Через два дня окончательно пришла в себя, в интервью местному телевидению беспрестанно благодарила поисковиков, повторяла, что нужную работу выполняют.
Действительно, зачем до сих пор ищут? Не похоже, что мужики заигрались или им делать нечего. Они не охотники за приключениями, хотя азарт тоже присутствует, когда металлоискатель пищит на металл, а если медальон находится, накрывает неописуемая радость, восторг. Поисковикам жалко солдат? Солдатам давно всё безразлично, их перестали ждать. Вряд ли их потомки погибших предков помнят. Согласен, принято в российских семьях вспоминать воевавших родственников в День Победы. Допускаю, в некоторых семьях вспоминают чаще, чаще перебирают фотографии. Уверен, однако, что мои одноклассники вряд ли смогут назвать имена прадедов, хотя бы тезисно изложить, где и как те воевали или погибли. Живут потомки спокойно без неактуальной для них информации, и дальше обойдутся. Говорят, такого рода знание не для мозгов, для души. Увольте, не верю в «голос крови», эфемерная штука. Однажды довелось познакомиться с троюродным братом. Удивился, насколько одинаковые брови у нас с ним. Ну и что? Родства не почувствовал, и считаю это нормальным состоянием. Вряд ли родство по схожести бровей определяется. Хотя, если быть честным, есть в генетике упрямые законы, что заставляют вздрогнуть. Помнить предков — всего лишь традиция, породили традицию обычный эгоизм и страх того, что следующее поколение не будет почитать их. Некоторым почитание не нужно. Меня тоже не особо волнует, если буду лежать без надгробного памятника. Не собираюсь застолбить место в истории и на кладбище, поживу и уступлю место под солнцем следующему парню.
Но что-то здесь не так. По крайней мере, по отношению к солдатам. Они хотели жить, им не дали. Они погибли, чтобы остальные выжили, — уже только за это заслуживают уважения и почестей. Как бы банально это не звучало, солдаты погибли, чтобы мы родились и жили — простая мысль, а «дошел» до нее только в экспедиции. Во мне силен голос «я»; грешен, но эгоизмом, точнее, эгоцентризмом болею. Психолог, у которой заставили проконсультироваться после привода в полицию, обозвала эгоцентристом, потому что считаю, мир должен строиться по моим представлениям, а мир, оказывается, как сумма векторов, не совпадает ни с чьим представлением. Ушёл от неё довольный: эгоцентрист — не эгоист, следовательно, еще не смертельно болен.
Стемнело, пошел спать в палатку, залез в спальник, вытянулся и уснул. Проснулся в той же позе, в какой заснул. Какой крепкий сон! Обычно ворочаюсь, долго «пережевываю» дневные события или долго мечтаю о нереальных, в общем-то, вещах, — в итоге засыпаю уставшим. Тут лег — заснул, толкнули в бок — проснулся. Окончательно проснуться «помогли»: плеснули в лицо ледяной водой, когда спустились к озеру умываться. Ребятам смешно, меня обожгло, заорал, ещё раз плеснул воды в лицо, полегчало, и, как ни в чем не бывало, пошел завтракать.
После завтрака впятером отправились к месту будущего раскопа. Вначале шли по смешанному лесу, по большей части хвойному. Прохладно, дышится легко, мошкары нет, остро пахнет ёлками — любимый всеми новогодний запах, на самом деле это запах сосен, они выше елей и иголки у них длиннее. Под ногами приятный хруст толстого слоя прошлогодней хвои, подошвы непривычно мягко амортизируются об хвойный настил, они прежде были знакомы лишь с твердым асфальтом и предательски скользким кафелем. Миновав лес, дошли до центра опушки, скорее, пустыря, на котором ничего не растет, только трава и редкий кустарник. По логике воина всё правильно: бои удобнее вести в открытом, насквозь просматриваемом пространстве.
Чем ближе подходили к месту раскопа, тем сильнее мучил один вопрос. Ровный пустырь, редкие кустарники, без холмов и болот, некоторые погибшие бойцы лежали на виду, некоторые на поверхности, не в окопах, да и окопы угадываются до сих пор. Допускаю, похоронить сразу не было возможности, шла война. Потом пришла зима. Потом было опасно из-за мин. Почему не захоронили, пусть без пышных почестей, но с элементарным уважением, после Победы? После войны поля распахивали, мелиорацию проводили; местные жители винтовки и патроны, небось, собирали; в конце концов, в лес за грибами ходили, неужели не натыкались? Ведь старики и старушки поныне верно указывают, где шли бои. Почему подсказывают нам — приезжим поисковикам, а сами в свое время не удосужились этим заняться? Недоумение росло, как снежный ком. Допускаю, здесь не местных жителей родные воевали. Но где-то лежат и их близкие люди, возможно, тоже не погребёнными достойно…
Ребята остановились, мысли, которые неудобно высказать вслух, тоже прервались, глубоко спрятались. Расчехлили инструменты, приступили к работе. Командир воткнул лопату в землю, ребята по периметру прочертили границу раскопа ребром лопаты, прошлись с металлоискателем, потом с щупом, начали копать. Мне разрешили немного поиграть с металлоискателем. Ежесекундно задавал кучу вопросов, что означает писк, что — треск, и так далее. У поисковиков ответ один: «учись различать, где металл, где кости». Команде надоело отвлекаться, отобрали у меня металлоискатель, выдали на пару с Денисом грохот, чтобы приступил к нужной работе. Комки почвы, которые подымали ребята и перекладывали на отведенное место, предстояло перебрать руками, пропустить через просеиватель, чтобы не проглядеть любую мелочь вроде гильзы, пуговицы, мыльницы, ложки. Последнее — особенно ценная находка, она ценится наравне с медальоном. Солдаты, как правило, царапали имена и фамилии на ложках. Потеряешь ложку, как докажешь, что твоя? Без персональной ложки – катастрофа, пальцем кашу едят только индусы. Я тщательно разминал землю пальцами, пока не заметил, что ребята стали копать осторожнее, потом совсем отбросили лопаты и, стоя на коленях, разгребали землю руками. Достали кисточки, стали короткими мазками выметать землю. Показались пожелтевшие кости, череп. Боец лежал, точнее, присел, неглубоко.
С момента, когда сообщили, что еду в поисковую экспедицию, вплоть до момента, когда стали проявляться кости, мучился вопросом: как отреагирую, увидев впервые в жизни скелет. Склонялся к версии, что будет муторно. В действительности же спокойно наблюдал, как бережно, можно сказать, деликатно, поисковики освобождают бойца, который врос в землю в своей стрелковой ячейке. Ребята передавали кости наверх, где стоял командир. Командир вытягивал бойца на специальном постере: ступни, длинные бедренные кости, таз и ребра, прикрепленные к позвоночнику, череп. Передо мной лежал реальный человек, не вымышленный, настоящий участник той далекой войны. Круто! Мозги лихорадочно перезагружались, молниеносно перекраивая прежние представления. Одно дело читать книги и смотреть фильмы про войну, совсем другое — видеть воочию конкретного человека, погибшего не от старости или болезни, а в бою. Он жил, он был, он сражался!
— Достаточно молодой, все зубы на месте, — командир комментировал находку. — Медальона нет? Ищите внимательнее — может, рядом лежит.
Ума хватило не задать вопрос вслух: «Откуда уверенность, что не немец?» Потом догадался: элементарно — копали на нашей линии обороны. Впоследствии из рассказов опытных поисковиков, которым приходилось натыкаться на немецкие останки, узнал, как определить немецкого бойца: немецкие скелеты обычно крупнее, кости темнее, наверное, другой состав микроэлементов, вокруг нет советских вещей, на шее — обязательно жетон с личным кодом. На красноармейцах могли быть надеты крепкие немецкие сапоги, в карманах — найтись удобные немецкие портсигары, зажигалки. Наткнуться на немецкого солдата при раскопках — не исключено, немало полегло фашистов на нашей территории. Немецкие историки относят миллион военнослужащих к категории «пропавших без вести». У немцев пропавшие без вести приравнивались к погибшим в бою, их семьи получали пособия, а у нас приравняли к дезертирам и сдавшимся в плен…
С советскими медальонами — особая статья. Красноармейцы называли их «смертными», отсюда и отношение. Солдаты частенько их просто не заполняли, выбрасывали или использовали не по назначению, хранили в капсулах иголки; руководствовались то ли верой, что медальон не пригодится, потому что война быстро кончится, то ли уповали на везение: убьют, так убьют, суждено остаться в живых, останусь. Но были и другие, которые заполняли, иногда даже внизу формуляра приписывали: «прошу сообщить супруге, проживающей…» Больно читать, каково было писать такие слова?! Наверное, солдаты из-за суеверия не носили «смертные» медальоны. Солдаты-мусульмане игнорировали их вдвойне, не носили ничего на шее, клали капсулы в карманы, откуда те выпадали, терялись. Читаемый медальон — главный трофей любой поисковой экспедиции — ценнейшая находка; это редкий шанс доказать что, солдат не пропал, не сдался в плен, а погиб, выполнил долг перед Родиной ценой своей жизни.
Как вкопанный, я не мог отвести взор от погибшего красноармейца, искал место ранения. Череп вроде цел, кости тоже, скорее всего, пуля попала во внутренние органы. Чем чёрт не шутит, если ранят меня когда-нибудь или убьют, кто будет прикасаться — не хочется называть их так, но придется — к моим костям? Никогда прежде не думал о подобных вещах, о собственной смерти, а тут начал. Странно.
— Медальона нет. Патронов и гильз полно, — меня из ступора вывел Ильдар.
— Не трогайте ничего. Дальше работаем мы с Ильдаром. — Командир спустился в раскоп.
Стоя за спинами ребят, во все глаза смотрел, как мужики тщательно перебирали землю вокруг. Солдаты не уходят из жизни голыми, их окружает куча вещей: обмундирование, оружие, предметы личной гигиены, фляжки, кошельки с монетами, часы. Возле красноармейца нашлись подошвы от сапог, пряжка от ремня, кусочек мелкой расчески, пуговица. Сильно-сильно мечтал, чтобы нашлась красноармейская звездочка, которую обязательно выпрошу, буду хранить, как зеницу ока. Не знаю, почему вдруг захотелось позарез заиметь солдатскую звезду, как вещественное доказательство, что страшная война была, был конкретный боец, который ввинчивал вот эту звездочку в пилотку, чтобы связь между ним и мной была осязаемой.
— Видите, куча советских патронов и пять немецких гильз, — Ильдар различает советские патроны от немецких даже с закрытыми глазами. На его ладони лежали пять гильз.
— Бахыркай! Выстрелить не успел, патроны целы. Похоже, немцы зачистку проводили, — командир протянул гильзы парням наверх. — На этом участке дивизия СС против наших шла, эсэсовцы пленных не брали, всех раненых добивали.
Все застыли в растерянности: трудно привыкнуть к несправедливости потерь. Ребята вышли из секундного оцепенения, стоя на коленях, молча перебирали землю по всему периметру раскопа. Я работал, как все, но тайно искал звездочку. Увы, ее не было. Время текло незаметно, никто не следил, сколько времени провели в окопе. Солдаты находились там сутками, каково им было? Только встав с колен, почувствовал, как устал, спину не мог выпрямить. Работали сосредоточенно, не отвлекаясь на перерывы. Только когда командир велел закругляться, уложить находки и вернуться в бивуак, подняли головы. Не успели выбраться из раскопа, как хлынул ливень. Резко стемнело, сперва поднялся вихрь клубящейся пыли, затем полилось... Добежать до леса, бросив инструменты, никто не решился. Тут Ильдар вытаскивает большой пакет, накрывает им грохот, подымает над головой и укрытие готово. Сидим точно в раскопе, ощущение — что в окопе, головы не высунуть, снесет свинцовым ураганом. Сильное ощущение: ливень шел несколько минут, впечатления — на всю жизнь.
Обратно шел, глядя строго под ноги. Мерещилось, иду по окопам, а там бойцы из роты Бахыркая. Зря беспокоился, опытные поисковики угадывают под оврагами и пригорками окопы с ячейками, вряд ли команда шла по ним. Пока шел, сделал серьезные выводы: надо перестать беспокоиться, больше доверять старшим. В лагере ждали сытная еда, чай и долгие разговоры за столом. Поисковики утешали, мол, не каждому дано в первый же день экспедиции найти расческу. Правда, расческа — моя заслуга, я обратил внимание на кусок пластмассы. Вообще-то, день прошел замечательно: дали поработать металлоискателем; выяснил, что не боюсь вида погибших солдат; увидел настоящие советские и немецкие патроны. Для счастья не хватило немногого: красной солдатской звезды. Будет! Воодушевленный итогами дня, решился спросить, кто такой Бахыркай. Ребята хором рассмеялись, а Артур упрекнул:
— Ты — Бахыркай, раз не знаешь, как переводится. Родственники татары-башкиры есть?
Я кивнул.
— Спросишь у них, когда вернемся, Бахыркай ты наш.
То ли Артур меня невзлюбил, то ли я его, как он, рослый детина, каждое утро делал зарядку, демонстрируя голый накачанный торс, но я интуитивно сторонился этого парня. Дождался, он перед всей командой меня высмеял. Ну, не знаю, кто такой Бахыркай, я много чего не знаю. Узнаю. Зачем язвить? Другое дело — Ильдар, всегда доброжелательный, всегда поможет делом. Про себя я обозвал Артура «красавец», Ильдара — «МЧС». Ильдар постоянно ходит в жилетке с карманами и карманчиками. В кармашках все: спички, фонарик, шило, аспирин, скотч, ручка, отвертка, лупа, конфеты. Что бы ни произошло, попроси Ильдара, обязательно устранит форс-мажор. Жилет весит нехило, Ильдар носит его, не снимая. Зачем? Сам боится форс-мажора? Возможно, но рядом с «МЧС» ничего не страшно. Жаль, он живет в Казани, присоединяется к отряду в пути и ездит за свой счет.
Бабушка моя татарка, иногда поет вполголоса на родном языке. Никогда не прислушивался, о чем. Между собой дома говорим на русском, два раза в неделю в школе — уроки башкирского. После ехидного комментария Артура пропала охота задавать вопросы, несмотря на то, что спросить хотелось о многом. Отряд ищет бойцов стрелковой дивизии, то есть пехоты. Следовательно, винтовки должны быть рядом с телами, а их нет. Куда делись? Растащили? После ужина в лагере ребята «завелись» на военно-исторические темы, проболтали, пока окончательно не стемнело и не прозвучал «отбой». Спросить, куда исчезло оружие, публично не решился, хотя вопрос сверлил и сверлил в мозгу. Не выдержал, спросил Дениса, напарника по палатке, почему рядом с солдатом не нашли винтовку, хотя патронов было полно.
— За винтовкой приехал? Каска не интересует немецкая, у нее металл толще? Сейчас же модно фашистские вещи коллекционировать.
Опять ирония, причем — злая. Когда это кончится? Мне было просто непонятно; просто непонятно, куда делось оружие. Воевали же не с голыми руками.
— Сам не догоняешь? Въезжай в тему, вопросы отпадут автоматически. Хорошо, что винтовки не было. Тебе и так сегодня крупно повезло. Повезет еще, найдешь винтовку. Знаешь, сколько возни, если попадается оружие? Ты думаешь, командир и Ильдар легли спать? Они будут протокол эксгумации заполнять, до утра фиксировать находки. Мы — официальный поисковый отряд, соблюдаем правила. Это «черные» копатели никаким законам не подчиняются. И они, между прочим, не «черные», скорее, «серые» копатели. В основном, ничего так мужики, если советские вещи находят, нам стараются подкинуть. Конечно, попадаются патологические мародёры. Тебе к мародёрам, раз за оружием приехал. А «серым» немецкие артефакты нужны, портсигары всякие, ордена, кинжалы из нержавейки со свастикой, а не советская ржавая винтовка. Просто бизнес, никакой идеологии. Знаешь, сколько бабла дают за нож со свастикой? Пару месяцев безбедно будешь жить. А найдешь немецкий медальон с номером — это уже целое состояние, немцы на это дело денег не жалеют. У нас — не бизнес, у нас — идея. Мы ищем людей. По секрету: легче купить, чем стоять по колено в жиже ради проржавевшей винтовки. Конечно, можешь перед дружками похвас­таться военным артефактом, если найдешь и сумеешь контрабандой привезти домой, но сейчас в моде пистолеты с глушителем и снайперские винтовки. Собрался кого-то грохнуть? Тебя, говорят, в полицию недавно загребли. За что?
Блин! Да он издевается! Тоже мне бывалый поисковик выискался, нашёл щенка, перед кем мораль читать. Попросил его прекратить нотации.
— Хорошо, если понял. В прошлую экспедицию нашли винтовку. Отнесли в полицию, заполнили документы. Потом командир долго мотался по кабинетам вместо реальных раскопок. Знаешь, кто живет в Себеже? Пограничники, таможенники и прочие «вежливые люди» в погонах, очень бдительно следят за подобными находками. Лично я не шибко расстроюсь, если честно — совсем не расстроюсь, если не найдем винтовки или какой-нибудь невзорвавшийся боеприпас. Экстрима и так хватает. Вот медальон найти — действительно удача. Нашел медальон — нашел человека. Спи, завтра опять пахать будем.
— Не пахать, а раскапывать. Сплю, спокойной ночи, — мне по статусу «сына полка» положено быть вежливым. Не выдержал, задал напоследок еще один вопрос. — Скажи, что вы делаете, если немца найдете или их вещи?
— В посольство Германии сдаем за ихнее немецкое «спасибо». Мародёры на немецких останках хорошо зарабатывают... Мы своих ищем. Знаешь, сколько наших считаются пропавшими без вести? миллионы! Сколько мы «подняли» за сегодня? Двух. Прокачай, сколько еще работы, на твою долю хватит. Кончай с вопросами, спи.
Спать, так спать: «вопросы обдумаю потом», — любит успокаивать себя Скарлетт из любимого Региной романа. Ради того, чтобы поддерживать Регину, прочитал. Неплохая книга, учит женщин не раскисать. Свои непонятки додумаю после экспедиции, в более подходящей обстановке, а здесь буду работать и слушать. Так решил и быстро заснул.
Наутро ранний подъем, взбодрились озерной водой, на завтрак — сытная гречка с тушенкой, и на пустырь. Теперь угадывал траншеи-окопы самостоятельно. Бои на этом поле шли в конце июня — в начале июля 1941 года. Прекрасная летняя пора, над головой высокое небо, под ногами ягоды. Бойцы в большинстве своем призывались из деревень, видел списки дивизии с фамилиями и адресами. Им бы на сенокос, а их — окопы рыть. Среди солнечного безмятежного лета началась война, красноармейцев перебросили с родных краев за тридевять земель. В июне сорок первого им не верилось, что война надолго. Однако немцы наступали, мы отступали, и от этого, наверное, злее становились бойцы, отчаяннее, им хотелось взять верх над теми, кто пришел их убивать. Тогда, в июле под Себежом против 170-й дивизии выступили элитные немецкие войска. В дивизию СС «Мертвая голова» отбирались отъявленные головорезы, холеные арийцы, чтоб рост был не ниже 180 см, атлетического телосложения, со спецподготовкой. Их фишка — идти в атаку в полный рост. Хвастуны. Наши солдаты переломали хребет дивизии уже в первый месяц войны. Назвались «Мертвой головой», получайте! «Мертвая голова» с пленными не возилась, расстреливала. Сколько жертв?! Все поле усеяно ими. Жаль, бойцы не узнали, что победа, несмотря ни на что, за нами! Услышьте: вы победили!
— Командир, слышь, малец сам с собой разговаривает. Ты кого в отряд привел? — Ребята повернулись ко мне, они улыбались по-доброму, без иронии. Фразу про победу, оказывается, я произнес вслух. — С кем говорил-то хоть?
— С мужиками, ну.., ну, которые здесь. — Я не мог произнести «останки», «кости», не поворачивался язык говорить так про этих бойцов. Они — конкретные, реальные люди; их кости — материальные доказательства бытия. Они как бы уснули, но слышат нас.
— Синдром начинающего поисковика. Потом болезнь патриотизма разовьется, станет малец нормальным парнем, — командир строго взглянул, кивком приказал не отставать от ребят.
Командир по отношению ко мне был несправедлив. Зря. Я въехал в тему капитально, даже во сне снились солдаты. В тот день до обеда копали недалеко от предыдущего раскопа, подняли бойца, которого, по всей видимости, разорвало. В голове вдруг мелькнула мысль: а если это младший брат моего прадеда? Прадед погиб в сорок втором в Украине, его младший брат пропал без вести в сорок первом неизвестно где. Моей бабушке ее мать рассказывала, что младшего забрали осенью сорокового на сборы; призывники в военных лагерях с деревянными муляжами винтовок учебку проходили. В мае сорок первого года их перебросили на запад. И всё, брат прадеда «пропал без вести», ни одного письма от него не получили. Жалею, что до экспедиции ни разу не интересовался, в какой части он проходил сборы, куда его часть отправили. Не исключено, что погиб в боях возле Идрицы. Мой предок вполне мог оказаться одним из тех солдат, которых подымал поисковый отряд.
Сложили солдата настолько, сколько костей нашлось. Наткнулись на ржавую каску с дырой от осколка снаряда. Каска впечатляет, а дыра с острыми краями, в нее легко проходят два пальца. Тяжелая штука, с подшлемником каска весила более килограмма. На каске — звезда, сохранилась кое-где красная краска. Нашел-таки звезду.
После обеда пошли в ближайшую деревню расспрашивать очевидцев событий лета сорок первого. Деревенские жители посоветовали обратиться к старику, которую всю войну прожил в деревне, его не призывали по состоянию здоровья. «Командёр, недалеко тут за дорогой залег пулеметчик, могу показать место. Пулемет вряд ли найдете, пулеметчик еще лежит». У командира вырвалось: «Почему не похоронили? Ни по-советски, ни по-христиански? Простой столбик бы поставили». — «Да как-то не похоронили, командёр. Бабы после войны болтали, что солдаты драпали, сдавались». Как сдавались? Сам же твердит, что пулеметчик стрелял долго, часа два, пока не убили. Почему одни мужики с далекого Урала тратят деньги и время, чтобы похоронить неизвестных солдат, другие мужики — местные — семьдесят лет знают, что геройский парень распластался на земле, не могут отдать элементарную дань уважения подвигу солдата. Что за народ? В конце концов, пулеметчик сражался за их деревню, а они его отправили в полное забвение. Старик еще битый час извинялся перед командой, отводил глаза. Что тут скажешь?!
В лагере после ужина ребята опять разговорились про дедов и прадедов, где чей воевал. Ребята называли фронты, номера полков, сражения. Я ничего не знал точно. Даже фамилию прадеда и его младшего брата путаю: то ли Агапов, то ли Вагапов, поэтому молчал. Перед отбоем набрался смелости, попросил командира подарить ту каску.
— Может быть, — неоднозначно ответил командир на мой прямой вопрос, и продолжил рассказ об очередном эпизоде из истории отряда. — В прошлом году нашли разорванного бойца в каске. Нашли не в ячейке, видимо, выскочил связь налаживать, пробежал метров десять, упал снаряд, его разорвало. Повезло, установили имя бойца — Семен Петрович Васюнкин, связист, призывался из Куюргазинского района. Установили родных, сын и внучка живут в республике. Сын попросил перезахоронить отца рядом с матерью, чтоб Семен Васюткин нашел покой рядом со своей женой Елизаветой. Она была верна ему, не вышла заново замуж. Бережно, до самой смерти хранила его костюм, каждое лето вытаскивала, сушила, чистила и обратно прятала. Сначала верила, что костюм пригодится, муж вернется. Потом берегла как память, нам его показал сын бойца. Судя по костюму, габаритный товарищ был Васюткин. Так вот, сын солдата, вот-вот сам душу Богу отдаст, пожилой совсем, просидел рядом с гробом отца всю ночь. На гроб мы поставили продырявленную осколками каску. О чем беседовали отец и сын? Не знаю. Знаю только, что сын Семена Васюткина сказал нам на прощанье: «Уважили. Теперь и мне можно уйти. Я верил, что отец геройски погиб, не сдался в плен, не сбежал… Вы доказали. Спасибо». Хотя, что доказывать?.. Зачем?
На похоронах собралась вся деревня, пригласили кадетов, они в почетном карауле возле гроба стояли. Деревенские в шоке, кадеты в шоке, эмоции у всех зашкаливали. Верю, кадеты эти похороны запомнят крепко. Малец, будешь участвовать в торжественном перезахоронении, если личность Бахыркая установим?
Я реально растерялся.
— Видно будет, — скопировал я его стиль неопределенности в общении со мной. Обидно, что не доверяет, что каску так и не пообещал. Рассказчик он, конечно, замечательный, респект его поисковым заслугам, однако объективность у него в дефиците: Дениса в качестве вертухая ко мне приставил; Ильдар расспрашивает, будто с больным имеет дело. Обидно, но проглотил обиду. Твердо решил: приеду домой, расспрошу подробно бабушку про воевавших дедов, распечатаю их фото. Ещё, приеду домой, обязательно прочитаю «Момент истины» и «Двое в степи». Ребята из команды чуть ли не наизусть знают эти книги. Я их не читал, видел фильм по книге «В августе 44-го». Отличный боевик, актеры классные, Галкин особенно. Фильм «Двое в степи» тоже понравился, честные там парни показаны. Раз ребята говорят, что эти книги про настоящую войну, забил, что обязательно почитаю.
Когда стемнело, разошлись по палаткам. Уснул, как всегда, быстро. Солдатская тематика не отпускала и ночью, война перебралась в сон: в стрелковой ячейке, по колено в воде, отстреливаюсь почему-то камнями, на меня наступают два мощных немца в касках, надвинутых до бровей, идут, выпрямившись во весь рост. Страшно взаправду, внутри всё затряслось. В соседней ячейке дядя, лица не вижу, но стопроцентно знаю, что он. Ёще миг, ёще чуть-чуть, расстреляют меня, как Бахыркая. Уф, спасли…
Денис коснулся плеча, я проснулся весь в поту. Сон — сном, однако страху натерпелся реального. Страшно во сне с врагом один на один оставаться. Каково, если наяву?
Командир объявил за завтраком, что пойдем навестить Ефремова. Шли по дороге, разрезающей высокий лес. По пути студенты рассказали историю Ефремова и его бойцов. подлинный «боевик»: пятеро разведчиков 134-го отдельного разведбата 170-й дивизии ушли на задание, сошлись с немцами, держали бой три часа, отошли назад, на третий день их догнали, ликвидировали. Выслушал историю с неподдельным интересом, но скепсис замучил. Спросил открытым текстом, мол, откуда сведения, что они держали три часа бой? Ребята объяснили, из донесений, в том числе немецких. Реально зауважал этих мужиков. После экспедиции не могу всерьез воспринимать фильмы, в которых двое-трое диверсантов, суперменов в гимнастерках легко громят немецкий гарнизон и без потерь берут в плен важного генерала. На деле все бывает намного опаснее и трагичнее, невольно искренне зауважаешь реально погибших мужиков. Вряд ли теперь захочу смотреть киношные псевдовойнушки. Лучше почитать, например, «Я догоню вас на небесах». Честное обещание, автор сам воевал, поэтому верно подметил: живые всегда чувствуют себя виноватыми перед погибшими.
Дошли до захоронения в лесу. Почти у самой дороги, между деревьями насыпан холм, в изголовье воткнут деревянный столб, увенчанный зеленой солдатской каской с красной звездой. Просто и красиво, на мой взгляд, лучший в мире памятник солдатскому подвигу. Ниже каски на столбике прибита дощечка с надписью: Ефремов Иван Никанорович. Далее четыре пустых прочерка: три медальона не расшифрованы, один сейчас у спецов, которые колдуют над ним. Постояли возле братской могилы, помолчали, повернули обратно.
Возле могилы пятерых геройски погибших мужиков вновь пережил удивительное ощущение: вот они — реальные люди, просто прилегли возле дороги отдохнуть после на совесть выполненной тяжелой работы. Мозг отказывался рисовать скелеты. Перед глазами встали пять мужиков, разных по комплекции, цвету кожи, глаз, волос, в солдатском обмундировании, с оружием; отодвинув каску с бровей на затылок, присели отдохнуть, рассказывают друг другу о растущих без них сыновьях, пока длится короткая передышка. Бойцы выбираются из окружения, отступая без еды и воды, без достоверной информации, под постоянными обстрелами. Для пятерки разведчиков это личная, локальная война с настроенными на победу бравыми солдатами вермахта. Дивизия отступает, доходит до Великих Лук, умудряется удерживать город примерно месяц, будучи в буквальном смысле в полном вражеском окружении. 170-я дивизия приняла огонь на себя, тем самым сковала немецкие части от прорыва в других направлениях. Из-за потерь были переформированы и 170-я дивизия, и дивизия СС «Мертвая голова». Если бы солдаты драпали, не лежало б их столько в лесу и на пустырях. Бахыркай погиб не напрасно, пять пуль влетело в него, значит — не достались другому бойцу. Потери были не зря. Мужики победили, победили заранее, еще в сорок первом под Себежем, не только в сорок пятом в Берлине.
В следующие два дня подняли ещё двух солдат, один с пробитым медальоном, на котором читалось лишь начало фамилии. Как бы там не было, боец едет домой вместе с нами. Там им займутся основательно, расшифруют данные, разыщут родных, предадут земле, где и как пожелают родственники.
В последний день экспедиции командир приготовил финишный плов из перловки. Поели, упаковались. Место съеденных продуктов заняли мешки с находками. Перед тем, как покинуть лагерь, присели «на посошок», помолчали. Я мысленно поблагодарил мужиков. Не выдержал, вскочил, поблагодарил вслух: «Мужики, спасибо!» В глаза ребятам не смотрел, глазами и руками уперся в стол.
— Кому спасибо, малец? — Командир, как всегда, съехидничал.
— Отстань от парня. Правильно сказал, спасибо тем мужикам, которые здесь полегли. И нам за работу спасибо сказал. Молодец! — Ильдар имел право возражать командиру на равных.
— Понял, конечно. Уточнить хотел, вдруг ослышался, — командир поднялся. — Ребята, всем спасибо. Мы хорошо поработали, теперь курс домой.
Поисковики кивнули в ответ, взялись за свои огромные рюкзаки, и в путь до Себежа, затерянного среди лесов и озер городка в погонах. Там сели в поезд до дома. Командиру обязательно нужно было оказаться в городе до 22 июня. Восстановленная честь красноармейцев — это круто. Об этом надо рассказывать, что командир и делает. Хотя не понятно, почему нужно доказывать, что они погибли, а не пропали без вести, ведь они не по своей вине пролежали в окопах эти семьдесят пять лет…
Вместе с нами возвращались «поднятые» бойцы. Через семьдесят пять долгих лет они ехали домой, чтобы отныне родные точно знали, что они погибли ради них, своих потомков...

Феруза ЗАГЫРТДИНОВА


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018