Башкиры в Германии

Маттиас Кауфманн
(Лейпциг)

Башкиры в Германии

Сообщения немецких современников
периода наполеоновских войн 1813—1814 гг.

(Перевод с немецкого в сотрудничестве с Евгением Киселёвым)

Введение
 

«Сказали бы нам в апреле 1812 года, что французская армия через 12 месяцев будет стоять на Камчатке, мы это сочли бы невероятным, но возможным. Но заверили бы нас, что мы через столько же времени будем находиться в Лейпциге среди русских казаков, [...] башкир и калмыков, мы этого предсказателя однозначно сочли бы сумасшедшим»1.
Военные события 1813—1814 гг. для местного населения в затронутых войной немецкоязычных регионах не в последнею очередь являлись примечательными из-за особенного обстоятельства, которое нашло яркое выражение в названии величайшего сражения наполеоновских войн: «Битва народов». В первоначальном значении этого названия, возникшего непосредственно после окончания боя, отражены не только многочисленность разных войсковых контингентов, сосредоточенных вокруг Лейпцига, но и их происхождение со «всех краёв европейского континента»2.
Как часть этого широкого спектра национальностей, в рядах русской армий были еще некоторые из многочисленных «народностей огромной русской империи»3. Это, по словам из письма из Лейпцига, написано 15 апреля 1813 года, в затронутых войной местах приводило к встречам с «людьми, пришедшими с дальних границ Европы, и даже из Азии»4. Таким образом, немецкое население так же нередко «знакомилось поближе с народом башкир»5.
Довольно часто встречи с башкирами нашли выражение в воспоминаниях немецких современников и в других немецкоязычных источниках: дневниках, письмах, журналах, мемуарах. Большинство из них было опубликовано уже в период между 1813—1814 гг. Сообщения о башкирах, содержащиеся в них, с особой яркостью иллюстрируют, как в Германии в рамках войны 1813—1814 гг. воспринимались башкиры, что у них считались особенным, как к ним относились и какие впечатления они оставили.
Каждое восприятие, однако, обусловлено некими социокультурными предпосылками. Поэтому сообщения немецких современников о башкирах, как участниках наполеоновских войн 1813—1814 гг., одновременно позволяют понять взгляды и представления их авторов, уточнить, как в то время немцы думали о других народах и культурах, как определяли собственную позицию в культурном плане.
Основная модель различения в европейском общении с внеевропейсками народами в эпоху просвещения представляла собой разделение мира на цивилизованную часть с одной стороны, и нецивилизованную с другой. Этот дуализм в европейском мировозрении так же и в XIX веке не потерял своего значения. Концепт цивилизации стал «символом европейского самосознания»6. Так, уже в 1814 году опубликованный обзор военных событий прошлого года мог объявить, что «это была война, в которой была решена судьба Европы, и тем самым судьба наиболее образованной части человечества»7.
Вокруг этого центра цивилизации и культуры, по мнению европейцев, группировались в разных степенях «звероподобные варвары», среди которых находились и «дикие азиаты», или «неиспорченные дети природы». Не исключение в этом смысле и немецкоязычные сообщения о башкирах как участниках наполеоновских войн. На авторов влияли подобные воззрения: в башкирах видели либо «совсем азиатский народ ужасного облика»8, либо «веселых и нестрашных детей природы»9.
Дальнейший элемент в сообщениях — это представление о башкирах как кочевниках, смысловое и оценочное наполнение которого, однако, не однозначно определено само по себе. Оно открыто для обоих истолкований. Кроме этого, у некоторых современников наблюдалась ещё, порожденная, как кажется, более общими романтическими или экзотическими представлениями, «живая и интересная картина миграции азиатских кочевников»10.
В рамках этих общественных предпосылок склонность к тому или иному истолкованию зависела от разных индивидуальных факторов, от личных мнений и настроений авторов в отношении других народов. Так же обстоятельства встреч играли немаловажную роль, были ли, например, в соответствующей местности факты мародерства и т.д. Помимо этого, также продолжительность и интенсивность, в целом, возможности и характер коммуникации имели влияние на суждения.
Но, во всяком случае, какое бы истолкование не имелось у отдельных авторов, в целом башкиры представляли те войска, которые большей частью «вызвали наибольшую сенсацию»11.

Экзотика войны и облик башкир

«В первой половине дня наблюдались первые башкиры в нашем городе [Циттау, 27-го сентября 1813 года], они остановились на рыночной площади. Их острые шапки, их луки и стрелы, и их быстрый говор у всех вызвали внимание»12.
Для большинства современников облик башкир даже в бурные годы войны представлял собой изумительное явление. Во многих местах они рассматривались как «самые странные из чужеземных войск»13, как говорили, например, в Циттау. Для Константина Бейера (1761—1829) из Эрфурта башкиры представляли собой «самое странное зрелище»14. Один пастор из Таухи недалеко от Лейпцига в свою очередь видел в них «совершенно незнакомую нацию», родину которой он предполагал где-нибудь «в безмерных степях Азии»15. Короче говоря, башкиры представляли те войска, которые, как чётко констатировал Давид Бауке из Гарделегена, «посредством их своеобразия больше всего привлекали внимание»16 не только среди гражданских лиц, но и среди офицеров.
Своеобразие башкир, с точки зрения современников, в первую очередь определяли внешний вид и одежда, а также их вооружение. Следующий аспект, который довольно часто в сообщениях отмечают как особенность, — игра на курае.

Внешний вид и одежда

Наряду с фактом, что башкиры являлись «воинами тех народов», которые, по мнению лейпцигского гражданина Людвига Гусселя, «до этого никогда не ступали на европейскую землю»17, надо учитывать, что так же большинство местных немцев никогда не покидало свою родину. Таким образом, одна из причин удивления уже состояла только в том, что большая часть населения немецкоязычных регионов «очевидно, никогда не встречала [...] людей с другой физиономией»18. Так Христиан Георг Аккерман из Дессау мог сообщить, что полки из башкир и калмыков, которые входили в город, «только из-за лиц [...] вызвали внимание»19. Физиономия сообщала современникам об их «далеко расположенной азиатской родине»20, или, как в Гёрлице с уверенностью утверждали, «физиономия башкир — по-настоящему азиатская»21. Что понимали под этим, отражается в описании Аккермана. Вместо прилагательного «азиатский» он синонимично употреблял, как нередко встречается в других сообщениях, название «монгольский»:
«Своеобразие всех монгольских народов — выступающие скулы у них были особенно выраженные. Лицо было удивительно широкое, так что оно образовывало почти равносторонний четырехугольник, с плоским носом, с очень узкими и косыми глазами и с безбородым подбородком»22.
Иоганн Карл Хакенберг из Елберфельда (в настоящее время часть города Вупперталь) тоже записал в свой дневник, после того как в начале 1814 года башкиры проходили через город: «По лицам этих людей сразу узнают азиатов». Соответствующие характерные черты он видел «[...] в плоских лицах, в маленьких глазах, в приплющенном носе, в больших, далеко отстоящих ушах и в круглом лице [...]».
По этим признакам Хакенберг судил насчёт характера азиатов и пришёл к общему выводу, что у них в лицах «нет следа силы [...]»23. Людвиг Гуссель в противоположность этому заметил: «В большей части физиономий [...] нельзя было не заметить черты некой кротости»24.
Именно на рубеже XVIII—XIX веков попытка сконструировать связь между физическим и нравственным обликом нашла свой кульминационный пункт в так называемой физиогномике, самым влиятельным представителем которой был швейцарец Иоганн Каспар Лафатер (1741—1801)25.
В Гёрлице жители полагали заметить ещё одно свойство в физиономии башкир, о лицах которых там говорили, что «они жёлтого цвета»26. Приписывание окраски кожи было типично для антропологических размышлений в эпоху просвещения и находится в тесной связи с подразделением человечества «на разные виды»27, как, например, написал Иоганн Готфрид Гердер (1742—1803). Согласно ходячему мнению, складывание разнообразных физиологических признаков народов произошло в результате либо воздействия климатических условий, либо их образа жизни. У калмыков и монголов Гердер устанавливал «бурый цвет северного климата»28. Гёттингенский историк и географ Кристоф Мейнерс (1747—1810) в свою очередь приписывал кочевникам жёлтый цвет лица29.
«[...], маленькие, неприглядные фигуры с жёлтыми лицами как оливки» — так и прокомментивовал Юстус Цивилис вступление иррегулярных войск в Дрезден в начале апреля 1813 года30.
Обоюдному влиянию природы и образа жизни приписывали формирование анатомо-физиологических признаков. Гердер обращал внимание на «изогнутые колена и ноги» монгольских народов, жизнь которых «с детства [...] на конях»31 проходит. Как общая черта в образе жизни всех кочевых народов, это представление могло быть перенесено и на башкир. В соответствии с этим, в одной публикации 1803 года, которая описывала разные народности, проживающие на территорий Российской империи, написано, что колени у башкир «чаще всего изогнутые внутрь, так как они очень рано начинают скакать на лошадях»32. И так же Хакенберг выразил следующее мнение, наблюдая башкир, прошедших через Эльберфельд в 1814 году: «Их ноги росли косо»33. Людвиг Гуссель, однако, который на биваке около Лейпцига подробнее мог наблюдать башкир, в свою очередь отметил, очевидно, «удивляясь [...], что у них у всех соразмерное телосложение»34.
Помимо физического облика, во внешности башкир их одежда прежде всего привлекала особое внимание современников. Иррегулярные войска русской армии не носили «единообразные формы как аккуратные солдаты»35, приметила Марианне Прелл из Гамбурга. Вместо этого у них можно было видеть «чуждые, ранее не известные национальные костюмы»36.
У башкир, как правило, два предмета одежды были особенно выделены в сообщениях. Во-первых, «пальто из шкур, у которых гладкая сторона была снаружи»37 и которые, как Аккерман заметил, не имели пуговиц и «только посредством пояса держались на теле»38. Во-вторых, и, как кажется, преж­де всего «странный головой убор»39 башкир привлекал большое внимание: «довольно высокие, острые шапки из толстой ткани, похожей на войлок»40. В одном сообщении из Берлина ещё добавили, что они «в нижней части были мехом разукрашенные»41. Под этим, скорее всего, имелся в виду головной убор «колаксын». Христиан Вагнер, учитель из тюрингского Заальфельда, выразил свое особое удивление по поводу этого головного убора:
«Наибольшую сенсацию вызвали их очень большие шапки с высоким и острым кончиком, сделанным из красной ткани. Они, по размеру похожие на форму для выпечки, придавали им странный вид, когда мех был опущен над ушами, что башкир даже в самую сильную летнюю жару не обременяло»42.
В конце концов, этот описанный современникам облик башкир в целом оставил у них разные впечатления. Людвиг Гуссель, например, резюмировал свое посещение башкирского бивака около Лейпцига словами:
«Если некоторое время слишком много обращать внимания на эти группы, то тогда покажешься себе вне Европы, прямо среди азиатских кочевых народов»43.
Иоганн Карл Мейсснер, из одного города с Гусселем, воспринял тот же облик как «живописный вид»44. Но такое зрелище в хорошо знакомом окружении иногда могло вызвать ощущение отчуждённости. Такое чувство, по крайне мере, выразил Фердинанд Бенеке (1774—1848), юрист из Гамбурга, служивший во время осады города (декабрь 1813 года — май 1814 года) офицером связи в ставке генерала Беннигсена. В одном сообщении от начала марта 1814 года он зафиксировал свои впечатления из этой ставки:
«Строгий зимний вид деревень, поля и холмы под этими огромными массами снега и льда, тут несколько казаков с длинными пиками [...], там, как на пёстрых карнавальних картинах, башкиры в жёлтых овчинных шубах и красных островерхих шапках, похожие на ужасные призраки, здесь опять одна группа полудиких людей в азиатских костюмах и с почти невероятными рожами, приветствуют меня «Товарищ!» — короче, я не знал, был ли я по соседству с Гамбургом или перенесся в воображении в Сибирь, или умер и потом вернулся на преобразившуюся без меня землю»45.
В отличие от Бенеке, Марианне Прелл в своих воспоминаниях, напротив, прокомментировала с проявлением симпатии вступление башкирских полков в Гамбург после взятия города союзниками:
«Когда теперь эти люди с их азиатскими лицами вполне приветливо и спокойно вступили [в город], тогда у всех прошёл страх и мы так же хорошо относились к ним, как и к грязным казакам»46.

Вооружение

Самой главной отличительной чертой башкир было их вооружение, которое, по мнению Константина Бейера, «вполне пристало кочевникам»47. Оно состояло, как наблюдал Вильгельм Адольф Линдау в Дрездене, из «узких луков и колчанов, наполненных длинными оперенными стрелами»48. Наряду с этим, башкиры были оснащены «пиками, старыми саблями и ружьями»49. Но ружья, по словам Аккермана из Дессау, «видели у них очень редко»50.
В связи с вооружением башкир «луками и стрелами»51 в сообщениях часто ставится вопрос насчёт их пользы в армии. Большинство изученных нами источников оценивает пользу башкирских полков в битве как незначительную. Весьма очетливо это было сформулировано Давидом Бауке:
«Они дали нам весомый повод сомневаться в их пригодности к войне с цивилизованными народами. Казалось, что Александр, в гуманный настрой которого мы твердо и с готовностью верили, привёл их к нам, чтобы только показать, что под его скипетром находятся и глубины Азии [...]»52.
Вюртембергский лейтенант Христиан фон Мартенс заметил о снаряжении башкир, что оно хотя и было «кое в чем совсем новым для нас», но «оно вообще нам не импонировало»53. И так же дрезденский гражданин Густав Нириц пришел к выводу, что «определенно башкиры с пиками, луками и стрелами мало или вообще ничем не помогают в битве, они только увеличивают бесконечный обоз русской армий»54.
Хотя башкирские полки, как правило, не использовались в больших битвах, их польза лежала в иной сфере: в действиях в авангарде и в арьергарде, особенно для рекогносцировки и для преследования отступающего врага. Иногда это признавалось и современниками. Людвиг Гуссель комментировал:
«Важную службу башкиры выполняют в русской армии в том плане, что они являются не менее бдительными, чем казаки [...] и что их можно очень хорошо использовать при транспортировании»55.
Аналогично прусский генерал Карл Фридрих Фрикиус (1779—1856) писал в своей истории походов 1813 года, которая была опубликована примерно 30 лет после них, что иррегулярные войска «редко действовали на поле сражения, но зато тем больше до и после битвы». Но это он мог оценить только ретроспективно, причем он признаётся, что «во время войны» эти полки «нам часто казались надоедливыми и ненужными»56.
Независимо от чисто военного аспекта и соответствующих оценок, вооружение башкир представляло собой диковинку, с которой современникам «очень хотелось познакомиться»57. На рисунке, который согласно подписи был создан после взятия Берлина, изображена часто описанная в источниках ситуация — башкир показывает собравшейся публике лук.
В связи с этим нередко сообщают, как башкиры, «если получалось разъяснить им такое желание»58, демонстрировали, «каким образом они употребляли их оружие»59, что, как сформулировал один житель Берлина, «приносило публике много радости»60. При этом стрельба из луков часто получала оценку, которая однозначно противоречит распространенному мнению о небольшой военной пользе башкирских контингентов. Аккерман, например, говорил о «превосходном навыке стрельбы и необычайной точности попадания»61. Гуссель отметил, что «мастерство стрелков [...] у всех вызвало удивление». На биваке около Лейпцига он в начале апреля 1813 года присутствовал при одной из таких демонстраций их умений:
«Один башкир выстрелил в голубя, сидевшего на коньке высокого дома, с расстояния больше 100 шагов. Он проткнул птицу насквозь и стрела, кроме того, ещё сшибла с крыши черепицу. На биваке башкиры воткнули пику почти на расстоянии выстрела из ружья, повесили на неё шляпу, и стрела три раза пролетала прямо через середину»62.
Дессауский аптекарь и будущий придворный советник Самуэль Генрих Швабе (1789—1875), после уговоров башкирских гостей, сам попробовал стрельбу из лука, «результат которой, естественно, [...] оказался весьма плохим; я каждый раз промахивался в дерево, которое было определено целью, и моя неловкость вызывала доброжелательные ухмылки на лицах всех сынов степи, окружавших меня»63.
О ситуации, довольно похожей на ту, что описал Гуссель в Лейпиге, сообщали также из Гёрлица. Продемонстрированные навыки башкир привели там нескольких наблюдателей к выводу, «что это вооружение не заслуживает такого пренебрежительного отношения, как [...] нас хотели заставить поверить французские сообщения»64.
Иногда луки и стрелы оказывались желанным сувениром. Христиан фон Мартене взял с собой одну из стрел, оставшуюся после нападения башкирских воинов на его полк, «но потом оставил её у одного господина во Виттенберге, так как тот проявил очень большой интерес к ней»65. Из Циттау сообщают, что «стрелы порой покупались на память»66. Такое же упоминание — в дневнике Хакенберга67. Гуссель тоже пишет, что у башкир «стрелы как редкость» покупали, хотя и, как он при этом замечает, «довольно дорого». Луки, однако, «нельзя были купить ни за какую цену»68.
Владельцем такого лука, тем не менее, стал Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749—1832), который во время пребывания воинов из башкирских полков в Веймаре познакомился с некоторыми из них. В начале января он в одном письме сообщал, что ему башкиры «подарили в знак особой благосклонности [...] лук и стрелы, которые я на долгую память повешу над моим камином, как только Бог даст этим добрым гостям счастливое возвращение»69.
Кажется, однако, что подарки до камина не добрались. Его доверенный Иоганн Петер Эккерман (1792—1854), по крайней мере, вспомнил о посещении им Гёте в 1825 году, когда последний предлагал показать ему «настоящий башкирский лук». Тот находился в соседнем здании, которое был «переполнено всевозможными редкостями и диковинками». Там Гёте взял лук «из кучи разнообразных причудливых приборов». Так же одна из стрел всё ещё была в его владении. Когда Гёте дал ее Эккерману, он якобы предупредил его: «Берегитесь железного наконечника! Он мог быть отравлен»70. Среди слухов, которые до прибытия русской армии циркулировали, было и утверждение, что у башкир «были отравлены стрелы»71.
Особенный сувенир башкиры оставили в середине апреля 1814 года в тюрингском поселении Шварц. Туда их пригласили из близко расположенного Заальфдельда, «когда был как раз рынок в Шварце», на котором они в дальнейшем демонстрировали, «как они сражаются». При этом один из башкир, как упоминается в хронике Заальфельда, «выстрелил в колокольню». Его стрела осталась на колокольне как «символ поселения»72, и пробыла там до того, как упала в 1819 году. Потом она была заменена на железную, которая там находится до сегоднящего дня.

Кураисты и другие «музыканты»

Дальнейший аспект, который в сообщениях нередко упоминается, является, так сказать, музыкальным. В связи с этим чаще всего описана игра на курае, хотя название инструмента современникам, как правило, не было известно. Людвиг Гуссель приметил:
«Часть из них везла с собой музыкальные инструменты, имевшие вид тростниковых или пастушьих дудок [...]»73.
Христиан Вагнер в свою очередь сообщает в связи с вступлением башкир в Заальфельд:
«Все сидели, как бы сонные или мечтательные, на маленьких, медленно скакавших конях с опущенными головами; впереди башкирский музыкант с тростниковой дудкой выдыхал жалобные и грустные звуки, которых почти не было слышно»74.
В одной работе по истории Циттау автор Карл Антон Тобиас вспоминал, что «около большого колодца в новом городе слышалось, как один башкир играл на простой тростниковой дудке». В примечании он вскользь еще указывает на то, что «существует картинка с подобной сценой, нарисованная учителем рисования Мюллером»75. Рисунок помещен на обложке книги.
Но современники во время войны не только познакомились с игрой на курае. Состоялись и другие виды музыкальных встреч. Констатировали порой, что башкиры «в музыке не без таланта»76, как один гражданин Веймара записал в свой дневник. Амалие фон Бегуэлин (1778—1849), жена прусского штатского советника Генриха фон Бегуэлина (1765—1818), зафиксировала одно событие, произошедшее в её усадьбе вблизи Ополя, где в конце мая 1813 года иррегулярные войска русской армии разбили свой лагерь:
«Я скоро обнаружила, что эти звероподобные дети природы очень любили музыку и танец, и я приказала устроить комнату для этих занятий. Я позаботилась, чтобы пришел скрипач [...], который играл для них, отчего они были в крайнем восторге»77.
Такое выступление, где башкиры «танцевали по своим обычаям»78, для сов­ременников было также интересным зрелищем. Констанин Бейер из Эрфурта сообщает об одном башкирском командире, который «некоторым из самых подвижных воинов его полка велел исполнить народные танцы, что сразу же было выполнено в самом потешном виде, к большому увеселению зрителей, собравшихся вокруг этого оригинального балета»79.
Юстус Цивилис, который в Дрездене присутствовал при сходном выступлении, воспринял эти «национальные танцы» как «выразительные {…} в своих движениях и жестах уместные в звероподобном кочевом народе»80. Немецкий художник Вильгельм фон Кюгелген (1802—1867) в детстве тоже смог посмотреть башкирские танцы, когда летом 1814 года «несколько полков казаков и башкиров, которые находились на обратном пути», проходили через тюрингское поселение Хуммельсхайн. В своих воспоминаниях о танцорах он написал, что они были «настолько естественными, что это для Руссо была бы радость»81.
Такой намёк на французского философа и его, хотя и часто неправильно интерпретировавшуюся идею «благородного дикаря» (homme naturel) можно в связи с пением башкир найти и в одном сообщении лейпцигского музыкального писателя Фридриха Рохлица (1769—1842). Когда тот весной 1813 года недалеко от Лейпцига гулял по проселочной дороге, он внезапно услышал «странный вид гудящего пения неподалеку». Как оказалось, звуки исходили от «полка башкир, который по соседству лагерь установил и в данный момент отходил». Рохлиц сформулировал: «Эти господа пели». Об их пении он, не совсем беспристрастно, сделал следующее замечание:
«Я надеюсь внести немаловажный вклад в национальную музыку и чистое искусство тем, что скажу: их пение в мелодическом плане не только сохранилось совершенно естественным, но и, если, как сейчас часто бывает, оценивать искусство по критериям естественности, в этом достигло самой высокой степени»82.

Башкиры как гости

Башкиры не только притягивали к себе общественное внимание, присутствие их войсковых частей не в последнюю очередь требовало ряда организационных мероприятий, прежде всего связанных с расквартированием и продовольственным снабжением.
В Дрездене слухи, циркулировавшие до прибытия башкир, утверждали, что им якобы надо «постоянно жить на биваке». Говорилось, что «не посмеют расположить их в городе из-за их дикости»83. Насчет этого Марианне Прелл вспомнила, что в Гамбурге «в народе была распространена выдумка, что башкиры настолько дики, что даже русские могут их усмирить только тем, что парами приковывают друг к другу»84.
Такие же слухи дошли до нас из Лейпцига85 и из Дрездена86. В связи с приходом первых башкир в Дессау в начале апреля 1813 года и на фоне подобных слухов Христиану Георгу Аккерману казалось логичным, что башкир расквартировали в лагере перед городскими воротами:
«Они были еще почти на самой низкой ступени человеческого образования, звероподобные и крайне грязные. Поэтому ни от кого не требовали принимать их на квартиры. Они стояли за городом, перед Лейпцигскими воротами, по обеим сторонам дороги, [...]»87.
Однако, уже согражданин Аккермана, Самуэль Генрих Швабе, мог сообщить, что в сентябре того же года три башкира пришли к нему в гости88. Расквартирования в домах жителей, значит, бывали. В Циттау один «башкирский князь жил по адресу [Вейденгассе 254]». Об этом «князе» говорили, что «он был очень воспитанный» и даже очень хорошо понимал немецкий язык89. Вообще, в Циттау констатировалось, что кажется, «не было квартирантов скромнее, чем башкиры»90.
В нескольких местах прибытие башкир не ограничивалось прохождением через населенный пункт или несколькими днями постоя. Как раз после битвы под Лейпцигом (не все союзнические войска преследовали армию Наполеона) башкирские полки оставались на постой на некоторое время, даже устраивали зимний лагерь, как, например, в Циттау:
«Осенью они долго стояли на лугу под городом в хижинах из соломы и предлагали зрелище кочевого лагеря. В связи с наступившими холодами они были расквартированы в городе, в квартале ткачей, но их кони были у церкви святого Иоанна, откуда их забирали на водопой. [...] У них было много свободного времени, они спокойно сидели в переулках или прогуливались по улицам, играя на простых деревянных дудках. Ярмарка им очень понравилась».
К тому же в Циттау несколько башкир умерли во время пребывания в городе и были там похоронены:
«Тут умерли несколько из башкир и были похоронены с соблюдением их народных обрядов. Покойникам, которых на лошадях доставили к могиле, дали с собой палку и ложку. Они были захоронены стоя»91.
В Веймаре башкиры тоже «долго стояли»92. Гёте, как выше уже упомянуто, об этом сообщил в одном письме в начале 1814 года. Его удивление в ходе встреч с пришельцами нашло яркое выражение в воспоминаниях. Он писал, «что в наше время происходят такие события, которые никакой предсказатель не предвидел бы. Кто мог бы несколько лет назад утверждать, что в зале нашей протестантской гимназии состоится мусульманское богослужение и там будут бормотать суры Корана. Но это произошло, мы посещали башкирский молебен, видели их муллу и приветствовали их князя в театре»93.
Другой житель Веймара, «мастер музыкальных инструментов господин Шенк», оставил личные наблюдения. Шенк, живший у городских ворот, «где у них обычно был лагерь», между прочим, описал свои впечатления о них, как о «дружном сообществе, в котором животные и люди жили вместе, как у всех этих неискушенных пастушеских народов. Это, наверно, [...] унаследованное естественное чувство»94.
Как в Циттау, так и в Веймаре башкиры устроили себя зимний лагерь для длительного пребывания. Тем временем один молодой башкир воспользовался возможностью учить немецкий язык. Причем, как кажется, был настолько успешен, «что он через короткое время, к большой радости остальных, [...] мог выступить переводчиком при игре в кегли»95.
Пребывание башкир затянулось и в Лейпциге, после того, как битва под этим городом окончилась 19 октября 1813 года. Однако, в Лейпциге, по всей видимости, существовал приказ, который разрешал башкирам разбить лагерь только за чертой города. Об этом, по крайне мере, сообщает бывший тогда членом городского совета и ставший впоследствии бургомистром Лейпцига Иоганн Карл Гроц (1778—1866) в своих воспоминаниях96. Записи одного врача, бывшего в то время в Лейпциге, содержат следующую заметку, датированную 20 октября 1813 года:
«Пригороды [...] значительно пострадали; [...]. Там ещё лежало много непохороненных трупов. Возле этого — живописные группы различных войсковых, расположившихся в пригородах; среди них, с луками и стрелами, башкиры варварского обличья, которые, однако, были потом переведены в другое место»97.
Лейпцигский художник Эрнст Вильгельм Штразбергер (1796—1866) именно эту сцену зафиксировал в одном своем рисунке.
Насчет того, что башкиры были переведены в другое место, скорее всего имеются в виду лагеря в окрестностях города. Ещё через 30 лет после этих событий один из жителей расположенной к северу от Лейпцига деревни Мокау вспоминал о «большом лагере башкир, который ещё долго после сражения там находился»98. В общинную хронику Мокау 4 ноября 1813 года было записано: «120 башкир, пасущих своих коней на лугу»99.
В связи с расквартированием или с разбивкой лагерей стоял вопрос о питании пришельцев. Христиан Вагнер из Заальфельда по этому поводу заметил, что «в связи с провиантом мы со свининой и сосисками [попали в затруднительное положение]», так как они «как мусульмане этого не ели»100. Вместо этого, как Константин Бейер из Эрфурта установил в свою очередь, они «довольствовались мукой или кашей из риса и селёдкой»101.
Так как и для самого населения положение со снабжением было крайне сложное, пребывание чужеземных войск представляло собой ещё немалую дополнительную трудность. Причём надо было кормить не только самих башкирских солдат. «Тяжелой обузой»102, как говорили в Циттау, стало, кроме того, необходимость обеспечивать еще и конский состав:
«Хотя [башкиры] не доставляли неприятностей и не ставили требований, а были терпеливыми и непритязательными, они из-за большого количества корма для коней стоили городу дорого (примерно 13000 талеров). У этой кочевой орды были больше лошадей, чем нужно, так как они служили средством обмена, деньгами»103.
Не всегда, однако, гости являлись такими скромными, как здесь описано. Порой всё же бывали случаи мародерства. Скорее всего, их вызывало, наряду с другими причинами, затруднительное положение со снабжением. Запоздания с поставками продовольствия или их слишком малый объём могли давать соотвествующие поводы. Христиан Трауготт Герман Хан, пастор из Плаузига, деревни недалеко от Лейпцига, вспомнинал:
«Хотя страшное сражение закончилось 19 октября, военные нашествия и разграбления в окрестностях Лейпцига ещё не прекратились. Пока лагеря казаков и башкир ещё существовали, мы не могли ожидать спокойствия»104.
Об усилиях по обеспечению питания располагавшихся у Лейпцига башкир городской хронист 3 декабря 1813 года записал:
«Господин ротмистр В., согласно приказу господина майора Пренделя, для одного башкирского бивака, на 120 человек, требует 120 фунтов хлеба и достаточно дров, а также мяса и крупы на 48 человек и котлы для варки. [...] Поставка мяса и крупы должна быть начата до наступления завтрашнего дня»105.
Эта запись является последним по дате сообщением о пребывании башкир в Лейпциге, по крайне мере в доступных автору источниках. Из Циттау передано: «Только 31 января и 1 февраля 1814 года мы избавились от этих постояльцев»106. Немного ранее, кажется, башкиры были выведены из Веймара, после чего один горожанин (авторство не установлено) записал в свой дневник: «и в то время, как я это пишу, они, наверное, уже скачут, возвращаясь на Родину»107.

Примечания

1. HUSSEL, Ludwig: Leipzigs Geschichte seit dem Einmarsch der Verbimdeten im April 1813 bis zur groBen Volkerschlacht im Oktober, Leipzig o.J., C. 1.
2. Denkwurdigkeiten der groBen Volker- und Befreiungsschlacht bei Leipzig, welche im Deutschen Freiheits-Kriege wider Napoleon und die Franzosen am dreizehnten, vierzehnten, funfzehnten, sechszehnten, siebenzehnten, achtzehnten und neunzehnten October 1813 sieghaft geschlagen wurde. Durch Nachrichtenerforschung bei den anjetzt noch lebenden Augenzeugen der Schlacht in Erkundigung gebracht, gesammelt und herausgegeben von Moritz Jani, Leipzig 1846, C. 255.
3. CIVILIS, Justus: Bilder des Krieges vom Jahr 1813, Leipzig 1831, C. 19.
4. Minerva. Ein Journal historischen und politischen Inhalts, Jahrgang 1813, Bd. 86, Heft 1, C.169.
5. MAASS, Johannes: Wanderungen iiber die verodeten Gefilde Sachsens und der Oberlausitz, Leipzig 1815, Erstes Heft, C. 68.
6. FISCH, Jorg: Zivilisation, Kultur, in: Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland. Bd. 7, hg.v. Otto Brunner, Werner Conze u. Reinhart Koselleck, Stuttgart 1992, C. 682.
7. GЬNTHER, C.A.: Kurze Darstellung der gro en Vцlker-Schlacht der hohen verbiindeten Mдchte bei Leipzig. Nebst dem Wissenswurdigsten und allgemein Interessanten aus den Ereignissen jener Tage, Eisenberg 1814, C. 5.
8. Цит. по SCHUCHHARDT, Peter: Die Elberfelder Bilderhandschrift. Bilder und Dokumente aus napoleonischer Zeit, Herme 2004, C. 28.
9. Johannes Falks Kriegsbiichlein. No. 1. Darstellung der Kriegsdrangsale Weimars in dem Zeitraum von 1806 bis 1813, nach den Schlachten von Jena, Lutzen und Leipzig. Aus Actenstucken und Originalbriefen einiger deutschen Manner an ihre Freunde in England gesammelt. Weimar 1815, С. 99.
10. Saalfelds Kriegsdrangsale seit 1792 bis 1815. Beschrieben und herausgegeben von Christian Wagner, Collaborates des geistlichen Ministeriums und fiinftem Lehrer an der Stadtschule zu Saalfeld, Rudolstadt 1816, C. 92.
11. HUSSEL, Leipzigs Geschichte, C. 46.
12. TOBIAS, Carl Anton: Beitrage zur Geschichte der Stadt Zittau, Teil 1. Begebenheiten und Erlebnisse in Zittau 1813, Zittau 1863, C. 90.
13. PESCHECK, Christian Adolph: Handbuch der Geschichte von Zittau. Zweiter Theil, Zittau 1837, C. 677.
14. Neue Chronik von Erfurt oder Erzahlung alles dessen, was sich vom Jahr 1736 bis zum Jahr 1815 in Erfurt Denkwiirdiges ereignete. Herausgegeben von Constantin Beyer, Erfurt 1821, C.577.
15. Denkwiirdigkeiten der groBen Volker- und Befreiungsschlacht, C. 255.
16. BAUKE, David: Mittheilungen iiber die Stadt und den Landrathlichen Kreis Gardelegen, Stendall832,C. 114.
17. HUSSEL, Geschichte Leipzigs, C. 28.
18. MURKEN, Julia: Bayerische Soldaten im Russlandfeldzug 1812. Ihre Kriegserfahrungen und deren Umdeutungen im 19. und 20. Jahrhundert (Schriftenreihe zur bayerischen Landesgeschichte, Bd. 147), Munchen 2006, C. 121.
19. ACKERMANN, Christian Georg: Darstellungen der Kriegsbegebenheiten in Dessau wahrend der Jahre 1806-1815 von einem Augenzeugen, Dessau 1839, C. 94.
20. Die Ameise. Bemerkungen, Charakterzuge und Anekdoten, auch Schlachtberichte vom Kriegsschauplatze im Jahr 1812, 13 und 14. Als Fortsetzung der Sammlung von Anekdoten und Charakterzugen, auch Relationen von Schlachten und Gefechten aus den merkwurdigen Kriegen in Sud- und Nordteutschland. Erste Sammlung, Leipzig 1814, C. 38.
21. MAASS, Wanderungen, Erstes Heft, C. 191.
22. ACKERMANN, Darstellungen, C. 94.
23. Цит. по SCHUCHHARDT, Elberfeldcr Bilderhandschrift, C. 36.
24. HUSSEL, Geschichte Leipzigs, C. 47.
25. MORAVIA, Sergio: Beobachtende Vernunft. Philosophic und Anthropologie in der Aufklarung, Frankfurt a.M. 1989, C. 58f.
26. MAASS, Wanderungen, Erstes Heft, C. 191.
27. HERDER, Johann Gottfried: Ideen zur Philosophic der Geschichte der Menschheit. Band 1 (Johann Gottfried Herder. Ausgewahlte Werke in Einzelausgaben, hg. v. Heinz Stolpe), Berlin/Weimar 1965, C. 246.
28. HERDER, Ideen, С. 209.
29. Цит. по PETERMANN, Werner: Die Geschichte der Ethnologic, Wuppertal 2004, C. 322.
30. CIVILIS, Bilder des Krieges, C. 16.
31. HERDER, Ideen, C. 209.
32. Abbildung und Beschreibung der Volkerstamme und Volker unter des Russische Kaisers Alexander menschenfreundlichen Regierung. Oder Charakter dieser Volker aus der Lage und Beschaffenheit ihrer Wohnplatze entwickelt und in ihren Sitten, Gebrauchen und Beschaftigungen nach den angegebenen Werken der in- und auslandischen Litteratur, dargestellt von Friedrich Hempel und C.G.H. Geifiler, Leipzig 1803, C. 49.
33. Цит. по SCHUCHHARDT, Elberfelder Bilderhandschrift, C. 36.
34. HUSSEL, Geschichte Leipzigs, C. 46f.
35. PREEL, Marianne: Erinnerungen aus der Franzosenzeit in Hamburg 1806—1814, Siebente Auflage, Hamburg 1913., C. 30.
36. HUSSEE, Geschichte Leipzigs, C. 28.
37. SCHUCHHARDT, Elberfelder Bilderhandschrift, C. 28.
38. ACKERMANN, Darstellungen, C. 94.
39. Wachtmeister Peter mit und gegen Napoleon, hg. v. Wilhelm Kohlhaas, Stuttgart 1980, C. 32.
40. ACKERMANN, Darstellungen, C. 94.
41. GEORGE: 1805—1815. Erinnerungen eines PreuBen aus der napoleonischen Zeit, Grimma 1840, S. 145.Saalfelds Kriegsdrangsale, C. 91.
42. SAAEFEEDS KRIEGSDRANGSAEE, C. 91.
43. HUSSEE, Geschichte Leipzigs, C. 49.
44. MEISSNER, Johann Carl: Leipzig 1813. Tagebuch und Erinnerungen an die Volkerschlacht, bearbeitet von Holger Hamecher, Kassel 2001, C. 27.
45. Цит. по Ниск, Jurgen: Das Ende der Franzosenzeit in Hamburg. Quellen und Studien zur Belagerung und Befreiung von Hamburg 1813—1814 (Beitrage zur Geschichte Hamburgs, Bd. 24), Hamburg 1984, C. 50.
46. PREEL, Erinnerungen, C. 120.
47. Neue Chronik von Erfurt, C. 577.
48. LINDAU, Wilhelm Adolf: Darstellung der Ereignisse in Dresden im Jahre 1813. Von einem Augenzeugen, Dresden 1816. C. 67.
49. SCHUCHHARDT, Elberfelder Bilderhandschrift, C. 28.
50. ACKERMANN, Darstellungen, C. 94.
51. Die merkwurdigsten Begebenheiten in Luneburg wahrend der Jahre 1813 und 1814 berichtet von einem Augenzeugen, hg. v. Wilhelm Friedrich Volger, Liineburg 1839, C. 34.
52. NIERITZ, Gustav: Selbstbiographie, Leipzig 1872, C. 118.
53. Vor hundert Jahren. Tagebuch des koniglich wurttembergischen Leutnants Christian von Martens uber den Feldzug 1813 (Aus vergilbten Pergamenten. Eine Folge von Tagebuchern, Briefen und Berichten aus der napoleonischen Epoche, Bd. 10), Leipzig 1912, C. 91.
54. NIERITZ, Selbstbiographie, C. 118.
55. HUSSEL, Geschichte Leipzigs, C. 49.
56. FRICCIUS, Carl: Geschichte des Krieges in den Jahren 1813 und 1814. Mit besonderer Riicksicht auf Ostpreufien und das Konigsbergsche Landwehrbataillon. Erster Theil, bis nach der Schlacht von Leipzig, Altenburg 1843, C. 399f.
57. HUSSEL, Geschichte Leipzigs, C. 48.
58. Die Ameise, C. 40.
59. MAASS, Wanderungen, Erstes Heft, C. 68.
60. GEORGE, 1805—1815, C. 144.
61. ACKERMANN, Darstellungen, C. 94.
62. HUSSEL, Geschichte Leipzigs, C. 48.
63. Skizzen aus dem Tagebuche von Hofrath Schwabe. Von Lieutenant Mimnich, in: Illustriertes Familien-Journal. Zur Unterhaltung und Belehrung, Bd. 28 (1867), C. 117.
64. MAASS, Wanderungen, Erstes Heft, C. 68.
65. Vor hundert Jahren, C. 92.
66. PESCHECK, Handbuch, C. 67.
67. SCHUCHHARDT, Elberfelder Bilderhandschrift, C. 37.
68. HUSSEL, Geschichte, C. 48.
69. Goethes Briefwechsel mit seinem Sohn August. Mit Einleitung, Kommentar und Register, Bd. 2. Kommentar und Register, hg. v. Gerlinde Ulm Sanford, Weimar 2005, C. 1103.
70. ECKERMANN, Johann Peter: Gesprache mit Goethe in den letzten Jahren seines Lebens. Dritter Theil, Magdeburg 1848, C. 106—108.
71. Morgenblatt fur gebildete Stande. Achter Jahrgang, 1814, Nr. 130, C. 518.
72. Zit.n. KRAUSE, Dieter: Wie der Pfeil in Schwarzas Kirchturmknopf gelangte, in: Rudolstadter Heimathefte, Jg. 50 (2004), Heft 5/6, C. 118f.
73. HUSSEL, Geschichte Leipzigs, C. 48.
74. Saalfelds Kriegsdrangsale, C. 92.
75. TOBIAS, Beitrage, C. 94.
76. Johannes Falks Kriegsbuchlein, C. 102.
77. Denkwiirdigkeiten von Heinrich und Amalie von Beguelin aus den Jahren 1807—1813 nebst Briefen von Gneisenau und Hardenberg, hg. v. Adolf Ernst, Berlin 1892, C. 270.
78. Цит. по MURKEN, Bayerische Soldaten, C. 121.
79. Neue Chronik, C. 577f.
80. CIVILIS, Bilder des Krieges, C. 15.
81. KUGEEGEN, Wilhelm von: Jugenderinnemngen eines alten Mannes, Berlin 1870, C. 22If.
82. ROCHEITZ, Friedrich: Musikalische Reise von Grossmiezchen nach Lammel, in: Allgememe Musikalische Zeitung, Bd 16 (1814), C. 247—249.
83. Morgenblatt, C. 517f.
84. PRELE, Erinnerungen, C. 119.
85. HUSSEE, Geschichte Leipzigs, C. 46.
86. Morgenblatt, C. 518.
87. ACKERMANN, Darstellungen, C. 94.
88. Skizzen aus dem Tagebuche von Hofrath Schwabe, C. 117.
89. TOBIAS, Beitrage, C. 92.
90. PESCHECK, Handbuch, C. 677.
91. Там же.
92. Johannes Falks Kriegsbuchlein, C. 100.
93. Goethes Briefwechsel, C. 1103.
94. Johannes Falks Kriegsbuchlein, C. 102.
95. Там же, C. 103f.
96. GROSS, Johann Carl: Die Franzosenzeit in Leipzig. Personliche Erinnerungen an 1813, Leipzig o.J., C. 55.
97. Erinnerungen aus den Feldzugen 1806 bis 1815. Aus den hinterlassenen Papieren eines Militararztes, Karlsruhe 1854, C. 115.
98. Denkwiirdigkeiten der grofien Volker- und Befreiungsschlacht, C. 266.
99. Там же, С. 268.
100. Saalfelds Kriegsdrangsale, С. 92.
101. Neue Chronik von Erfurt, C. 578.
102. TOBIAS, Beitrage, C. 117.
103. PESCHECK, Handbuch, C. 677.
104. Die Volkerschlacht bei Leipzig. Nebst Nachrichten von Zeitgenossen und Augenzeugen iiber dieselbe, hg. v. Robert Naumann, Leipzig 1863, C. 209.
105. Tage nach der Volkerschlacht. Aufzeichnungen der Stadtschreiber, 19. Oktober 1813 bis 7. Febraar 1814, hg. v. Stadtarchiv Leipzig, Leipzig / Jena / Berlin 1988, C. 84.
106. PESCHECK, Handbuch, C. 677.
107. Johannes Falks Kriegsbuchlein, C. 99.
 

Кауфман М.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018