Якутская загадка для археолога Южного Урала

Нияз Мажитов,
академик АН РБ
 

ЯКУТСКАЯ ЗАГАДКА ДЛЯ АРХЕОЛОГА ЮЖНОГО УРАЛА
 

Летом 2007 г., выполняя обязанности Председателя Совета Ассамблеи народов Республики Башкортостан и члена Совета Ассамблеи народов Российской Федерации, мне пришлось неожиданно побывать в гостеприимной Республике Саха (Якутия) и принять участие в работе съезда Ассамблеи народов Российской Федерации, посвященной 375-летию добровольного вхождения народа саха (якутов) в состав русского государства. Съезд проходил два дня, а на третий день нам показали идущий из глубины веков прекрасный национальный праздник якутского народа исыах. О нем я был информирован по трудам китайских авторов VI—IX вв., а также современным историко-этнографическим исследованиям: он характерен для тюркских народов Центральной Азии и прилегающих к ней регионов. Праздник проходил в 30 км от г.Якутска, на большом прекрасном стадионе. Торжественность и массовость праздника полностью соответствовали значимости отмеченного события. Я в восторге от увиденного, это было живое воплощение церемониала сложных религиозно-культурных обрядов наших далеких предков, рассказывающих о единстве природы и человека.
Там я увидел кувшинообразный сосуд, поверхность которого сплошь была украшена сложным орнаментом, точно повторяющим орнамент глиняных сосудов из археологических памятников Южного Урала VII—XII вв., известных в литературе как керамика кушнаренковского типа. Этот сосуд крепко мне запомнился и я задал себе вопрос: почему в далекой Саха (Якутии) до сих пор бытует посуда, полностью повторяющая форму и орнамент керамики племен Южного Урала — ближайших предков башкирского народа IX—XII вв.
Неожиданно произошел случай, который заставил меня вспомнить об увиденном в 2007 г. сосуде. В 2011 г. Уфа готовилась к проведению Дней культуры Республики Саха (Якутии) в Республике Башкортостан. От руководства я, как академик-секретарь АН РБ, получил задание подготовить предложение для включения в программу мероприятий по случаю данного события. Тогда я пригласил для беседы своего друга — земляка Н.В.Хайруллина, выполнявшего обязанности общественника — связного между нашими национально-общественными организациями. Конечно, я подробно рассказал ему об увиденном тогда сосуде и высказал пожелание, чтобы якутские коллеги привезли в Уфу образец подобной посуды. Моё удивление было беспредельным, когда он сказал, что подобный кувшин имеется у него дома, в Уфе, и он получил его от своих якутских друзей в качестве подарка. Конечно, вскоре мой собеседник привез и показал этот оригинал и он был очень похож на тот кувшин, который я видел на празднике исыах. Оказалось, что этот сосуд изготовлен из цельного куска дерева и вся его поверхность украшена девятью горизонтальными поясками орнаментальных узоров, которые точно повторяют орнамент керамики кушнаренковского типа из археологических памятников Южного Урала VII—XII вв., но с той лишь разницей, что якутский экземпляр изготовлен из дерева. Мастер-резчик высокохудожественно изобразил кувшин стоящим на головах трех лошадей (рис.1). Этот предмет якуты сейчас используют как сувенир и дарят гостям республики. Но ведь исторически этот сосуд — также предмет искусства древних предков башкирского народа. Его надо восстановить и широко использовать как сувенир, дарить гостям Уфы и Башкортостана.
Получив блестящий экземпляр оригинала, мне нетрудно было навести информацию о происхождении подобных предметов. Из научной литературы я узнал, что они принадлежат к категории ритуальной посуды, предназначенной для питья кумыса и называются чорон. Накопленная в научной литературе информация позволяет утверждать, что чороны, в особенности весь комплекс орнаментальных узоров на них, своим происхождением восходят к глубокой древности и формировались под активным влиянием декоративно-прикладного искусства племен и народов Центральной Азии [1].
При внимательном осмотре представленного собеседником якутского чорона, сходство формы и орнамента с уральской керамикой кушнаренковского типа мне показалось очень убедительным, поэтому я не удержался и через правительственные органы (Комитет Республики Башкортостан по делам ЮНЕСКО) обратился к якутским коллегам с предложением, чтобы они на Дни культуры Республики Саха (Якутии) в Республике Башкортостан привезли хотя бы один-два чорона и фотографии еще нескольких подобных предметов. Наша просьба была удовлетворена: наши уважаемые гости в качестве подарка Республике Башкортостан преподнесли два чорона, которые по своим вышеотмеченным признакам мало отличаются от уже описанного.
Теперь о керамике кушнаренковского типа Южного Урала. Название типа закрепилось по первому глиняному сосуду, обнаруженному в 1955 г. в разрушенном погребении VI—VII вв. на территории села Кушнаренково Республики Башкортостан. Для сосудов данной группы характерны кувшинообразная форма, тонкостенность (толщина стен не более 3—4 мм), они изготовлены от руки из хорошо отмученной глины. Важной отличительной их особенностью является сложный орнамент, состоящий из горизонтальных резных линий, чередующихся зонами взаимопересекающихся коротких насечек, овального зубчатого штампа (рис.2). Орнамент густо покрывает всю верхнюю половину сосуда и очень часто дно.
Сосуды кушнаренковского типа неожиданно и в массовом порядке появляются на Южном Урале на рубеже VI—VII вв. и большинство уральских и поволжских археологов ее происхождение связывают с приходом в данный регион большой группы пришлого населения — мадьярских племен — ближайших предков венгерского народа, которые в начале IX в. по неизвестным причинам переселились в Северное Причерноморье (Леведия — Этелькуза), а затем в 895—896 гг. переселились в Паннонию. К моменту прихода носителей кушнаренковской керамики здесь проживали такие крупные группы племен, как носители бахмутинской, турбаслинской и других археологических культур; у каждой из них были только характерные для них типы керамической посуды, резко отличающиеся от кушнаренковских. В это же время, важно отметить, в каждой из синхронных археологических культур региона VI—VII вв. встречаются немногочисленные кушнаренковские сосуды. Этот факт заставляет думать, что кушнаренковские племена сразу по приходу на Южный Урал вошли в активный контакт с местным населением, еще более осложняя его сложный этнический состав.
Раннесредневековая археология Южного Урала в настоящее время неплохо изучена. Племена лесостепной части региона вели оседлый образ жизни, имея сотни укрепленных поселений (городища-крепости), селища и большие некрополи в виде курганных и грунтовых могильников. Территориально они покрывают весь Южный Урал, включая его восточные склоны (Челябинская, Курганская области); западная граница распространения этих памятников охватывает восточные регионы Республики Татарстан, включая район Набережных Челнов. В плане изучения судьбы кушнаренковских племен важным является то, что в памятниках IX—XII вв. богато представлена керамика кушнаренковского типа: по сравнению с сосудами VI—VII вв. форма посуды и характер орнамента претерпевают некоторые изменения, но преемственная связь между ними четко наблюдается. Таким образом, кушнаренковская керамика представляет собой сугубо южно-уральское явление: появившись на рубеже VI—VII вв., продолжала существовать здесь до X—XII вв. включительно. Попутно следует сказать, что во всех письменных источниках, в том числе на мировых картах IX—XII вв. (аль-Идриси, XII в.) Южный Урал отмечается как страна тюркоязычных башкир с множеством городов. Учитывая этот факт, я, как один из исследователей средневековой археологии края, памятники этого времени объединяю под названием «культура башкир». В ней наследие ранних кушнаренковских племен VI—VII вв. четко просматривается как один из важных слагающих компонентов. Многие мои оппоненты Южный Урал отождествляют с легендарной страной «Magna Hungaria» («Великая Венгрия»), а памятники VII—X вв. классифицируют как мадьярские (венгерские). Но есть решительные противники этого мнения (профессор В.Ф.Генинг, академик М.Ф.Закиев).
Культурное наследие создателей кушнаренковской керамики четко прослеживается в предметах декоративно-прикладного искусства башкир XVI—XVIII вв. В плане сказанного чрезвычайно ценным является боевой кожаный щит башкир, который хранится в фондах Государственного Исторического музея Рес­публики Татарстан (рис.3). Вся поверхность щита сплошь покрыта богатым орнаментом из кругов резных линий, чередующихся с зонами взаимопересекающихся коротких линий. Этот орнаментальный узор полностью повторяет орнамент кушнаренковских глиняных сосудов VII—XII вв. Данная генетическая связь заставляет думать, что кушнаренковские сосуды со своим ярким орнаментом продолжали существовать и позже XI—XII вв.; возможно, у них были деревянные прототипы, наподобие якутским чоронам.
Что касается угро-мадьярской принадлежности керамики кушнаренковской группы Южного Урала, то этому пока нет никаких доказательств. Раннесредневековые письменные источники дают знать, что угро-мадьярские племена после VI в. были уже на правом берегу р.Волга, а на Южном Урале нет никаких топонимических следов пребывания угров-мадьяр. Не находит подтверждения мнение о том, что после ухода основной группы мадьяр с территории Южного Урала во второй половине IX в. в Северное Причерноморье какая-то часть их осталась на месте и вошла в состав башкирского народа и ими оставлены памятники так называемой чияликской археологической культуры XII — начала XV вв. В этой связи нельзя не обратить внимание на исследования лингвистов, которые констатируют, что в башкирском языке нет заметных следов влияния мадьярского (венгерского) языка.
Как известно, сторонники мнения о проживании на Южном Урале в VI—IX вв. угорских (мадьярских) племен в качестве важного аргумента ссылаются на информационные материалы, связанные с поездками венгерских миссионеров Юлиана (начало XIII в.) и Иоганки (начало XIV в.) на Урало-Поволжье. Но в их интерпретации они упускают (не привлекают) важные аспекты, которые позволяют отчетам Юлиана и Иоганки дать совершенно противоположную оценку.
К этим документам, прежде всего, относятся труды выдающегося арабского автора середины XII в. аль-Идриси и его современников ал-Гарнати, Якута аль-Хамави, Ибн-Саида (XIV в.), труды которых подробно комментированы и достойно оценены авторитетными востоковедами XX в. [2]. Этой теме посвящена и серия моих статей [3]. Достоверность сведений, содержащихся в трудах вышеназванных средневековых авторов, не вызывает никаких сомнений. Чтобы не повторяться, ниже кратко изложу некоторые положения этих источников.
В них, в частности, говорится о том, что в XII—XIV вв. в горнолесной части Венгрии примерно в 30 селах как самостоятельная этнотерриториальная группа проживало население с самоназванием «башкорт». Эти башкиры не раз обращались к венгерскому королю с просьбой разрешить окружить свои села высокими крепостными стенами, но он не давал такого разрешения, боясь их восстаний. Башкиры служили в войсках короля, а авторы источников венгерского короля называют башкирским королем. Время и обстоятельство прихода башкир на Дунай пока точно не установлены, но судьба их очевидна: они, полностью ассимилировавшись, вошли в состав венгерского народа в качестве башкирского этнического компонента, оставив ясный след в его культуре.
Признанные факты проживания в составе венгров в XII—XIV вв. группы собственных башкир принципиально меняет понимание и оценку результатов поездок Юлиана и Иоганки на восток (Урало-Поволжье). Отчет Иоганки содержит чёткую информацию о том, что он был направлен именно к башкирам с целью распространения среди них католической религии. О поездках Иоганки в 1236—1237 гг. на восток хорошо были информированы Плано Карпини и Гильом Рубрук, совершившие путешествие в столицу Монголии в 40—50-х гг. XIII века. Они оба уральских жителей называют башкирами, но подчеркивают, что венгры произошли отсюда [4]. В плане настоящего изложения важным является признание уральских башкир собственным именем. Отсюда следует вывод, что и Юлиан, и Иоганка точно знали, что едут к уральским башкирам для сбора информации об их стране и распространения среди них католической религии. Как свидетельствует сам Иоганка, его религиозная пропагандистская деятельность была встречена башкирами враждебно и он был брошен в тюрьму, где пробыл 5 лет [5]. Вышеизложенное даёт основание предполагать, что как Юлиан, так и Иоганка могли быть из числа венгров башкирского происхождения и башкирский язык для них был знаком как родной.
Естественно, возникает вопрос о том, почему в сложное время (XIII—XIV вв.) римский папа и венгерский король заинтересовались происхождением дунайских башкир, ставшими уже венграми. Абсолютное большинство исследователей высказываются в том плане, что поездки Юлиана и Иоганки были организованы исключительно в познавательном плане, а именно для установления контактов с проживавшими на востоке башкирами (венграми); результаты поездок ими используются как доказательство проживания здесь мадьярских племен. Так в науке возникло ошибочное мнение об отождествлении Южного Урала с легендарной страной «Большая Венгрия». Но сторонники этого мнения упускают из вида политический аспект организации поездок венгерских миссионеров.
Изучение всего комплекса документов, связанных с данной темой, меня убедило в том, что поездки миссионеров в конечном итоге преследовали собственную политическую цель: они должны были подготовить условия для организации на Урало-Поволжье крестового похода с целью включения этого очень важного экономического района в орбиту культурно-политического влияния римского папы и распространения среди его населения католической религии. В пользу данного мнения говорит то, что все мероприятия по организации этих поездок (цель, материальные затраты, конечные итоги, в том числе отчетность перед римским папой) готовились, контролировались и лично оценивались канцелярией римского папы; в этом плане аппарат венгерского короля и сами миссионеры являлись лишь исполнителями воли римского папы и обязаны были представить ему нужную информацию. Здесь в голову приходит изречение: «там, где политика, нет науки».
Кстати, важная информация, полностью подтверждающая вышесказанное, содержится в двух публикациях последних лет нашего венгерского друга, профессора Иштвана Фодора, где он сообщает, что отчет Юлиана хранился среди важных документов Ватикана [6]. Этот факт лишний раз подтверждает важность политического аспекта темы.
Наш венгерский коллега Иштван Фодор известен как убежденный сторонник локализации страны «Большая Венгрия» между Волгой и Уральскими горами, но в своих вышеназванных статьях он ещё раз счел необходимым предупредить, что мадьяры страну «Большая Венгрия» покинули ещё в середине VIII в. Из его выступлений на историко-археологических конференциях последних лет на эту тему нам известно, что в отличие от казанских археологов (Е.А.Халикова, А.Х.Халиков, Е.П.Казаков) в материалах археологических памятников Урало-Поволжья IX—X вв. типа Больше-Тиганского могильника он не находит археологических доказательств, которые свидетельствовали бы об их мадьярской принадлежности. Этим своим ценным заключением он лишний раз подтверждает умозрительный характер предположения о пребывании мадьяр — венгров в Урало-Поволжье в VII—X вв., лишенного археологических и лингвистических (топонимических) доказательств.
Возвращаясь к теме об угорской (мадьярской) принадлежности археологических памятников Южного Урала VII—X вв. с кушнаренковской керамикой, следует ещё раз подчеркнуть, что такая керамическая посуда западнее Волги (Донские степи, Северный Кавказ и Северное Причерноморье) нигде не встречена; она полностью отсутствует в собственно венгерских памятниках Паннонии IX—X вв. Это лишний раз подчеркивает, что кушнаренковская керамика в археологическом плане имеет сугубо южно-уральское, т.е. башкирское происхождение (рис.4).
При изучении вопроса происхождения керамики кушнаренковского типа и её определенной близости к саха (якутским) чоронам необходимо учитывать следующее: они тонкостенны (не более 3—4 мм) и это придает сосудам хрупкость (непрактичность). Богатый и сложный орнамент, почти сплошь покрывающий наружную поверхность, позволяет высказать мнение о том, что эти сосуды могли быть изготовлены в подражание металлическим (золотым, серебряным, бронзовым) и имели культовое назначение. Теперь, когда мы близко познакомились с уникальными образцами декоративно-прикладного искусства народа саха (якутов), по форме посуды и особенно по характеру орнамента близкими к кушнаренковским сосудам Южного Урала, мы можем утверждать, что у племен лесостепной Евразии в эпоху средневековья могли широко бытовать их деревянные варианты наподобие якутских чоронов.
Из всего вышесказанного я пока не делаю никаких конкретных выводов. Целью настоящего сообщения было предоставление коллегам информации об определенной близости якутских чоронов и кушнаренковской керамики Южного Урала VII—XII вв. в орнаментации и форме посуды. По мере накопления источниковых материалов выводы будут очевидны.
В данном случае автору импонируют выводы якутских археологов и историков о том, что предки саха (якутского) народа на ныне обитаемой территории являются пришлым населением из южной части центрально-азиатских степей. Вполне возможно, что якутские чороны и кушнаренковская керамика имели общие корни происхождения и этим можно объяснить близость их в орнаментальном комплексе и форме сосудов. Если иметь в виду, что кушнаренковская керамика в степях Южного Урала появляется на рубеже VI—VII вв., то это время совпадает с возвышением Тюркского каганата и связанных с ним массовых переселений племен и народов по широким евразийским степям. Кажется бесспорным, что активными участниками этих переселений были и древнейшие тюркоязычные предки якутского народа и раннекушнаренковские племена Южного Урала. Истоки намечаемой сейчас определенной близости в культуре отдаленных предков якутского (саха) и башкирского народов, на наш взгляд, следует искать в культуре народов гуннского и раннетюркского времени.


Литература

1. Подробно историография данной темы изложена в книге М.П.Тишиной «Якутское орнаментальное искусство». — Москва—Якутск, 2005.
2. Бартольд В.В. География Ибн-Саида. Собр. соч. — М., 1973. Т.VIII. — С.106; Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. — М., 1974. — С.442—449.
3. Мажитов Н.А. Заблуждение или фальсификация // Проблемы востоковедения. №2 (52). — Уфа, 2011. — С.74—89; он же. К вопросу о происхождении башкирского народа // Проблемы востоковедения. №3 (53). — Уфа, 2011. — С.20—32; он же. К вопросу о «Большой Венгрии» на Южном Урале // Проблемы востоковедения. №4 (54). — Уфа, 2011. — С.20—32; он же. К вопросу о мадьярах в исторической науке Башкортостана // Ватандаш. — Уфа, 2011. — №6. — С.17—27.
4. Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. — М., 1957. — С.47, 48; 122, 123.
5. Аннинский С.А. Известия венгерских миссионеров XIII—XIV вв. о татарах и Восточной Европе // Исторический архив. — Т.III. — 1941. — С.71—95.
6. Фодор И. Где Юлиан нашел восточных венгров? // Актуальные проблемы всеобщей истории. — Йошкар-Ола, 2006; он же. Ещё раз о путешествии Юлиана на Среднюю Волгу // Уфимский археологический вестник. — Уфа, 2010. — Вып.10. — С.138, 139.
 

Мажитов Н.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018