Башкирские предания о татаро-монгольском нашествии

Фануза Надршина,
доктор филологических наук
 

Башкирские народные предания о татаро-монгольском нашествии

Историческая память народа сохранила и донесла до нас отзвуки трагической эпохи в судьбах многих народов, в том числе и башкирского, — эпохи татаро-монгольского нашествия. Сохранившиеся памятники устной словесности, несмотря на определенный налет фантазии, являются важным историко-культурологическим источником.
Башкирские предания, относящиеся к периоду монгольского нашествия, по характеру сюжетов разнотипны: часть из них построена на описании боевых событий, эпизодов сражений, другие многоаспектны. К многоаспектным сюжетам относятся предания, рассказанные информантами, которые умело вводят в свое повествование сведения, почерпнутые ими из разных источников — фольк­лорных и книжных. Определенный тип сюжетов повествует об общественно-политической жизни Башкортостана в составе Золотой Орды.
Предания, рисующие боевые эпизоды и сражения, используют прием контраста: привольная и независимая жизнь башкир до нашествия татаро-монголов и бедственная — после нашествия. Неисчислимые страдания, массовая гибель людей, сцены народных бедствий — все это описывается как трагическая страница истории башкирского народа. И несмотря на то, что эти предания записаны в различных районах, в разное время, от различных информантов, зачин их однотипен, о чем свидетельствуют приводимые ниже отрывки из преданий:
«Еще до того, как здесь поселился старик Сарман, до того, как хлынули в наши края полчища Чингисхана и Батыя, устье Агидели, долины Ика, Мэлле и Минзели были полноводны, богаты рыбой; кругом расстилались леса. А птицам и зверям счету не было. Как раз в этих местах кочевали башкиры рода Биляр и Буляр. Вольно они жили. Скот, добытая пища принадлежали всем…» («Биксура». Предание записано в Сармановском районе Татарстана) [Башкирское… — 1987. Т.II. — С.166].
«…Раньше хозяевами этих мест были башкиры. А уж как богата была эта земля — словами не описать. Лес полон всякой живности: медведей, волков, лисиц, зайцев, куниц, белок, норок, соболей. Вода в реках кипела от рыб. В лесу — борти. Народ охотился, занимался сбором меда, держал скот… («Акман-Токман». Записано в Белорецком районе Башкортостана) [Там же. С.168].
«Тамьян, Кыпсак, Катай, Теляулы, Бурзян, Юрматы — все они дети одного отца, родные братья. Их потомки в старину жили в долинах и на берегах Ика, Яика, Агидели, Сулман-Идели [Камы], занимались коневодством. Не было счета их скоту. Косяки в тысячи и тысячи голов покрывали землю. Потому они и кочевали, подыскивая сочные зеленые пастбища…» («Бошман-Кыпсак батыр»). Записано в Шаранском районе Башкортостана) [Там же. С.168].
Далее в преданиях лаконично сообщается о том, как мирная счастливая жизнь людей неожиданно сменилась картинами ужасающих бедствий: «Со стороны Алтайских гор обрушилась страшная черная рать». Практически в каждом произведении подчеркивается несметность вражеских войск, передавая эту картину выражениями типа «они заполнили необозримые дали здешних мест». В преданиях монгольское нашествие изображается как беспощадная черная сила, сжигающая, убивающая все на своем пути, подробно описывается жестокость завоевателей по отношению к побежденным, их дикое варварство. Яркий пример тому — строки из предания «Биксура»:
«Особенно много бед испытал род Карагай-атайцев, кочевавший между реками Минзеля и Ик. За неповиновение предводителю вражеского войска седобородого Карагай-атая высекли перед всем его родом. Обезглавили всех мужчин и мальчиков, рост которых был выше лошадиного колена. Женщин и девушек пленили, захватили все добро, скот…» [Башкирское… — 1987. Т.II. — С.166]
О таких же горестных событиях идет речь в предании «Кызтораташ» (досл. «Скала Стоячая девушка» в смысле «Девушка-балбал»), записанном в деревне Буранбай (прежнее название Кинзягул) нынешнего Баймакского района Башкортостана от А.З.Буранбаева (1892 г.р.). Согласно преданию, зверская жестокость захватчиков особенно проявляется в эпизоде, в котором рассказывается о том, как они преследовали последнего человека из деревни — восемнадцатилетнюю девушку и обрекли ее на смерть — спрятавшаяся в скале девушка погибает от падения камней: «Преследователи видели сжатую камнями девушку, слышали ее крики, в испуге бежали прочь. В тисках камней девушка и умерла. <…> Скалу ту называют Кызтораташ. [Там же. С.169—170].
В небольшом предании «Кровавое поле» («Ҡан ятҡан баҫыуы») это тяжкое, трагическое время, когда башкирам приходилось жить под гнетом монголов, передано емко, точными, многозначительными словами, через оригинальные образы: «Тьма стояла на земле: ханский шатер заслонил солнце». Предание немногословно и тогда, когда даются сведения о борьбе народа против угнетателей, терзавших землю, принесших людям столько слез и крови. Напряженность и беспощадность битвы с врагом доносится до слушателя через образ поля, залитого кровью. Картина сражения предстает перед глазами настолько ярко и впечатляюще, беспощадно и зримо, благодаря чему отпадает необходимость ввода в рассказ дополнительных деталей.
В преданиях описание борьбы отдельных башкирских родов против завоевателей, картин сражений, кровопролитий освещены на фоне конкретных географических мест и в связи с именами конкретных личностей. Обращает на себя внимание то, что персонажи их предстают не как общенародные, общенациональные герои, а как батыры определенного рода, родового подразделения: батыр карагай-атайского аймака рода буляр Биксура — сын старика Сармана; катаец Сураман, его отважная жена, их сыновья Акман и Токман — об этих именах нет письменных свидетельств, но запечатленные в памяти сородичей, они «устами» преданий передавались из века в век, от поколения к поколению.
В составе башкирских преданий-легенд имеется весьма интересный сюжет под названием «Бошман-Кыпсак-батыр» («Бошман-Ҡыпсаҡ батыр»), имя и действия героя которого аналогичны с именем и действиями Бачман-хана (Бацимака), зафиксированного в письменных источниках (о чем будет сказано чуть ниже). В предании большое внимание уделено вопросам этнической истории башкир — показу межродовых связей, конкретизации территории обитания родов (долины рек: Ик, Яик, Агидель, Сулман-Идель (Кама), а также обобщенно: «бескрайние степи, леса и горы»). Сообщив о том, как кыпсаки, катайцы и бурзяне, пытавшиеся дать отпор «бесчисленной вражеской рати», вынуждены были отступить, рассказчик особо отмечает кыпсаков: «Кыпсаков было много, и они оказались более стойкими. От Кыпсака пошли Гирей-Кыпсак, Бошман-Кыпсак и еще неизвестно сколько родов, отличившихся воинственностью1. Поэтому вражеский хан решил их подкупить, перетянуть на свою сторону. Стал он одаривать кыпсакских воинов подарками. И тогда, сказывают, часть кыпсаков ушла вместе с его войском». Далее буквально несколькими фразами переданы сведения о борьбе непокоренных кыпсаков (кипчаков) во главе с Бошман-Кыпсак батыром: «Бошман-Кыпсак батыр не повиновался, не склонил головы перед ханом — подался на север, в горы, леса. Там он собрал войско и дал бой ханскому воинству. Говорят, он долго воевал».
Рассказчик (информант) лаконичен и в передаче сведений о гибели героя: «…из-за одного предателя войско его было окружено и уничтожено, а самого батыра хан приказал казнить. Перед казнью хан велел все-таки перетянуть его на свою сторону, предложил стать одним из его военачальников. Но батыр не согласился: «Я не верблюд, чтобы встать на колени перед хозяином, а сокол умирает на небе», — сказал он [Башкирское... — 1987. Т.II. — С.167].
Как было упомянуто выше, предания о Бачман-хане отражены в письменных источниках, касающихся истории периода татаро-монгольского нашествия. Так в книге персидского автора Ала-ад-Дина Ата-Мелика Джувейни «Тарих-и-джихан-гуша» («История завоевателя мира») повествуется о том, как монголы овладели «пределами и областями Булгара, асов, Руси и племен кипчакских, аланских и других» и как не желавшие сдаваться беглецы, объединившись вокруг «кипчакского негодяя» Бачман-хана, поднялись на борьбу. Однако войско его было разгромлено, а сам предводитель оказался в плену. Когда мятежника привели к Менгу-хану, он просит, чтобы хан убил его собственноручно. Но Менгу-хан поручает это своему брату Бучеку. Бучек рубит тело Бачмана пополам [Тизенгаузен, 1941. — С.24].
В письменных источниках отношение к Бачман-хану неоднозначно. В «Дафтар-и Чингизнаме», например, имя Бачмана стоит в одном ряду с именами таких ханов золотоордынского периода, как Тохтамыш, Джанибек, указывается место его обитания: «Ак Тубэ был домом Бачман-хана».
В зафиксированном в китайских источниках легендарном предании Бацимак (Бачман)-хан изображен как истинный богатырь, гордый правитель, принявший смерть как знак судьбы («Так Небу угодно»). Обращает на себя внимание следующий эпизод из предания, вызывающий сходные ассоциации с башкирским преданием о Бошман-Кыпсак батыре: «Хан (Мунке) приказал ему встать на колени, но Бацимак сказал: «Я был обладателем государства и могу ли дорожить жизнью? Сверх того, я не верблюд, для чего мне становиться на колени?» [Бичурин, 1829. — С.272—304.]
Предание о Бачман-хане, фигурирующее в «Джами ат-таварих» Рашид-ад-дина (1247—1318), почти идентично с рассказом Джувейни. Этот автор, как и Джувейни, враждебен по отношению к Бачману, называет его «одним из бесстыднейших эмиров тамошних, из народа кыпчаков, из племени олбурлик» [Тизенгаузен, 1941. — С.35]. Насколько нам известно, в научной литературе сведений о племени олбурлик крайне мало. Конкретно можно отметить высказывание Р.Г.Кузеева, который, касаясь вопроса о происхождении рода бушман, писал: «Название кыпчакского племени олбурлик, из которого происходят бушманы, является, очевидно, производным от этнонима бурлы (курсив мой. — Ф.Н.) из списка Ан-Нувайри» [Кузеев, 1974. — С.179]. Ученый не расшифровывает значение слова «бурлы». В.А.Иванов, говоря о кыпчакском союзе, возглавляемом ханами могущественного рода Олбурлик, поясняет этноним как род волка с пометкой «на тюркск.» [Иванов, 1966. — С.364]. В одной из работ писателя Зигата Султанова этимология слова «олбурлик» прочитывается как «Оло-бүрелек». Автор связывает данный этноним с названием родового подразделения «башбүре» (главный волк. «Баш» — главный и «оло» — старший в настоящем контексте — синонимы) башкирского племени усерган (үҫәргән). З.А.Султанов, учитывая, по-видимому, широкую известность среди башкир-усерганцев, отчасти и в этнографической литературе, генеалогической легенды «Потомки рода волков» («Бүреләр тоҡомо»/«Башбүре»—«Главный волк») [Башкирское… 1987. — Т.II. — С.100], о ней не упоминает, однако отмечает весьма немаловажную деталь — факт аналогичности названий боевого клича — уран (оран) в родовой атрибутике у усерганцев и кипчаков — «Туксаба»2 («Туҡһаба», Туҡҫаба — диал.). Немаловажным фактом является и то, что клич «Туксаба» в родовой атрибутике кыпсаков фигурирует не только в шежере, но и в произведениях фольклора, например, в песне «Кыпсак-тархан» («Ҡыпсаҡ дархан»3) [Башкирские... 1997. — С.102—103], что лишний раз указывает на этно-исторические связи башкир-усерганцев и башкир-кыпсаков, следовательно, и на возможность общности (связей) этнонима «олбурлик», этимология которого связывалась, согласно древним воззрениям, с названием тотемного животного (бүре — волк).
Кроме того, вряд ли можно считать случайным наличие имени Бачман-хана в эпосе «Туляк и Сусылу» [Башкирское… 1998. — Т.III. — С.368—388, с комментариями А.М.Сулейманова].
Сюжет башкирского предания «Бошман-Кыпсак батыр» схож с текстами, имеющимися в древних письменных источниках. Однако упомянутые в этих источниках имена отдельных личностей (Менгу-хан, Бучек, образ старухи, якобы сообщившей врагам местонахождение Бачмана) в башкирском предании рисуются обобщенно — «жестокий хан», «один предатель». Симпатии рассказчика на стороне отважного Бошмана, предпочитавшего смерть позорному повиновению завоевателям.
Встречаются и предания, которые, не называя имен героев, в некоторой обобщенной форме рассказывают об ожесточенной борьбе местного населения с вражеским войском, о беспримерном героизме башкир в этой неравной схватке. Таково, например, предание, записанное фольклористом Б.Г.Ахметшиным в 1967 году в д.Алсынбаево Абзелиловского района Башкортостана от Варисова Хаммата Варисовича (1901 г.р.): «Когда монголы подступили к нашим землям, башкиры, все как один, поднялись против пришельцев. Но силы были слишком неравны, и предкам нашим пришлось уйти в леса. И воевали они как партизаны, много-много лет. С тех пор про башкир пошла слава как об отчаянных воинах. Недаром Батый-хан не посмел ввязываться с ними в войну и дал приказ отрядам обойти Башкирию и Урал стороной» [Ахметшин… 1976. — С.69—70].
Большой интерес представляют сюжеты, описывающие события времен Тамерлана. Особенно примечателен хатира-хикаят «Последний из Сартаева рода» («Һуңғы Һартай»), где раскрывается одна из трагических страниц в судьбе башкирского народа на примере сартаева рода в период жестокой борьбы Тамерлана (Аксак-Тимера) с золотоордынским ханом Тохтамышем. В нем описан беззаветный героизм сартайцев, уничтоженных до последнего своего представителя, но не покорившихся пришельцам. Особенно подробно описывается личное мужество самого Ялык-бия и отвага его сыновей — Сармасана и Кармасана. О том, что вражеское войско, будучи многочисленным, является грозной силой, несущей людям смерть и рабство, говорится только в общих чертах. Напряженное дыхание той эпохи в достаточной мере отражают следующие строки:
«…Мы кликнули всех мужчин, которые могли владеть буздыканом и клычем. Мы составили алай (полк). Нас собралось не так много, как барласов Темира, но каждый из нас был храбрым яу. <…> Мы не хотели рабства <…>
Я не раз ломал свои сунгю [копьё] о крепкие щиты атабеков. Я не раз заставлял их грызть и царапать ногтями ее. <…> Я видел Кармасана: он голыми руками изорвал бехтер Тургут-бия, как будто это был ветхий кульмяк [рубашка] из верблюжей шерсти. Его рука была тяжелее и крепче, чем копыто лося. <…> Его сабля резво порхала среди вражеских клинков. Конь его часто вздымался на дыбы, чтобы кусать лицо врага…
А как мы дрались! Мы были все выносливы, мы были храбры, мы были яу. О нас пели песни. Но нас мало, и мы отступали.
Нет, нет! Мы не бежали!» [Башкирское... 1987. — Т.II. — С.177].
Информативная ценность данного произведения исключительно велика. В художественном отношении оно несколько своеобразно. Поскольку повествование дошло до нас в письменном изложении, в его стиле преобладают черты, свойственные литературным памятникам. Вместе с тем в сказе проявляются характерные особенности произведений несказочной прозы: исконная установка на достоверность (прием подчеркнутой конкретизации описываемых событий, их места, времени), использование рассказчиком часто встречающихся в преданиях традиционных мотивов в обрисовке персонажей. В рассказе Ялык-бия — главного героя произведения, от лица которого ведется повествование — явствуют и элементы эпических сказаний. Археолог-краевед М.И.Касьянов, записавший это произведение, обозначил его как историческое предание [НА. Ф.З. Оп. 12. Д. 252].
В башкирском народном творчестве известны несколько легендарных преданий, связанных с именем среднеазиатского эмира-завоевателя Тамерлана (Тимур-ленга) — Хромого Тимура (Наст. Сахибкыран Акбар Тимур Курагани Мозаффар): «Учалы», «Хромой Тимур» («Аҡһаҡ Тимер»). На наш взгляд, содержание этих преданий построено на вымысле, проблема же историзма, т.е. степень соответствия рассказанных событий действительности, реальна лишь в общем плане. Вряд ли, например, достоверны сведения о том, как Хромой Тимур сосватал у башкир одну девушку, внес свадебный выкуп, в хлопотах о свадьбе приезжал и уезжал, а затем вдруг башкиры, изменив данному обещанию, отказались отдавать девушку («Учалы») [Башкирское… 1987. — Т.II. — С.146]. Эти «факты» — художественный вымысел, фантазия, порожденная, по-видимому, стремлением жителей края (местности) объяснить происхождение слова «Учалы» (якобы от «ус алды» — отомстил). Но, как известно, в фольклоре не бывает вымысла на пустом месте, тем более на историческую тематику. В легендарном предании, по-видимому, в несколько идеализированной форме нашло отражение явление, действительно имевшее место — пленение женщин в покоренных землях (подобные явления известны и по преданиям, и по историческим трудам). В исследуемом легендарном предании мотив проявления жестокости, зверства захватчиков по отношению к местному населению, в том числе и к женщинам, в достаточной мере освещен в его кульминационной части:
«…Через некоторое время он (Хромой Тимур) снова приехал, чтобы забрать свою невесту. Но теперь башкиры неожиданно воспротивились его желанию. Не отдали девушку. Сильно разгневался хан. Мстя за свою честь, он разорил и выжег все кочевья и юрты здешних башкирских родов. Сильно пострадал народ от того разора» [Там же].
Предание «Хромой Тимур», записанное в 1947 г. писателем Гали Ибрагимовым, также носит легендарный характер. В нем рассказывается о том, как прославившийся на весь мир завоеватель, оказавшись однажды в затруднительном положении, посылает своих людей, переодетых нищими, в город («в народ»), чтобы узнать причину своих неудач, и достигает цели. Вот как об этом повествуется в предании: «…Однажды он [«нищий»] оказался в многодетном доме. Дети ели кашу. Тесным кольцом окружили они чашу, как бы боясь, чтобы она «не сбежала» от них. Никто из ребят не ел со своей стороны — каждый торопливо тянулся к середине чаши. Тогда мать стукнула ложкой по голове одного из сыновей, который вел себя хуже других, и сказала: «Ешь то, что перед тобой. Не тянись, как Акхак Тимер, к тому, что тебе не по рукам!»
Вернувшись в свой стан, осведомитель передал те слова хану. Только тогда Акхак Тимер понял свою ошибку. Он ведь потянулся сразу к центру города, не завоевав его окраины» [Башкирское… 1987. — Т.II. — С.172—173].
Большой научный интерес вызывают предания, повествующие об общественно-политической жизни Башкортостана в составе Золотой Орды. Среди таких преданий особенно информативны сюжеты, в которых описаны «истории» различного плана. Типичный образец — предание «Бурзяне во времена ханов» («Бөрйәндәр хан замандарында»), записанное в 1979 г. Гайсой Хусаиновым в селе Старо-Субхангулово Бурзянского района Башкортостана. Здесь тесно переплетены мотивы этногенетических преданий с мотивами собственно-исторических преданий-легенд. Устами рассказчика проводится мысль о древности (в смысле автотохтонности) племени бурзян, дается толкование этнонима (якобы от бер йән (одна душа) — бөрйән), о том, как пришедшие на Урал намного позже кыпсаки (кипчаки) стали притеснять бурзян. Описывая воинственность кыпсаков, повествователь не забывает подчеркнуть и мощь местного племени, оказавшего сильное противостояние пришельцам. При этом становится ясным, что кыпсакские роды остались на Урале, входя в постоянный контакт с бурзянами. Согласно преданию, взаимоотношения племен были сложными, возникали тяжбы за земли и воды. Описание событий, связанных с монгольским нашествием, осуществлено приемом нанизывания сведений («фактов»). Так, говоря о Чингисхане, информант обращается к традиционным представлениям мифологического характера, часто встречающимся в фольклоре других тюркских и монгольских народов. Мотив башкирского предания о чудесном зачатии матери Чингисхана перекликается, например, с мотивами казахских легенд [Потанин, 1916; Радлов, 1870. — С.63—68], а также монгольского книжного сказания [Рашид ад-дин]. Сведения о жизни Чингисхана в уединении, недружелюбном отношении к нему братьев сходны с мотивами анонимного сборника «Дафтар-и Чингизнаме» (конец XVII в.). Интересны наблюдения М.А.Усманова, который при изучении предполагаемых источников «Дафтар-и Чингизнаме» касательно мотива «непорочного зачатия» пишет: «… если в официальном родословии по «Сокровенному сказанию» и «Алтын-дафтар», в сокращенном изложении Рашид ад-дина к сверхъестественному началу восходит лишь десятый предок Чингиза, то в татарской версии он дважды подвергается обожествлению — и Чингиз, и его мифический «отец» Дуйын были зачаты неземным источником» [Усманов, 1972. — С.108].
В башкирском предании после утверждения «Однажды Чингисхан завоевал весь мир» и весьма увлекательного рассказа о его чудесном рождении («Говорят, он был из рода святых: мать его будто бы была небесного происхождения» — «күктән ингән әсәнән яралған» — от матери, зачатой солнечными, небесными лучами), необыкновенной силе, обладании даром предвидения, повествуется, как «многие народы поверг он к своим ногам», «завоевал долины Урала, Идели, места, где сейчас находится Казань. На территории современной Казани раньше властвовал хан древних булгар». Здесь мы встречаемся с явлением анахронизма: завоевание Поволжья осуществлялось полчищами Батыя, внука Чингисхана [Очерки, 1. — С.42].
Явление анахронизма и вымысла просматривается в описании взаимоотношений, сложившихся якобы между Чингисханом и Зулькарнаем. Далее нанизываются в текст сведения о принятии ислама башкирами, казахами и другими народами; о раздаче Чингисханом тамг. Здесь нужно отметить следующее: когда в преданиях упоминается имя Чингисхана, по всей вероятности, нужно понимать, что это обобщенный образ золотоордынского хана-властителя чингизида, ведь именем Чингисхана олицетворялся, по сути, весь период татаро-монгольского владычества; сведение о смерти Чингисхана, о периоде правления Батыя; связующим звеном различных сведений в одну цепь, по-видимому, является понятие «образ» времени (точнее, отрезка времени эпохи Золотой Орды). Отзвуки трагических событий того грозного времени, сохранившиеся в эпизоде, в котором говорится о жестокой битве на земле башкир, переданы рассказчиком лаконично, в форме топонимического сообщения, они наполнены экспрессивностью. Образ реки, изменившей цвет от пролитой крови, ярок, содержателен: «…Жестокие битвы происходили во времена Чингиза и Батыя. Народ охранял свои земли, старался не пускать ханские войска в леса и горы. Особенно кровопролитным был бой на Тимеровском хребте (около деревни Тимерово нынешнего Бурзянского района). От пролитой крови побурела вода в реке, что протекала рядом. После этого ту реку стали называть «Бузарган» (потемневшая, досл. посеревшая, помутневшая). Там же, на хребте, есть девятнадцать курганов. Говорят, это могилы погибших в том бою девятнадцати батыров…».
Завершается предание «Бурзяне во времена ханов» сведениями, касающимися этнической истории: «После смерти Батыя кыпсаки значительно размножились, территория их обитания расширилась за пределами горного Урала. Большая часть бурзян осталась в горах, но некоторые бурзянские роды тоже перекочевали в степные районы. Горные бурзяне разветвились на роды: Барак, Субхангул» [Башкирское... 1987. — Т.II. — С.166]. Судя по данным исторической литературы [Кузеев, 1974], предание в основе своей реалистично. В то же время нельзя не отметить о наличии сведения из упомянутого нами предания «Бошман-Кыпсак батыр», согласно которому кыпсаки (отдельные роды?) обитали на Южном Урале еще до татаро-монгольского нашествия [Башкирское… 1987. — Т.II. — С.167].
Имя Батыя в башкирских преданиях в биографическо-описательном плане не фигурирует: рассказчики ограничиваются лишь констатацией типа: «После смерти Чингиса ханом стал Батый», «Первое выступление Батый-хана было сорвано» и т.п. Однако интересно то, что его имя закрепилось в топонимике Башкортостана: в окресностях д. Ташбулат (Александровский р-н Самарской обл.) есть место под названием «Ложбина Батыя» (Батый үҙәге).
Имеются предания и легенды, которые, не описывая самих эпизодов нашествия, картин боев, упоминают их или в связи с другой историей, или с целью дать топонимические сведения. Такие «тексты» представляют ценность содержащимися в них именами реальных исторических личностей. В связи с этим уместно отметить предания о современнике и сподвижнике Чингисхана Майкы-бие. В ойкономическом предании о происхождении (возникновении) деревни Бикбулатово Кугарчинского района Башкортостана упоминается, что неподалеку от этой деревни есть место под названием «Поляна Майкы» («Майҡы яланы») [Материалы… — С.163]. Представители нынешнего поколения, возможно, не всегда смогут сказать, чьим именем местность названа, т.е. кем был Майкы. Однако не равнодушные к своей истории аксакалы, бережно хранившие память народную, память родной земли, донесли до нас осколок предания, согласно которому раскрывается смысл топонима: Майҡы яланы — это поляна, где проходил сподвижник Чингисхана из башкир Майкы-бий. Известно также присловье: «Төп атаһы — Майҡы бей» («Главный предок (родоначальник) — Майкы-бий»), употребляемое в речи современных носителей языка относительно высокомерного, кичливого человека4. Кроме того, и в родословной — шежере башкир рода кара-табын (а эта родословная, по сути — предание, сохранившееся в письменной форме) есть сведение о территории проживания Майкы-бия: «Ҡара-Табын аймағы Майҡы биҙән таралмышдыр. Майҡы би Чыңғыз хан дәүерләрендә Урал тауының Миадәк тигән урынында булыб, Мийәс йылғасы буйында мәҡам иткән; ул Чыңғыз ханға бүләк алыб барыб, аның белән юлдаш булыб, Чыңғыз хан белән бер арбада ултырып йөрөгән; аты Уйшин Майҡы би тигәннәр» [Башкирские… — 1960. — С.164]. — «Аймак Кара-Табын идет от Майкы-бия. Во времена Чингизхана Майкы-бий жил в местности Миадак в Уральских горах, в долинах реки Миасс5. Он Чингизхану возил подарки и, став его сподвижником (досл. спутником), ездил с Чингизханом на одной повозке (досл. арбе — телеге); дали ему имя Уйшин Майкы-бий».
В шежере племени Табын Майкы фигурирует как бий, получивший от Чингизхана отличительную родовую атрибутику: боевой клич — уран (оран) — салават (салауат — хвалебная молитва), дерево — лиственницу (ҡарағас), птицу — стервятник (ҡарағош) [Башкирские… — 1960. — С.155]. Мотив получения родовых знаков вызывает ассоциации с сюжетами, в которых вполне определенно говорится о представителях родовой знати башкир, добившихся мирных отношений с золотоордынскими ханами («Муйтен» и др.).
Мотив же — Майкы-бий — современник Чингисхана и ездил с ним на одной повозке — широко известен не только в башкирском фольклоре, но и в устном творчестве других тюрко-монгольских народов, особенно сильна общность с казахскими легендами. Легенды, связанные с Чингисханом и Майкы-бием, зафиксированы и в письменных источниках [Потанин… 1916. — Bып.II—III. — С.49—52]; «Дафтар-и Чингизнаме» («Сыңғыҙнамә дәфтәре»). О значительном месте фольклорных мотивов и легенд в письменных памятниках можно судить даже по их бытованию в разных вариантах. Например, в «Дафтар-и Чингизнаме» человек, разъезжающий в одной арбе с Чингисханом, в одном случае — Калдар-бий, в другом — Майкы-бий. Выделяя легендарные и реалистические мотивы в «Дафтар-и Чингизнаме», известный татарский ученый М.А.Усманов в числе реалистических отмечает ту часть повествования, в котором зафиксированы имена родоначальников племен. Это: «Уйшин-Майкы-бек, Калдар-бек, Урдач-бек, Кыпчак-бек, Тамйан-бек, Кераит-бек, Буртак-бек, Тимур-Кутлу-бек, Муйтан-бек, Талангут-бек (или Тангут-бек), Кунгырат-бек, Катай-бек, Салгут-бек, Кыйат, Туркмен и др.» Примечателен и комментарий автора к списку знатных имен: «В этих личных именах нетрудно угадать этнонимы отдельных племен, родов, входивших в состав ряда тюркских народов: казахов, башкир, туркмен и др., однако преобладают башкирские родоплеменные названия [выделено нами. — Ф.Н.]. Мало того, в трактовке некоторых сюжетов, например, в рассказе о взаимоотношениях Майкы-бека с Чингиз-ханом имеется много общего с данными башкирских шежере, в которых Майкы-бек также представлен самым близким человеком Чингиз-хана и праотцом одного башкирского рода» [Усманов, 1972. — С.109]. О прямой связи «Чингизнаме» с историей башкир, с их эпическими сказаниями писали и известные башкирские ученые [Хусаинов, Надергулов, 2004. — С.453—462].
Имя Муйтен-бия, зафиксированное в «Чингизнаме», фигурирует как в башкирских шежере, так и в произведениях фольклора.
В предании «Муйтен» («Мөйтән»), например, в прозаической и стихотворной форме повествуется о том, как Муйтен, сын Туксабы из рода усерган, «на семи верблюдах дары взяв», отправился к Чингисхану и, «завоевав расположение хана, добился своей цели», то есть получил ярлык-битич (бумагу, закрепленную печатью), дающий статус бия и право на владение землей. Содержание его гласит: «Сыну Туксабы Муйтену даруется звание бия (бейлек мансабы). После его смерти звание должно перейти к одному из его сыновей. Оно будет передаваться по наследству Муйтена, но не должно переходить к другим. В каждом поколении должен быть избранный бий рода Муйтена. Роду этому будут принадлежать различные земельные угодья со всеми ископаемыми, леса, которые были испрошены Муйтеном…» Относительно последних строк информативно сведение, приведенное в начале текста: «…Муйтен-бий должен был получить полномочие хана на управление родовыми землями, расположенными по долинам Урала [Уральских гор], [рек] Яика и Сакмара» [Башкирское… 1987. — Т.II. — С.170—171; Башкирское… 1997. — С.164—165].
Поэтическая часть произведения, названная рассказчиком толгау, посвящена воспеванию прославленного Муйтена, который, якобы, добившись примирения с монгольскими ханами, вернулся к сородичам с важнейшим документом на руках. Вариант этого толгау представлен во вступительной части бытующего в стихотворной форме шежере башкир племени усерган (үҫәргән) [Башкирские… 1960. — С.81—87]. По мнению Р.Г.Кузеева, эта часть шежере имеет несколько условное значение. Она введена в текст с целью подвести читателя к Усергану, от которого начинается описание действительной родословной усерганского племени. Основной смысл вступления заключается в том, чтобы воспеть легендарного родоначальника усерган» [Башкирские… 1960. — С.201].
Рассмотрение (изучение) шежере племени усерган в кругу фольклорных записей [Башкирское... 1987. — Т.II; Салтыков, 1974. — С.262—263, 268—273], связанных с именем Муйтен-бия, дает возможность говорить о том, что существовал в разных версиях одноименный эпос-кубаир, восходящий к периоду средневековья. И.В.Салтыков в своей записи о Муйтене обозначил версии терминами харнау (2 текста) и кубаир (1 текст), предпослав к ним небольшую статью, в которой указывается специфика этих жанров6. Не случайно из сохранившихся в разных источниках фрагментов эпоса Г.Б.Хусаиновым составлен его стихотворный сводный текст [Башкирское… 2004. — Т.VII. — С.250—275]. Эпическая природа текста «истории» (обычно так называют информанты предания, кисса), о которой шла речь выше, явственна не только по форме стиха (кубаир), но и по другим реалиям. Прежде всего обращает на себя внимание выражение: «Мөйтән [бейлек мансабы алып] иленә ҡайтҡас, йыраусылар уны маҡтап, толғау әйткәндәр» — «Когда Муйтен [получив ярлык бия] вернулся на родину, певцы-сказители, восхваляя его, произнесли толгау» [выделено нами. — Ф.Н.]. Согласно тюркской эпической традиции, тулгау исполняется после зачина, перед тем как начать декламировать эпос.
Однако, в некоторых исторических преданиях осуждаются представители башкирской знати, которые, получив ханские грамоты на право владения землей, поддерживали политику золотоордынских ханов на завоеванных ими землях, например, в предании, записанном в д. Карабулаково Челябинской области [НА УНЦ РАН. ф.3, оп.26, д.10. л.59].
Очень важным для понимания общественно-политической ситуации во времена татаро-монгольского владычества являются сведения из предания «Акман-Токман»: «…После получения земель и тамги башкиры должны были платить хану ясак. Сначала это показалось не особенно обременительным. Пушнина поставлялась хану вовремя. Но однажды от хана пришел новый указ. Молодые мужчины и парни со своим конем, снаряжением призывались в ханское войско. Стали угонять косяками коней, скот. Невмоготу стало башкирам, и они стали подниматься против хана» [Башкирское… 1987. — Т.II. — С.168].
Таким образом, при комплексном изучении фольклорных материалов выясняется далеко не однозначный характер отношений башкир с Золотой Ордой. Наряду с преданиями, свидетельствующими о непримиримой борьбе башкир с завоевателями, имеются сюжеты, которые повествуют о наличии контактов иного порядка. Отечественные историки определили их как договорные отношения башкир с татаро-монголами [Мажитов, Султанова, 1994. — С.243; Буканова, 2002. — С.106—110; Бикбулатов, 2000. — С.139—159].


Литература

1. Ахметшин, 1976 — Ахметшин Б.Г. К вопросу об изучении этногенетических преданий-легенд башкир // Фольклор народов РСФСР. — Уфа, 1976 [БГУ].
2. Башкирские… 1960 — Башкирские шежере / Сост., перевод текстов, введение и коммент. Р.Г.Кузеева. — Уфа, 1960.
3. Башкирские… 1997. — Башкирские народные песни, песни-предания / Авт.-сост. Ф.А.Надршина. — Уфа, 1997 (на башк., рус. и англ. яз.).
4. Башкирское… 1987. Т.II — Башкирское народное творчество. Предания и легенды / Сост., авт. вступ. ст. и коммент. Ф.А.Надршина. — Уфа, 1987. — Т.II.
5. Бикбулатов, 2000 — Бикбулатов Н.В. Башкиры. Историко-этнографический очерк//Ватандаш, 2000. № 6. С. 139—159.
6. Бичурин, 1829 — Бичурин Н.Я. История первых ханов из дома Чингизидов. — СПб., 1829.
7. Буканова, 2002 — Буканова Р.Г. Башкирия в составе Золотой орды //Ватандаш, 2002, №4. — С. 106—110.
8. Иванов, 1966 — Иванов В.А. Кыпчаки // Башкортостан. Краткая энциклопедия. — Уфа, 1966.
9. Кондыбай Серикбол, 2011 — Кондыбай Серикбол. Гиперборея: родословие эпохи сновидений. Пер. с каз.яз. З.Наурузбаевой. — Алматы, 2011.
10. Кузеев, 1974 — Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа: Этнический состав. История расселения. — М., 1974.
11. Материалы… — Материалы фольклорного фонда кафедры башкирской литературы и фольклора БашГУ. — Тетр. №3.
12. Мажитов, Султанова, 1994 — Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана с древнейших времен до XVI века». — Уфа, 1994.
13. НА — Научный архив Уфимского научного центра РАН.
14. Очерки, I — Очерки по истории Башкирской АССР. — Уфа, 1956. — Т.I. Ч.1
15. Салтыков, 1974 — Салтыков И.В. Башкирские народные песни // Материалы и исследования по фольклору Башкирии и Урала. — Уфа, 1974. — Вып.I. [БашГУ]
16. Солтанов Й. Башҡорт батшалары. Өфө, 2007. — 59—60 бб.
17. Тизенгаузен, 1941 — Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. — Т.II. Извлечение из персидских сочинений, собранных В.Г.Тизенгаузеном и обработанных А.А.Ромаскевичем и С.Л.Волиным. — М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1941.
18. Усманов, 1972 — Усманов М.А. Татарские исторические источники XVII—XVIII вв. — Казань, 1972.


Примечания

1 В этнонимической системе башкирского народа отмечено 8 родов племени Кыпсак: Кары-Кыпсак (Ҡарый Ҡыпсаҡ), Туркмен-Кыпсак (Төрөкмән Ҡыпсаҡ или Аҡ Ҡыпсаҡ), Сянким-Кыпсак (Сәнкем Ҡыпсаҡ), Суун-Кыпсак (Һыуын (Һәүен Ҡыпсаҡ), Бушман-Кыпсак (Бошман Ҡыпсаҡ), Карагай-Кыпсак (Ҡарағай Ҡыпсаҡ), Гирей-Кыпсак (Гәрәй Ҡыпсаҡ) // Кузеев Р. Очерки исторической этнографии башкир. — Уфа: Башкирское кн. изд-во, 1957. — Ч.1. — С.51—52.
2 Р.Г.Кузеев в комментариях к шежере башкир племени ҡыпсаҡ этимологизирует это название (по-видимому, со слов информантов) так: «Туксаба; тук — полный, сытый; саба [һаба, диал. ҫаба. — Ф.Н.] — кожаная посуда для кумыса [Башкирское… 1960. — С.205].
3 Строки из песни, записанной нами в 90-е г. ХХ столетия в с.Кыпсак-Аскарово Альшеевского района Башкортостана:
Ынйы-мәрйен кеүек теҙелеп киткән
Ҡыпсаҡ дархан, Ҡыпсаҡ дархандарҙың урамы.
Ағастары — ҡарама, ҡошо — бөркөт,
Туҡҫабалыр, туҡҫабалыр аның да ораны [Башкирские…1997. — С.102—103].
4 В башкирском языке одно из значений лексемы «төп» означает род [Максютова Н.Х.] (ср. түбә) В букв. переводе выражение «төп атаһы» будет звучать «рода отец», родоначальники же были почитаемыми. Если исходить из этого, присловье «Төп атаһы — Майҡы бей» первоначально, по-видимому, пейоративным смыслом (пренебрежительным оттенком) не обладал. Аналогичное выражение есть и у казахов: «Түгел сөздiң түбi бiр, түп атасы Майкы би» — у всех слов единый корень, этот корень (первопредок) — бий Майкы. Казахский ученый Серикбол Кондыбай по поводу этого выражения пишет: «...такой «корневой» статус Майкы позволяет предположить, что он является первочеловеком. В квазиисторическую эпоху в позднем фольклоре он [Майкы] описывается как бий — третейский судья, что, вероятно, отражает его изначальную царско-жреческую функцию» [Кондыбай Серикбол, 2011. — С.430]. Как гипотеза такая точка зрения имеет право на существование. При этом настораживает утверждение автора: «У казахов никаких фольклорных произведений о бие Майкы, образ которого принадлежит древнейшему пласту в казахской мифологии, не сохранилось. Зафиксированы лишь квазиисторические легенды (об участии Майкы в избрании Чингизхана)» [там же]. В связи с этим возникает вопрос: достаточна ли аргументация выдвинутой гипотезы лишь на основании трактовки этимологии имени «Майкы», сопоставляя его с образом Йамы из индоиранского мифа.
5 В тексте, опубликованном в кн. «Башкирские шежере (1960) в переводном варианте читаем: «Майкы-бий (...) кочевал в долине реки Миасс, что, на наш взгляд, не соответствует оригиналу. Словосочетание «мәҡам иткән» означает «жил», «обитал», а не «кочевал».
6 «Исполняется харнау непременно в сопровождении домбры или кубыза. Причем исполнитель ритму песни харнау подчиняет равномерное телодвижение, в которое нередко включает даже элементы танца. В песнях типа харнау преобладает семисложный стих, есть стихи в одиннадцать слогов. Песня начинается непосредственно с рассказа о событии (или о личности, или о духе) без вступления, тогда как в кубаире делается длинное вступление и события начинаются лишь во втором или дальнейших куплетах» [Салтыков, 1974. — С.260—261].

 

Надршина Ф.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018