Взаимоотношения власти и башкир в документах первой трети XVIII В.

Ирек Амантаев

Взаимоотношения власти
и башкир в документах первой трети XVIII в.

Со времени добровольного вхождения Башкирии в состав Русского государства отношения между башкирами и властью были различными. Прослеживается тенденция в сторону закабаления башкир и изъятия их вотчинных земель, которыми они владели, начиная с середины XVI в. Наличие вотчинного права (право пользования землей) позволяло башкирам выступать как один из объектов двусторонних переговоров между ними и государством. В ответ на попытки изъятия их земель и нарушения других условий добровольного вхождения, башкиры поднимали восстания. На протяжении двух веков башкиры подняли порядка 11 крупных восстаний. Только во время восстания 1739—1740 гг. башкиры потеряли около 16 тыс. человек, погибших в боях, казненных, сосланных на каторжные работы, розданных офицерам и чиновникам для поселения в центральных уездах страны в качестве крепостных. В это число не входят умершие от голода, холода и ушедшие в казахские степи [1]. Причем, нужно заметить, что это самая сильная и активная часть населения. Однако башкиры относительно легко восполняли потери благодаря высокой рождаемости. Также следует учесть, что башкиры участвовали во всех войнах, которые вела Россия, причем воевали даже тогда, когда в самой Башкирии полыхало очередное восстание. Таким образом, каждому поколению башкир приходилось участвовать в 1—2 внешних войнах и 1—2 восстаниях, да к тому же постоянно выезжать на линейную пограничную службу.
Столь частые восстания вызвали у большинства исследователей ошибочное представление об истинных их причинах и разбудили негативное отношение к башкирам. В частности, известный исследователь края П.И.Рычков пишет, что главной причиной башкирских восстаний являются особенности национального характера башкир: «они, яко от природы непостоянный народ, получа довольство во всем от многих пожалованных им угодий, и набрав в сожитие к себе многих беглых иноверцев магометан и идолопоклонников (то есть чуваш, черемис и им подобных), в коротком времени так усилились, и в такую вольность пришли, что многия продерзости чинить отважились, а наконец явным уже образом бунтовали, с таким намерением, чтобы им, отрешившись от подданства Российского, возстановить особливое владение» [2].
В одном из канцелярских документов периода восстания 1735—1736 гг. даже есть запись: «Сего 1735 году прошедшаго июня в последних числех посыланы были ис Кунгурской канцелярии воеводского правления кунгурцы посадския люди до города Уфы для проведывания о возмущении непостоянного народу башкирцов тайным образом под видом купечества…» [3].
П.И.Рычков, видимо, не обратил внимания на то, что башкиры были, в основном, толерантны в отношении переселенцев. Ведь многие из них относительно легко могли найти себе пристанище в этом благодатном крае, в том числе такие обездоленные, как беглые крепостные, преследуемые староверы и прочий люд подобного рода из внутренних губерний России.
Известно, что в начале XVII в. на территорию Башкирии начался приток представителей русских и других народов. Так, например, по подсчетам того же Рычкова, в 60-х гг. XVIII в. в Башкирии насчитывалось около 100 тыс. человек русских обоего пола, в том числе — дворян, чиновников, солдат и драгун — 26 тысяч, крестьян государственных, дворцовых, монастырских, помещичьих — 74 тысячи [4].
По данным 1-й ревизии (1718—1724 гг.) в крае насчитывалось мари — 4668, татар — 3943, удмуртов — 1689, чувашей — 704, мордвы — 17 человек мужского пола, всего переселенцев 11021 душа. [5]. В 60-х годах их здесь было 33656 душ м.п., или около 67 тыс. человек обоего пола. В крае проживали также служилые мишари и татары, которых в 60-х гг. XVIII в. насчитывалось 15517 человек обоего пола [6].
Многие исследователи к положительным сторонам характера башкир относят гостеприимство. Доктор медицины Д.П. Никольский, подробно изучавший жизнь и быт башкир, в своей работе дает высказывания различных исследователей. В частности, слова Лепехина: «…гостеприимство составляет отличительное свойство этого народа. Угощение кумысом стоит при этом на первом плане. Даже в дорогу часто хозяин наделяет кумысом, и лучше сам пожелает остаться ни с чем, нежели гостей отпускать без награды» [7].
По словам Р.Г.Игнатьева, «гость у башкира — священная особа, для него башкир не пожалеет зарезать барана или жеребенка, хотя бы и последнего» [8].
Кроме того, пишет Никольский: «…башкиры от сношения с русскими выиграли мало, — от последних они заимствовали не столько положительные стороны, сколько отрицательные, что можно объяснить тем обстоятельством, что представители русского элемента, сталкивавшиеся до сравнительно недавнего времени с башкирами, были люди не высокопробной нравственности, люди, не стеснявшиеся в выборе средств для достижения своих целей, большею частью люди наживы, эксплуатации, обмана и т. д.» [9].
Башкиры редко применяли оружие, если для этого не было веских причин. В большинстве случаев они старались обходиться челобитными, прошения ми, которые подавались как коллективно, так и одиночно. В них башкиры просили власть отменить те или иные действия, которые, на их взгляд, противоречили их законному праву. Известно множество челобитных в этот период. Например, башкиры не раз подавали челобитную на имя начальника Главного Правления Сибирских и Казанских казенных заводов генерал-лейтенанту Георгу Вильгельму Геннину из-за злоупотреблений уфимских судей, что «они их волочат верст за семьсот, а правосудия никакого не оказывают, берут взятки, отчего, — писал Геннин, — тайная искра, которая под пеплом тлеет, может со временем огненное пламя родить» [10].
Очевидно Геннин, в отличие от других чиновников, отчетливо понимал всю пагубность того, что власть не реагирует на эти челобитные.
Известны челобитные за отмену института аманатства (заложников), когда от каждой «дороги» брали определенное количество жителей, преимущественно из «знатных» людей и тарханов, в качестве заложников (аманатов) и держали в аманатских дворах, которые были по существу тюрьмами. В это время башкирские аманаты содержались в Уфе, Казани, Мензелинске, Бирске, Каракулино, Екатеринбурге. Одна из челобитных — челобитная башкир Уфимского уезда Аббаса муллы с товарищами императору Петру II от 16 марта 1738 г., гласит: «Державнейший, милостивейший государь, великий император! Всеподданнейше просим вашего и.в. Уфимского уезду, Чанайской волости Миряс Имаршов сын, Минлеш Сирмятов сын: в прошлых неспокойных годех брали у нас аманатчиков и доднесь держаться в Каракульском селе по переменном. Того ради вашего и.в. всемилостивейшаго государя всенижайше просим, чтоб указом вашего и.в. повелено б было у нас аманатчиков не брать, чтоб нам в конец не разоритца; и от таких аманатчиков чинитца великие обиды и разорение, пожаловать дать нам и том указ» [11].
Несмотря на это, аманатов продолжали держать. Обнаруженные архивные документы открыто доказывают факт существования заложников. В частности, во время допроса аманатка Кисякбика Байрясова (Катерина) 14 декабря 1738 г. сказала, что «…родом она башкирка Катайского волости Сакаовой деревни, татарское ей имя Кисякбика Байрясова дочь, от роду ей 60 лет. Из одной волости полонена она русскими людьми в первое башкирское замешание, тому будет третий год, весною, токмо травы еще не было (имеется в виду первое восстание, весна 1736 г.). А кто главным у русских был — не знает. И привезена в Теченскую слободу, а с Течи тою ж весною прислана сюда в Екатеринбург и отдана была учителю Кондратовичу, у которого некрещеною жила месяц, и потом крещена, и дано ей имя Катерина. По крещении от оного Кондратовича бегала до сего того году летом дважды, для того что, живучи здесь, по родственникам своим тосковала.
Впервые бежала с девкою-татаркою полонянкою, которая жила у Его превосходительства тайного советника Василия Никитича Татищева; вдругорядь — с бабою полонянкою ж. А к побегу первому ее означенная девка, а к другому бабу подзывала она, Катерина. И по поимке за оные побеги здесь наказывана: за первый — плетьми, за другой — кнутом.
А ныне в третьи бежала отсюда она назад месяца с три ни от чего иного, но с глупости своей, ночною порою одна, и никто ее и она других пленных к побегу не подзывала. И, перебравшись чрез Исеть-реку ниже жила, шла в башкирские жилища. И вышла в показанную Катайску волость ведомства старшины Яйсана в деревню его, и ночевала тут только одну ночь у вдовых башкирок, которым, что беглая отсюда, она сказывалась. А Яйсана тогда дома не было, а сказывали ей, был он в Оренбурге. А назавтрее из той Яйсановой деревни ушла она в свою Сакаову деревню и жила тут у башкирца Утляу Сакаова дней с пять. А от него, Сакаова сына, ушла за Урал-камень к верноподданному башкирскому старшине Мандару и жила у него недель с шесть. Которому она о себе, что беглая из Екатеринбурга полонянка и в Руси крещена, сказывалась. Токмо-де он ее более держать не стал и, дав пропускное письмо, с дачею одной подвод выслал ее от себя вон и велел ехать по-прежнему сюда в Екатеринбург. Которое письмо взявши, она возвратно и поехала. И приехав к башкирцу Дуванской волости Разге Байрясову, который живет на озере Иреляше, а ей будет брат родной, и ночевала у него две ночи. И в то ж время приехали ко оному Разга здешний переводчик Махмут Мемеделин да с ним двое башкирев Яйсанова ведомства — сын его Карабаш да Сулемен Чернышев. Где они ее взяли и вывезли в Тюбук, откуда пойдут жилища русские. И с Тюбука выслал он, Махмут, ее в Екатеринбург.
И, живучи в Башкире, питалась от них, башкирцев, и ела все с ними вместе, и Богу молилась по их Закону, а не по христианскому. Слышала она на Иткуле, как вперед шла, Терсятской волости у башкирца — а как его зовут не знает — о беглой полонянке, которая жила в Екатеринбурге, Сыгизинской волости деревни Умлякеевской башкирке Тюбянбике Юмановой, которая-де незадолго до нее мимо оного башкирца шла, а ныне-де она живет в Кок-Юргатынской волости, а в которой деревне и у кого — не знает, а признавает, что в Таймасовом ведомстве. Да еще ж слышала она в Башкире о таких же беглых из Екатеринбурга полонянках-башкирках, кои с ней вместе русскими полонены: о первой от женок, как за Уралом жила, что живет-де в Айлинской волости у мужа своего башкирца Каратбая, а у кого он здесь жила и как ее зовут — не знает, а Каратбай из ведомства Кузямышева; о другой слышала от верноподданного Катайской волости ведомства Яйсанова от сотника его Кулужбая. А живет-де оная в Чердынской волости, а в которой деревне, и как ее зовут, и у кого живет, и кто тот старшина — она не знает же. А знает-де про нее и у кого живет, оный сотник Кулужбай. И об оных беглых полонянках о первой — переводчику Махмуту сказывала, а о других двух ему сказать позабыла. А кроме их — о иных ни о ком не слыхала» [12].
Или вот еще: «1739 г., апрель — Подписка провизора Екатеринбурской аптеки Л.Х.Мейндерса о содержании в дворовых людях пленной башкирки с ребенком»:
«1739 года апреля…дня. Я, нижеподписавшийся, данных мне башкирку Азнянку и малого Аминя буду содержать в Петербурге при себе, а в Башкирь их не впущу и в свое отечество не увезу. Оные мною в веру греческого исповедания здесь 3 сентября 1738 году крещены и наречены им имена: женка — Анною, малой — Михаилом. Восприемниками были: у малого — аптекарский работник Козьма Алексеев, у женки — копиист Яков Санников. А приметами они: Анна — лицом кругла и бела, глаза серые, от роду ей 28 лет; Михайло — лицом кругл и смугл, волосом черн, глаза серые, от роду ему 6 лет» [13].
Выясняется, что условия челобитных очень часто не выполнялись, т.е. власть не шла на диалог с башкирами, что приводило, в конечном итоге, к вооруженному конфликту.
А вот пример того, как власть реагировала, когда с ней начинали разговаривать с позиции силы. В начале 1739 г. в Башкортостане решили провести перепись населения. Для этого власти направили во все «дороги» офицеров, солдат и казаков для переписи населения волостей [14].
Узнав об этом мероприятии, башкиры прямо заявили, что у них хотят отобрать земли и перевести их на подушную подать. Поэтому приезд переписчиков в башкирские волости вызвал взрыв возмущения населения. Вот что пишет 30 марта 1739 г. в своем донесении в Кабинет начальник Комиссии башкирских дел генерал Л.Я.Соймонов о ходе переписи на территории Ногайской дороги: « …11 марта старшина Ногайской дороги Сеит-бай в перепись не пошел и перед переписчиком невежничал, и со своими людьми брал в руки поленья, угрожая побоями, и говорил: мы де знаем русских людей плутов» [15].
Подполковник Аксаков пишет 28 марта о ходе переписи в Сибирской дороге: «Они ж, башкирцы, сказали, что писать (переписываться) не будут, а посылают до в.и.в. челобитников, понеже де прадеды и деды их не писались» [16].
Среди недовольных начались советы. В Сибирской дороге активность в этой связи проявили Чураш и Картяс батыры Келдышевы, Ялангуза, Мандар Карабаев, Тюлькучура Алдагулов и др. В ряде советов, состоявшихся в марте 1739 г., недовольные жители этой «дороги» принимают решение отказаться от переписи. Они также договорились не выполнять другие распоряжения властей. По этому поводу пишет сотник Сибикай Кидряков: «…приезжал на Ай Айлинской волости башкирец Алайжиангул к старшинам и к лутчим людем на совет для переписи душ. И собрались де тамошние старшины в деревне Мурзаларской волости званием Метю. А имянно были на совете дни з 2 Дуванской волости Мандар, Айлинской волости Чураш-мулла, Карта-Тавлинской волости Стайгул и другия лутчия люди человек с 30. И советовали, что когда де будут офицеры для переписи, чтоб переписывать людей не давать, и что взято каких пожитков и скота обратно русским и не кому не отдавать» [17].
Поручик Черкасов, приехавший к ним для проведения переписи, был выдворен из пределов «дороги». Башкиры Зауралья начали готовиться к восстанию. Кроме того, они обратились с письмом к Соймонову, чтобы он дал им паспорт для поездки в Петербург с челобитной. Та же картина сложилась в Ногайской дороге. Перепись была сорвана. Недовольные башкиры объединились вокруг Сеитбая Алкалина и Рысайбая Игембетова.
Сопротивление башкир переписи, их подготовка к новому выступлению стали известны власти. В этой обстановке 5 мая 1739 г. Кабинет принимает решение о прекращении переписи: «…когда они сие за противность поставляют то можно одну перепись до времени отложить или вовсе оставить, дабы чрез то не подать им притчины к новому замешанию, которое как видно, и начинать хотят, и простому народу уже толкуют; однако ж, сие надлежит чинить весьма с великою предосторожностью секретно, не давая ни малейшего вида, что то делается, усмотря их противность, но иные виды показывать потребно, как выведывания их состояние и обращение тамошних дел, заблагоразсудите, дабы никто из тамошняго народа догадываться не могли; того ради указали Мы всех посланных для переписи офицеров, яко бы для полковых крайних и необходимых нужд ныне отвозить к их полкам. Которые башкирцы желают ехать для прошения о своих несносных обидах в Санкт-Петербург, оным, дав для свободного проезда паспорты, отпускать без всякого задержания; но понеже когда они будут отправлять сюда челобитников, то перед тем имеют быть советы и собрания, в таких случаях иметь предосторожность, чтоб съездом быть в разных местах, как о том прежним Нашими указами объявлено, ибо из того скорее можно узнать, ежели б что противное интересам Нашим толковать стали» [18].
Таким образом, судя по документам, которые были упомянуты в данной статье, можно сделать вывод, что, несмотря на челобитные, подаваемые башкирами в адрес властей на различные примеры нарушения их прав, в конечном итоге не приводило к их устранению, напротив, вело к еще более грубым попыткам попрания условий добровольного вхождения башкир в состав России. В результате это приводило к силовому (вооруженному) конфликту с властями, которые вынужденно шли на попятную, отказывались от своих решений.

 

Примечания

1 Материалы по истории Башкирской АССР. Ч. I. М.-Л., 1936. № 173, 186, 187, 190, 191, 194. С. 375 – 376, 433 – 434, 434 – 435, 447 – 448, 464 – 477.
2 Рычков П.И. Топография Оренбургской губернии. Ч. I. Оренбург, 1887. С. 61.
3 Государственный архив Свердловской области. Ф. 24. Оп. 1. Д. 579а. Л. 108.
4 Рычков П.И. Топография Оренбургской губернии. Ч. I. С. 92 – 156, 167 – 191.
5 Демидова Н.Ф. Социально-экономические отношения Башкирии в первой четверти XVIII в. // Материалы научной сессии, посвященной 400-летию присоединения Башкирии к Русскому государству. Уфа, 1958. С. 24 – 25.
6 Материалы по истории Башкирской АССР. Т. IV. Ч. II. М., 1956. № 353. С. 9 – 12.
7 Никольский Д.П. Башкиры. Этнографическое и социально-антропологическое исследование. СПб., 1899. С. 97 – 98.
8 Там же. С. 98.
9 Там же.
10 Труды научного общества по изучению быта, истории и культуры башкир при Наркомпросе БССР. Выпуск 2. Стерлитамак, 1922. С. 32.
11 Материалы по истории Башкирской АССР. Ч. I. № 24. С. 126 – 127.
12 Государственный архив Свердловской области. Ф. 24. Оп. 1. Д. 764. Л. 779 – 779 об.
13 Там же. Ф. 24. Оп. 1. Д. 818. Л. 262.
14 Материалы по истории Башкортостана. Т. VI. Уфа, 2002. № 416. С. 640 – 641.
15 Там же. № 396. С. 607.
16 Там же. № 399. С. 611.
17 Там же. № 393. С. 605.
18 Там же. № 402. С. 614.


 

Амантаев И.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018