Р.Г.Кузеев о проблеме ранних тюрков в Волго-Уральском регионе

Игорь АНТОНОВ,
кандидат исторических наук

Р.Г. КУЗЕЕВ
О ПРОБЛЕМЕ РАННИХ ТЮРКОВ
В ВОЛГО-УРАЛЬСКОМ РЕГИОНЕ*

Представление об истоках формирования тюркоязычных народов Волго-Уральского региона в Средней Азии в условиях тюрко-иранского синтеза особенно справедливо в отношении башкир. «В этногонии очень много памятников, свидетельствующих о пребывании башкир в Средней Азии. Возьмем этнонимы, т. е. названия племен. Мы уже говорили, что в названиях башкирских племен часто встречаются окончания -ан, -ян, что означает «душа; человек». Когда прибавляется к какому-то названию -ан, -ян, это означает «человек такого-то племени». Например: на Алтае-Саянском нагорье племя называлось тама, в Приаралье, в условиях Средней Азии прибавляется восточноиранское -ан, -ян — тамьян — «человек из племени тама». По такому же принципу образовывались названия бурджан, или бурзян, усерган, уран, сынрян и т. д., т. е. целый пласт родоплеменных названий в составе башкир, именно в составе древних башкир, свидетельствует о том, что эти племенные названия получили окончательное оформление именно в Средней Азии, где-то в Приаралье, в Двуречье, в низовьях Сырдарьи»130 .
Р.М.Юсупов, исходя из индоиранской принадлежности кочевников Южного Урала эпохи раннего железа, высказал мнение об ираноязычной основе этнонима башкорт: «бачагург», где «бача» — «потомок, ребенок, дитя», а «гург» — «волк», или «бачгурд», где «бача» — «потомок», а «гурд» — «богатырь». Он же считает, что этноним «иштяк» и башкирские племена, для которых он является самоназванием, «своим происхождением восходят к одному из древнейших племен Южного Урала того времени — дахам, или дакам». «Иштяк» — тюркизированная форма названия хешдеков, или хешдаков (хешдахов), что переводится с иранского как «родственник», «потомок», «родня великих, могучих дахов, даков», где «хеш» — «родня, потомок», а «дах», «дак», «дау» — «великий»131 .
В последнее время концепция индоиранского происхождения башкир находит все большее число сторонников. Есть все основания полагать, что именно «восточно-иранский компонент стал базовым в башкирском этногенезе и, несмотря на тюркизацию и исламизацию, он до сих пор определяет этническую идентичность народа»132 .
Эта концепция подтверждается данными лингвистики. Самые ранние фарсизмы в башкирском языке восходят к ираноязычным сарматам. Установлено, что «одним из важнейших компонентов при формировании башкирского языка действительно выступал иранский субстрат наряду с угро-финским и тюркским, но в дальнейшем, вследствие неоднократного и интенсивного воздействия тюркских языков, ассимиляционных процессов с тюрками, произошла его полная тюркизация»133 .
В архиве Р.Г.Кузеева сохранились два уникальных документа. Один из них — это ксерокопия первой части книги «Историко-культурные контакты народов алтайской языковой общности (Тезисы докладов XXIX сессии постоянной международной алтаистической конференции (PIAC), Ташкент, сентябрь 1986 г.)». В статье С.Г.Агаджанова «Огузские и кимако-кипчакские племена: проблемы этнополитических и историко-культурных связей в IX—XII веках»134 Р.Г.Кузеев выделил следующую цитату: «Тесные политические связи огузов с кимаками начались уже в IX в., когда они сообща вытеснили печенегов из бассейна Сыр-Дарьи и Приаралья. Скорее всего, именно с той поры сложилась картина их смежного и чересполосного расселения на границе Европы и Азии»135. А также он сделал две приписки: 1) «Очень важно: таким образом, буржаны и другие это печенеги или тюркизированные иранцы. Они через Кавказ — попали в булгарский мир. Но с XI в. приток огузо-кипчакских групп (айле и др.), которые были общим компонентом башкир и татар»; 2) «Башкиры — печенеги. Остальные — огузо-кипчаки»136 . В статье А.Н.Карсанова «Тюрко-аланские связи»137 Р.Г.Кузеев выделил целый абзац: «Бируни (973—1048) писал о приаральских и прикаспийских аланах, что «они — род аланов и асов, и язык их теперь составлен из хорезмийского и печенежского». В «Иудейской войне» Иосифа Флавия есть известие о нападении в 72 г. аланов, живших у Танаиса и Меотийского озера, на Мидию (Персию) и Армению. В древнерусском переводе труда Флавия, сделанном, вероятно, в XI в., написано: «Язык же ясескый (так на Руси называли алан. — А.К.) ведомо есть, яко от печениженьска рода родися, живуще подле Тана и Меотскаго моря. В та же времена совещаша внити на Мидьскую землю на воевание…» Свидетельства Бируни и древнерусского переводчика говорят о близких, этнических связях между аланами и печенегами»138 . По этому поводу Р.Г.Кузеев сделал приписку: «Хорошо доказано, что башкиры — тюркизированные иранцы (может быть асы, аланы). А что такое хорезмийский язык? Аланы и печенеги были тесно связаны»139 .
Второй документ — это частичная ксерокопия № 8 журнала «Вестник Академии наук Казахской ССР» за 1987 г. Это материалы дискуссии по теме «Этногенез и этническая история казахского народа», проведенной 17 марта Отделением общественных наук. В тексте выступления К.М.Байпакова «Взаимодействие оседлого и кочевого населения как фактор развития этнических процессов»140 Р.Г.Кузеев сделал многочисленные приписки на полях и на обороте. Рассматривая кангюйскую проблему, К.М.Байпаков пишет, что в начале I тыс. н. э. на средней и нижней Сырдарье, включая Фергану и Шаш, сложилось этнополитическое объединение Кангюй, этническую основу которого составляли североиранские племена. К.М.Байпаков выделяет две волны тюркизации кангюйского населения: 1) конец III — начало IV вв.; 2) конец VI — начало VII вв. Первую волну он связывает с гуннами и другими центральноазиатскими племенами, а вторую — с тюркскими племенами Центральной Азии141 . По поводу замечания К.М.Байпакова о существовании в VII—IX вв. Кангарского объединения Кангу-Тарбан, центр которого находился на средней Сырдарье в Отрарском оазисе, хотя кангары расселялись и на нижней Сырдарье142 , Р.Г.Кузеев сделал приписку на полях: «Где-то здесь сформировались башкиры». Продолжение на обороте: «Кажется, имеется возможность более подробно разработать доприаральский и приаральский этапы происхождения башкир. Они были в волне VI—VII вв. из Центральной Азии. И они формировались в тюрко-иранской среде Сыр-Дарьи (см. литературу по Сыр-Дарье). Продолжение их истории в печенежско-иранской среде Приаралья»143 . Далее К.М.Байпаков пишет: «Кангары, как сейчас общепринято, отождествляются с печенегами. Они являлись ядром печенежской конфедерации племен, которая сложилась на основе местного ираноязычного населения и тюркоязычных племен»144 . Р.Г.Кузеев на полях сделал приписку: «Это прекрасно для этногенеза башкир»145 .
Иранский компонент в этногенезе башкир можно связать с аланами, которые неоднократно фиксируются в среднеазиатском регионе в период раннего средневековья. По данным ал-Бируни, аланы и асы локализованы в низовьях Амударьи и в Южном Приаралье. Исследователями признано участие алан в этногенезе многих среднеазиатских народов146 . Асов следует рассматривать как этническую единицу, составляющую общеаланский этнический массив147 . В свою очередь, аланский компонент ведет нас в ранний железный век. Союз сармато-аланских племен Приаралья и Прикаспия по китайским источникам известен как владение Яньцай148 . В первые века н. э. аланские племена приобрели господствующее положение в сарматском союзе племен — «владение Яньцай переименовалось в Аланья»149 .
«Корни аланов Средней Азии нужно искать в сарматизованной дахо-массагетской, сакской среде». Дион Кассий определяет аланов как массагетов; Аммиан Марцеллин характеризует их как «прежних массагетов». Птолемей помещает аланов в Приаралье и в низовьях Сырдарьи150 .
Из книги Абдулкаримова Султана «Приаральский этап формирования» Р.Г.Кузеев выписал следующую фразу: «Древние башкирские племена, как и родственные им племена печенегов, очевидно, сложились на основе смешения автохтонных сако-массагетских племен с пришлыми тюркоязычными племенами»151 . От себя на обороте Р.Г.Кузеев написал: «Башкиры были по происхождению сако-массагетскими племенами или последние сыграли большую роль в их формировании»152 .
С массагетами связываются памятники кочевников Южного Урала конца VI—V вв. до н. э., которые копируют сакские могильники низовьев Сыр-Дарьи и связаны с ними не только в плане обряда и материальной культуры, но и в краниологическом отношении. Отождествляя массагетов античных авторов с саками-тиграхауда иранских источников, локализованных в Приаралье-Прикаспии, современные уфимские археологи полагают, что «в лице упомянутых южноуральских памятников мы имеем дело с частью населения этой могущественной кочевнической группировки». Дахи, частично ассимилировав, а частично вытеснив массагетов, к началу IV в. до н. э. создали в степях по Уралу (Даику), Илеку и Ори могущественный племенной союз. Часть дахов, осев в Нижнем Поволжье, в свою очередь была ассимилирована потомками савроматов — сирматами и сарматами153 .
Говоря об аланах в Приуралье, Р.Г.Кузеев отмечал три момента: 1) археологи связывают с аланами памятники турбаслинской культуры; 2) лингвисты связывают характерную для башкирского языка фонему h с участием восточноиранского (сармато-аланского) компонента в этногенезе башкир; 3) в исследованиях по этнонимии композиции ас, асс связываются с аланами. Множество названий с включением этой композиции сохранилось в топонимии и гидронимии Волго-Уральского региона154 .
Автор раскопок Ново-Турбаслинского курганного могильника, давшего название турбаслинской культуре, Н.А.Мажитов отмечал: «По характеристике всего комплекса материала Ново-Турбаслинский могильник относится к числу типичных памятников аланских племен на территории Башкирии и Приуралья и имеет близкое сходство с памятниками аланских племен Поволжья и Северного Кавказа»155 . Мнение о сармато-аланском происхождении турбаслинской культуры получило поддержку и в работах других исследователей156 .
Ф.А.Сунгатов происхождение турбаслинского населения связывает с позднесарматскими племенами Приуралья, «входившими в состав европейских гуннов»157 . Присутствием угорских племен в составе европейских гуннов объясняется совпадение отдельных признаков погребального обряда могильников турбаслинской и саргатской культур158 . «Единство трех признаков (погребального обряда, материальной культуры, данных краниологии) с большой долей вероятности позволяет видеть в турбаслинском населении выходцев из среды кочевнических племен раннего средневековья с территории Волго-Донских степей, а точнее — потомков позднесарматского населения правобережья Белой, которые, поддавшись общему движению гуннов, в конце IV в. были увлечены ими на запад. Миновать и остаться в стороне от этого движения позднесарматские племена, в том числе и правобережья р. Белой, не могли, так как гунны, около 200 лет обитая где-то в Приуралье и, имея с ними этнокультурные связи и контакты, скорее всего, объединили их вокруг себя в военный союз»159 .
Е.П.Казаков прослеживает связь турбаслинской культуры с джетыасарской культурой Приаралья. Он полагает, что «в состав турбаслинского населения могли входить какие-то группы из племен хуни (хионитов), вар и огоров, разгромленных в 558 г. тюрками в Приаралье и вынужденных бежать на северо-запад в места летних кочевок»160 . Тем самым обнаруживаются приаральские истоки именьковской культуры, которая якобы составляла единую общность с турбаслинской161 . Однако «между именьковской и джетыасарской культурами нет абсолютно ничего общего»162 . Если принять такую гипотезу, получится, что в Приаральском регионе произошел демографический взрыв: кроме авар, ушедших на запад, была и другая часть населения, которая ушла на север и заселила регионы Среднего Поволжья и Приуралья. На самом деле, авары бежали от тюркютов, т. е. никаких условий для демографического взрыва не было. И, наконец, нижняя дата турбаслинской культуры — не VI, а V в.163 . Значит, миграция носителей турбаслинской культуры на Южный Урал была связана с какими-то другими событиями. Заключив договор с императором Феодосием в 434 г., Аттила повел свою главную орду на Кавказ. Около 440 г. ему удалось установить полный контроль над Северным Кавказом164 . Туда ушла часть аланов во время гуннского вторжения165 . Теперь какая-то часть из них, не желая терпеть господство гуннов, могла уйти на Южный Урал.
Движение авар — четвертая «великая миграция». Это был конгломерат угорских и тюркских образований, устремившихся в VI в. из Приаралья на запад166 . Авары — потомки хионитов, живших в низовьях Сырдарьи, где ими были оставлены «болотные городища», обнаруженные С.П.Толстовым. Хиониты — потомки сакского племени хиаона. Они не подчинились тюркютам и бежали от них на запад. Всего ушло 20 тыс. человек, к которым позднее присоединились еще 10 тыс. угров, разбитых тюркютами. Венгерскими исследователями зафиксировано, что 80 % аварских черепов европеоидны, а 20 % принадлежат к западносибирскому слабомонголоидному типу. Византийские историки называли аваров (обров) «вархонитами». Слово «вар» («бар») или «уар» — «река» — «было эпитетом к этнониму — хиониты; видимо, «вархониты» значило «речные хиониты» (в смысле «прибрежные, живущие по берегам реки»), действительно жившие на берегах большой реки»167 .
Р.Г.Кузеев отмечал, что часть иранских, финно-угорских и тюркских этнических групп, обитавших на территории Башкирии с древнейших времен до конца I тыс. н. э., «вошла в состав племен, положивших начало башкирскому этносу. В то же время среди изученных археологических памятников Башкирии I тыс. н. э. не удалось выделить культуру, носителей которой можно было бы считать непосредственными и прямыми предками башкир»168 .
Принципиальным противником такого мнения является Н.А.Мажитов, который первоначально связывал этноним «башкорт» с турбаслинскими племенами169 . Однако в дальнейшем он отказался от мысли о том, что «среди сложного по этническому составу населения Южного Урала V—VII вв. главенствующую роль сыграли турбаслинские племена, составившие ядро древнебашкирского этноса»170 . Н.А.Мажитов стал считать, что «кушнаренковско-караякуповским племенам принадлежала решающая роль в формировании древнебашкирского этноса на Южном Урале»171 . В последнее время он вновь вернулся к мысли о связи древних башкир с турбаслинской культурой. В предисловии ко второму изданию книги Р.Г.Кузеева «Происхождение башкирского народа» Н.А.Мажитов попытался дать собственную интерпретацию концепции этногенеза башкир. Он отмечает, что городище Уфа-II — памятник турбаслинской культуры — «возникло на рубеже IV-V вв. (может быть, даже раньше) и непрерывно существовало вплоть до XVI в.». Н.А.Мажитов полагает, что «этот город основан переселившимися из южных районов Казахстана, Средней Азии собственно башкирскими племенами с самоназванием «Башкорт». Как известно, мысль о приходе собственно башкирских племен с самоназванием «башкорт» впервые была высказана А.-З.Валиди, а затем поддержана Р.Г.Кузеевым»172 . Тем самым Н.А.Мажитов относит приход башкирских племен на Южный Урал на пять столетий раньше, чем Р.Г.Кузеев. Думается, здесь мы наблюдаем ситуацию, о которой писал А.Х.Халиков: «Сквозное рассмотрение преемственности археологических культур во взаимосвязи с этническими образованиями возможно в двух вариантах: от археологической культуры к исторически известному этносу и от исторически известного этноса к археологической культуре. В этих случаях наименее доказанным является первый вариант, к сожалению, ввиду своей кажущейся легкости часто принимаемый исследователями. Как правило, такое рассмотрение приводит к трудно доказуемому и нередко ошибочному выводу»173 .
В одном из выступлений Р.Г.Кузеев говорил: «Какие только культуры не связывает Мажитов с башкирами, подчас самые противоречивые — турбаслинскую. Датируется она VI—VII вв., но сармато-аланская… Безусловно прав Мажитов — что эти племена приняли участие, равно как и другие, но поиски прабашкир, ядра — обречены на неудачу»174 . В замечаниях к рукописи монографии Н.А.Мажитова «Южный Урал в VII—XIV веках» Р.Г.Кузеев особо выделил «мнение о том, что турбаслинские племена являются остатками сако-усуньского и сарматского населения южных степей, тюрками (или тюркизированными) по языку». «Откуда это все же видно?», — спрашивает Р.Г.Кузеев. «Хотя и вполне возможно», — замечает он при этом175. Таким образом, вполне возможно, что турбаслинские племена были тюрками по языку, но никаких фактов, из которых это было бы видно, нет.
Н.А.Мажитов и А.Н.Султанова во втором издании своей книги по древней и средневековой истории Башкортостана встали на путь прямолинейного отождествления носителей турбаслинской культуры с башкирами. Авторы утверждают: «у нас есть ряд косвенных доказательств, указывающих на то, что уже в VII в. часть населения Южного Урала носила название «башкиры». Они ссылаются на труды китайских авторов VII в., «где близко (выделено мной. — И.А.) к Южному Уралу упоминается народ ба-шу-ки-ли» («башкорт»). Этот народ принадлежал к числу народов, «плотно заселивших территорию Западного Туркестана и Нижнего Поволжья». Далее Н.А. Мажитов и А.Н.Султанова ссылаются на мнение М.И.Артамонова «о том, что башкиры упомянуты в «Армянской географии» VII в. под именем «бутки» или «бушки». В источнике бушки-башкиры названы как народ, приходящий в Северный Прикаспий на зимние пастбища с северных краев»176 . Однако «турбаслинские племена, придя в Западное Приуралье, переходили к оседлости», о чем свидетельствует возникновение следов оседлых поселений и земледелия177 . Следовательно, они жили здесь постоянно и их нельзя отождествлять с кочевыми башкирами, летние пастбища которых в то время находились где-то поблизости от Южного Урала.
На мой взгляд, оптимальное решение вопроса о соотношении турбаслинской культуры с башкирами было предложено Н.А.Мажитовым уже давно: «Прямое отношение к ранним тюркоязычным башкирам, вероятно, имеют племена турбаслинской культуры, которые своим происхождением тесно были связаны с южным кочевым миром. Но турбаслинские племена, очевидно, составили только далеко продвинувшуюся северную группу башкирских племен, основная часть которых в середине и конце I тысячелетия кочевала в южноуральских степях»178 . Очевидно, эта группа оторвалась от основной части печенежских племен и мигрировала сначала на Северный Кавказ, а затем на Южный Урал.
К VIII в. большинство турбаслинских могильников прекращают свое функционирование, а территория их распространения была занята кушнаренковско-караякуповскими племенами179 . Очевидно, под натиском угорских племен носители турбаслинской культуры отошли на юг. В таком случае расселение башкир на Южном Урале после ухода караякуповских племен на запад в IX в. можно рассматривать как вторую волну башкирской миграции на север.
В.А.Иванов считает, что место и роль «турбаслинцев» в этнокультурной истории Приуралья определяется двумя факторами: узкой локализацией памятников турбаслинской культуры на небольшом «пятачке» северной периферии приуральской лесостепи по левобережью среднего течения р. Белой и отсутствием турбаслинского следа в расогенетических процессах на Южном Урале в последующее время. «То есть, приход и пребывание носителей турбаслинской культуры в Южном Приуралье — кратковременный эпизод, не оставивший сколько-нибудь осязаемых и фиксируемых последствий в этнокультурной истории региона»180 . Отмечая, что «историческая судьба «турбаслинцев» остается загадкой»181 , В.А.Иванов ссылается на высказанное Г.Н.Гарустовичем «предположение о том, что «турбаслинцы» были вытеснены уграми-«кушнаренковцами» в горы Южного Урала, где они и стали этническим ядром башкир-бурзян, в этнографической культуре которых отчетливо прослеживаются индоиранские компоненты. Основанием для подобного предположения явились отдельные находки сосудов турбаслинского типа в некоторых пещерах современного Бурзянского района Республики Башкортостан»182 . Плоскодонные сосуды XIII—XIV вв. предгорной зоны Южного Урала, несущие на себе явные пережиточные традиции турбаслинской керамики, встречаются на памятниках по обеим сторонам Урала и отнесены к так называемому «селеукскому типу». Памятники этого типа еще слабо изучены. Предполагается, что они оставлены бурзянами183 . Такому предположению не противоречит мнение о происхождении бурзян от приазовских болгар, именуемых бурджанами184 . Р.Г.Кузеев считал, что бурзяне — болгарское по происхождению племя185 . При этом «бурджаны и болгары были разными, хотя и родственными этническими образованиями»186 . Бурджаны еще оставались на Сырдарье, в то время как болгары ушли из Азии в Европу187 . Можно предположить, что бурджанами называлась какая-то часть болгар, оторвавшаяся от их основного массива, либо отставшая, либо, наоборот, опередившая их на пути движения в Европу.
Носители кушнаренковской и караякуповской культур, в отличие от носителей турбаслинской культуры, пришли в Приуралье не с запада, а с востока. Кушнаренковские и караякуповские памятники относятся к числу наиболее ярких примеров проникновения зауральского населения в лесостепь Приуралья, которое происходило по «трансуральской магистрали» — единственному крупному во всем уральском регионе миграционному коридору, выходившему с верховьев р. Миасс через юг Месягутовской лесостепи в устье р. Сим188 . В отзыве на научный доклад Е.П.Казакова Р.Г.Кузеев писал: «В низовьях Сыр-Дарьи археологи Института этнологии и этнической антропологии РАН обнаружили культурные комплексы близкие или аналогичные кушнаренковским. Все это может означать, что носители кушнаренковской культуры — угры по происхождению — могли в середине и последних столетиях I тыс. н. э. достигать южных широт и пережить процессы глубокого (угро-иранского или угро-тюркского) взаимодействия»189 . Обитание угров в Приаралье — исторический факт, но какое отношение эти угры могли иметь к носителям кушнаренковской культуры? Возможно, Р.Г.Кузеев предполагал, что носители кушнаренковской культуры, как и впоследствии башкиры, на зиму откочевывали в Приаралье. Однако процессы угро-иранского и угро-тюркского взаимодействия начались еще в Западной Сибири, а впоследствии получили продолжение в Восточной Европе.
Р.Г.Кузеев отмечал, что «можно считать доказанным западносибирско-угорское происхождение кушнаренковских племен, хотя в кушнаренковских могильниках обнаруживаются и некоторые (видимо, привнесенные) черты и южного происхождения»190 . Мнение Р.Г.Кузеева об этнической принадлежности кушнаренковской культуры совпадает с мнением многих археологов. Так, В.А.Могильников отмечает, что в ходе «контактов с югом кушнаренковцы восприняли некоторые тюркские элементы, но сохранили в целом свою этническую и культурную самобытность. К тюркским элементам у них могут быть отнесены отмеченные Н.А.Мажитовым широкое распространение поясов с наборными бляхами и, с некоторыми оговорками, захоронение вместе с погребенным головы и конечностей коня, спорадически встречаемые также у угров и самодийцев Западной Сибири в эпоху раннего средневековья»191 .
Обратим внимание на то, что при характеристике культуры угров на Южном Урале Р.Г.Кузеев постоянно употребляет термин «кушнаренковская культура». С.М.Васюткин отмечает, что памятники с керамикой кушнаренковского и караякуповского типов исследователями объединяются либо в две отдельные археологические культуры под названиями кушнаренковской и караякуповской, либо в одну культуру под названием кушнаренковской или караякуповской. С.М.Васюткин выступает «за объединение всех памятников Нижнего Прикамья и Южного Приуралья, среди керамических материалов которых численно преобладают сосуды кушнаренковского и караякуповского типов, в одну культуру под названием кушнаренковской»192 . Позиция Р.Г.Кузеева в данном случае близка к точке зрения С.М.Васюткина.
Однако дальнейшее изучение кушнаренковской и караякуповской культур показало, что их следует рассматривать как две культуры, близкие во времени и пространстве, но отнюдь не тождественные. Их происхождение связано с двумя волнами миграций угорского населения на Южный Урал — кушнаренковской в конце VI — начале VII вв. и караякуповской в середине VIII в. Не совпадают и ареалы распространения кушнаренковской и караякуповской глиняной посуды. Основная масса памятников кушнаренковской культуры сосредоточена в низовьях Белой и Камы, тогда как караякуповские памятники локализуются преимущественно в предгорных и горно-лесных районах Южного Урала и в Зауралье. В то же время не подлежит сомнению факт этногенетического родства носителей кушнаренковской и караякуповской культур193 .
Рассуждения Р.Г.Кузеева о формировании мадьярского союза в соседстве с булгарами интересны, но не бесспорны. Изучение тех слов языка мадьяр, которые происходят из тюркских языков, показало, что три четверти этих заимствований сходны по своим фонетическим параметрам со словами чувашского языка, который обладает фонетическими особенностями, выделяющими его из массы тюркских языков. «Тюркские заимствования явились результатом контактов с различными тюркскими народами, но преобладающими в массе этих заимствований являются слова, взятые языком мадьяр из языка болгар-тюрок (протоболгар, праболгар)». По мнению В.П.Шушарина, контакты мадьяр с болгарами-тюрками происходили в VI—VII вв. в Приазовье. Тюркские слова венгерского языка были заимствованы, «главным образом, от болгар-тюрок, в том числе и от той их части, потомки которой ушли на Дунай»194 .
Данные археологии позволяют предполагать, что отношения волго-камских булгар с приуральскими уграми складывались отнюдь не безмятежно, так как все известные караякуповские (по Р.Г.Кузееву — кушнаренковские) городища были вынесены на западную окраину территорий этих племен, в сторону Волжской Булгарии, а все наиболее крупные из изученных караякуповских могильников скрыты в предгорных и горно-лесных районах Южного Урала. Погребения Больше-Тиганского могильника конца IX — начала Х в. принадлежат мадьярам, которые остались жить на восточных окраинах Волжской Булгарии и вошли в этнический состав булгар, в то время как основная масса мадьяр ушла на запад195 . Поэтому вряд ли древнетюркские слова в венгерском языке были заимствованы именно от поселившихся в Среднем Поволжье булгар.
И.Фодор считает, что приуральские венгры — носители памятников кушнаренковско-караякуповского типа — на юге соседствовали с населением, которое оставило в Самарском Поволжье памятники новинковского типа VI—VIII вв. Носители этих памятников были первыми тюркоязычными соседями приуральских венгров. Таким образом, «первые болгаро-тюркские языковые контакты венгров начинались именно здесь во второй половине VI века, а не в конце VIII века в Волго-Камском районе»196 . На мой взгляд, болгаро-тюркские языковые контакты венгров имеют более убедительное объяснение в свете приводимых автором сведений венгерской хроники о «весьма благородных людях» по имени Билла и Бакш, которые во время правления князя Такшоня (955—972) пришли с территории Булгара вместе с большим числом мусульман и поселились на территории Венгрии, на подаренных им князем землях197 . Таким образом, проблема венгерской прародины отнюдь не сводится к поиску тех мест, где мадьяры могли иметь языковые контакты с тюрко-болгарами. Гипотетически такие контакты можно допустить в любом месте проживания венгров от Западной Сибири до Карпатской котловины. Гораздо более важное значение приобретают данные письменных источников и археологии.
В книге «Происхождение башкирского народа» Р.Г.Кузеев, основываясь на данных письменных источников и археологии, решительно отвергал гипотезу о проживании венгров в V—VIII вв. на Северном Кавказе и в Причерноморье198 . «Древние венгры жили на левобережье Волги, в долинах рек Б.Черемшан, Кундурча, Сок, Кинель, в непосредственном соседстве от волжских булгар»199 . М.И.Артамоновым установлено, что «никаких сведений о мадьярах-венграх в Причерноморье ранее IX в. нет»200 . Гипотеза «кубанской прародины» венгров подверглась критике и в зарубежной историографии201 . Как ни странно, точка зрения о пребывании венгров-мадьяр в V—IX вв. в ареале Северного Кавказа и Северного Причерноморья нашла отражение в академической «Истории Венгрии»202 . А.Рона-Таш признает, что протомадьяры жили в регионе между Уральскими горами и Камой, но считает, что уже в конце VI в. они переселились в Кубано-Меотский регион203 . Однако такое предположение по-существу ни на чем не основано: «Письменные источники не содержат каких-либо сведений о массовом продвижении венгров на запад от Волги ранее второй пол. IX в.». Гипотетически с венграми VII в. можно связать некоторые очень малочисленные погребальные памятники в междуречье Дона, Кубани и Волги, однако особых оснований для этого нет, «так как по обряду они существенно отличаются от ранневенгерских»204 . Н.А.Мажитов и А.Н.Султанова разделяют мнение о пребывании мадьяр на Кавказе с VI в. и делают вывод, что «южный Урал должен быть исключен из числа возможных регионов пребывания мадьяр VI—IX вв.»205 . В то же время они признают: «Следы пребывания венгерских племен в степях Восточной Европы VI—IX вв. и более ранних веков остаются пока не выявленными…»206 , что ставит сделанный ими же вывод под сомнение.
В книге «Народы Среднего Поволжья и Южного Урала» Р.Г.Кузеев высказался уже не столь категорично: «Если принять во внимание обширную территорию распространения кушнаренковских памятников (которые, кроме Зауралья, встречаются в Западной Сибири и в Центральном Казахстане), а также датировку некоторых кушнаренковских памятников более поздним, чем венгерские древности, временем, присутствие в кушнаренковских культурных комплексах верхнекамской керамики и т. д., возможность идентификации кушнаренковского населения с ранними венграми снижается. Однако, учитывая угорскую (южно-западносибирскую) основу кушнаренковской культуры и сопоставимые параллели в погребальном обряде с памятниками «эпохи завоевания родины» на территории Паннонии, можно предположить, что близкие и соседствующие с волжскими булгарами кушнаренковцы на территории Закамья были угорскими этническими группами, включавшими, возможно, часть мадьярских племен, оторвавшуюся от основного массива племенного союза или представляющую его северную периферию». Возможно, придется вновь вернуться к обсуждению идеи «о северокавказской прародине угров-мадьяр, где они могли длительное время взаимодействовать и с болгарами, и с древними башкирами»207 . В данном случае мнение Р.Г.Кузеева принципиально не расходится с мнением Н.А.Мажитова, который считает, что никаких признаков культуры венгров на Южном Урале конца I тыс. н. э. нет, «хотя участие какой-то части населения края в формировании мадьярского племенного союза вполне вероятно»208 .
Что касается точки зрения Р.Г.Кузеева о локализации Великой Венгрии в непосредственном соседстве с Волжской Булгарией, то она археологически не подтверждена. С.М.Васюткин отмечает, что в бассейнах рек Самара, Кинель, Сок, Кундурча «неизвестны могильники конца VIII—IX в., которые можно было бы сравнить с венгерскими на Дунае. Видимо, венгры в это время занимали поволжские степи южнее указанной территории». «Именно южнее Самарской Луки намечается небольшая группа подкурганных погребений конца VII—IX в., которые, возможно, являются древневенгерскими. Самыми северными из этой группы погребений являются два погребения в окрестностях г. Самары, которые отличаются от одновременных болгарских и печенежско-торческих»209 . Кушнаренковских памятников там нет210 . По мнению С.М.Васюткина, наиболее обоснованной является точка зрения В.Ф.Генинга о самодийской принадлежности кушнаренковцев211 . Однако самодийская принадлежность памятников кушнаренковского и караякуповского типов маловероятна из-за отсутствия самодийцев в исходных компонентах. Население лесостепной и лесной зоны Западной Сибири с традициями кушнаренковско-караякуповской орнаментации керамики являлось угорским212 .
С вопросом о локализации мадьяр в Волго-Уральском регионе непосредственно связан вопрос о происхождении мишарей. Р.Г.Кузеев подчеркивал, что «этнически к одному из древних угорских племен мадьярского союза восходят своим происхождением мишари, этноним которых также имеет угорско-мадьярскую основу»213 . Й.Переньи рассматривал татар-мишарей как частичных потомков волжских венгров, ассимилированных кыпчаками или татарами. «Они (мишари. — И.А.) сохранили до наших дней их (венгров. — И.А.) название, некоторые антропологические признаки и даже влияние их языка»214 . В пользу этого вывода также свидетельствует наличие в ареале формирования мишарей мадьярской топонимики.
А.Ф.Можаровский указывал на следы пребывания маджар в названиях урочищ Маджар, Можар, Мажар в Уфимской, Казанской, Нижегородской, Рязанской, Тамбовской и Полтавской губерниях. Такие же географические названия имелись в Пензенской и Томской губерниях215 .
По данным Э.Мольнара, «на территории бывших казанской, симбирской, пензенской, тамбовской, саратовской, нижегородской и рязанской губерний можно встретить большое число наименований местностей, — в большинстве случаев в форме «можар», — связанных с названием венгерского народа (мадьяр)». По мнению исследователя, в этих наименованиях местностей следует видеть память венгров, перешедших Волгу и остановившихся в лесостепи между Волгой и Доном «в тот период, когда нажим печенегов толкнул большинство венгерских племен на запад»216 .
На карте, приложенной к статье Б.А.Васильева, видно, что районы распространения топонимов «мажар» и «буртас» в значительной мере совпадают как между собой, так и с районами современного проживания татар-мишарей217 .
На территории проживания всех «ц-окающих» групп мишарей (сергачской, буинской, керенской) имеются населенные пункты с названием «Мочалы». Этот топоним этимологически восходит к этнониму «мочар» (от «мочар-лы»). Р.Г.Мухамедова отмечает, что «исторические термины буртас, мочар как будто бы ведут нас к «ц-окающей» (прежде всего сергачской) группе мишарей»218 .
П.Н.Черменский выделил ряд гидронимов угорского происхождения, «ареал которых локализуется в южных и юго-западных частях Пензенской области, в бассейнах верхних течений рек Выши, Вороны и Мокши», а также в Мещере. Эти названия, несвойственные мордовскому языку, по предположению исследователя, принадлежат буртасам, в которых он видит угорскую или мадьярскую народность219 . М.С.Полубояров вновь обратил внимание на группу гидронимов на территории Пензенской области, не этимологизируемых на материале современных волжских языков, но имеющих аналогии в венгерском. Факт обнаружения «венгерского» термина на Суре и Мокше автор объясняет тем, что этническая история буртасов была «неразрывно связана с этнической историей предков мадьяр». Интересно, что ареал распространения этих названий «совпадает, за небольшим исключением, с местами расположения городищ и селищ с коричнево-красной гончарной керамикой», связываемых с буртасами220 .
Таким образом, изучение этнической истории мадьяр требует специального рассмотрения вопроса о буртасах. В современной науке можно выделить три основные версии об этнической природе буртасов, не считая, разумеется, версию, отождествляющую их с финским народом — мордвой, несостоятельность которой давно доказана221 .
Г.Е.Афанасьев локализует страну буртасов в границах лесостепного (аланского) варианта салтово-маяцкой культуры, т. е. в бассейне Среднего Дона222 . Исследователь указывает на «возможные варианты перевода этнонима «буртас» сложносоставным словом «бурт/фурт-ас», означающим название аланских племен Северного Кавказа — асов, которые в середине VIII в. мигрировали в лесостепную зону бассейна Среднего Дона»223 . Однако в начале Х в, когда лесостепные памятники салтово-маяцкой культуры прекратили существование, «какая-то часть буртасов продвинулась на территорию мордвы и мещеры на Средней Волге, где их упоминают источники вплоть до XVII в.»224 Версия Г.Е.Афанасьева о локализации буртасов вне бассейна Волги была подвергнута обстоятельной и обоснованной критике А.А.Тортикой, который, в то же время, не отрицает тесную связь буртасов с алано-иранским этнокультурным миром225 .
Б.А.Васильев отмечает, что этноним «мещера» в русской письменности впервые появляется в середине XIV в. «и только с XV—XVI вв. получает широкое распространение как в тексте летописей, так и в актовых документах». Этот этноним, от которого происходит топоним Мещерская земля или Мещера, «имеет в своей основе самоназвание татар-мишарей («мяшар»)». Мишарей автор отождествляет не только с мещеряками или мещерянами, но и с мижерами или можерянами (мажарами — мачарами), известными по документам XV—XVI вв., предполагая генетическую связь последних с мадьярами. В этих мажарах он видит особую территориальную группу мадьярского племенного союза, которую арабы называли буртасами. Получается, «что буртасы и мадьяры были в далеком прошлом этнически весьма близки друг к другу»226 . При этом Б.А.Васильев не объясняет, почему этноним «буртас» использовался не только в арабских, но и в русских источниках, и с чем было связано возрождение подлинного имени мажаров после XIV в. Аналогичным образом П.Н.Черменский считает, что буртасы были одним из мадьярских племен, которое «не пошло за родичами и осталось на правом берегу Волги»227 . М.С.Полубояров буртасов рассматривает как ветвь мадьярского племени228 . А.В.Расторопов разделяет мнение «о соотнесении буртасов восточных географов с южноугорской группой, близкородственной тем уграм-мадьярам, которые ушли в Паннонию в конце IX в.»229
Однако письменные источники ничего не сообщают о родстве мадьяр и буртасов. Напротив, «описание как мадьяр, так и буртас вполне очевидно свидетельствует о совершенно разных народах»230 . Очевидно, указания ал-Истахри и Ибн Хаукала о том, что у буртасов другой язык в отличие от булгар и хазар, вряд ли достаточно для того, чтобы считать язык буртасов «не тюркским, а угорским»231 . Ведь «ни один восточный автор не осмелился написать, что язык буртас подобен мадьярскому»232.
Е.В. Круглов выделяет авиловскую группу погребальных памятников, «привязанных к руслам рек Волги, Иловли, Иргиза и т. д.». Группа датируется концом VII — началом IX вв. Авиловским очень близки памятники II и III групп. «Можно предположить, что эти три группы памятников были оставлены в разные исторические эпохи населением общего происхождения. Действительно, памятники II группы связаны с гуннским наследием, III группа — с эпохой раннетюркских каганатов, а авиловская группа — с эпохой Хазарского каганата». Отмечается, что авиловские захоронения имеют аналогии в кушнаренковско-караякуповских памятниках Приуралья и Прикамья, «а также, причем главным образом, в венгерских могильниках (IX — нач. Х вв.) Подунавья». По мнению Е.В.Круглова, «авиловские памятники предположительно могут быть интерпретированы как угорские (протодревневенгерские)»233 . Какое же тогда место в этногенезе венгров имели кушнаренковско-караякуповские памятники? Е.В.Круглов не ставит такого вопроса, ограничиваясь лишь констатацией их сходства с памятниками выделяемой им авиловской группы.
А.В.Расторопов обращает внимание на то, что расположение авиловской группы памятников «севернее Волго-Донского сближения и южнее Самарской излучины Волги, то есть на той территории, где предположительно локализуются письменные буртасы ранних арабо-персидских авторов, — факт примечательный». По мнению исследователя, «под буртасами эпохи существования Хазарского каганата скорее всего следует понимать угорское население», но не мадьяр, которые вышли из его политической структуры не позднее первой трети IX в. Тем не менее, буртасы были «этнически близки мадьярам-венграм», «возможно, входя в их политический союз примерно до 30-х гг. IX в. (гражданской войны в Хазарии)»234 . Венгры, по мнению А.В.Расторопова, в то время пребывали в Волго-Донском междуречье, севернее г. Волгограда до ширины г. Пензы, где и находятся памятники авиловского типа, связь которых с памятниками караякуповского типа игнорируется235 .
Гипотеза о связи буртасов с носителями авиловского типа памятников опирается на сведения ал-Истахри и Ибн Хаукала (Х в.) о том, что буртасы граничат с хазарами, «и они (буртасы. — И.А.) — народ, расстилающийся по долине Итиля»236 . Б.А.Рыбаков по данным поволжских маршрутов IX—X вв. локализует землю буртасов вверх по Волге от района современной Дубовки (выше Волгограда) до района Увека или устья реки Мечетки237 . Точно так же буртасы локализованы на карте ал-Идриси (XII в.)238 . Однако памятники авиловского типа остаются слабо исследованными239 . Они не дают материала для каких-либо надежных этногенетических построений. К тому же эти памятники не соотносятся с буртасами хронологически. Неизвестно, какие памятники пришли им на смену в IX в., когда буртасы якобы вышли из мадьярского союза.
А.Х.Халиков связывал с буртасами «выявленные в пензенском крае памятники типа Армиевского курганно-грунтового могильника», датируемого IX—X вв. Древнебулгарская и древневенгерская принадлежность могильника исключается. По предположению исследователя, «истоки погребального обряда, материальной культуры, а, следовательно, и этноса племен, оставивших памятники типа Армиевского КГМ, т. е. буртасов, уходят корнями в Приаралье и ближайшие районы западной части Средней Азии, Южного Приуралья», населенные гузами. Это в свою очередь «позволяет предполагать, что до рубежа VIII—IX вв. буртасы, очевидно, обитали где-то между Южным Уралом и Аральским морем, скорее всего в бассейне рек Урала и Эмбы». И на старых, и на новых местах обитания буртасов их соседями были венгры-мадьяры, что подразумевает существование между ними «достаточно длительных контактов». В Армиевском могильнике следы воздействия погребального обряда мадьяр «проявляются в наличии остатков серебряных наглазников от погребальных масок». По мнению А.Х.Халикова, эти контакты были настолько тесными и длительными, «что имя мадьяр нередко, очевидно, переходило на буртас»240 . Но могла ли передача этнонима произойти без этнического смешения? Очевидно, только контактами дело не ограничилось. Погребальные маски относятся к сфере духовной культуры и поэтому их нельзя считать простым заимствованием. Напрашивается вывод о том, что в составе буртасов находилась какая-то часть мадьяр.
Гипотеза о связи буртасов с гузами опирается не только на археологические параллели, но и на письменные источники. По утверждению таких источников IX—X вв., как Ибн Русте, Гардизи, «Худуд ал-алам», Бакри, вера буртасов походит на веру гузов241 . Поскольку речь идет о духовной культуре, это сходство нельзя объяснить простым заимствованием. Очевидно, оно объясняется этногенетическим родством. А у Марвази имеется прямое указание на то, что буртасы являются одним из племен гузов242 . А.Х.Халиков неслучайно полагал, «что буртасы по языку были близки к огузоязычным тюркам»243 . Именно в мишарском диалекте имеется «наибольшее число черт огузского типа» по сравнению с другими татарскими диалектами244 . Если гипотеза А.Х.Халикова верна, то о буртасах, также как и о древнебашкирских племенах, можно сказать, что их история до прихода в Волго-Уральский регион «протекала в тесном контакте и при этническом смешении с тюркскими, сако-массагетскими, сармато-аланскими и угорскими племенами Приаралья и присырдарьинских степей»245 .
Д.М.Исхаков и И.Л.Измайлов видят в буртасах «тюрко-угорскую группу, испытавшую заметное влияние булгарского этноса и культуры»246 . Однако аланскую гипотезу буртасской проблемы тоже нельзя игнорировать. Она тоже по-своему убедительна и от нее нельзя просто отмахнуться, как пытался поступить А.Х.Халиков247 . По мнению Р.Г.Кузеева, «начальная история буртасов связана с аланской ираноязычной этнолингвистической общностью». Вместе с тем исследователь исходил из положения «о многоязычности буртасской общности». «Кроме собственно буртасо-алан, тюркизированных под печенежско-огузским воздействием, в буртасском этническом сообществе присутствовали угры, в том числе угры-мадьяры, оставшиеся после ухода их соплеменников на запад»248 . Аналогичным образом Г.Н.Белорыбкин считает, что «какая-то часть мадьяр все же входила в состав буртас»249 . Однако считать буртасов в целом частью мадьяр недопустимо. Такое мнение не подтверждается ни письменными, ни археологическими источниками. Сложность процесса формирования буртасов послужила причиной возникновения различных гипотез об их происхождении, где определяющая роль отводится только какому-либо одному из участвовавших в этом процессе компонентов. Очевидно, все три гипотезы об этнической природе буртасов — аланская, мадьярская и огузская — имеют право на существование, но ни одна из них не является исчерпывающей. Поэтому плодотворной представляется попытка Р.Г.Кузеева объединить все эти гипотезы.
В лекциях Р.Г.Кузеев поставил вопрос: верно ли искать прародину венгров-мадьяр в одном месте, в Башкирии? Венгерские ученые с этим не согласны.
«Гипотеза: было несколько очагов концентрации. Перед уходом на запад — это был, видимо, Северный Кавказ — Предкавказье и Среднее Поволжье — Приуралье — обширный взаимосвязанный регион»250 .
В этом отношении позиция Р.Г.Кузеева очень сходна с позицией венгерского археолога И.Фодора, который считает, что на территории Восточной Европы можно найти только отдельные элементы венгерской культуры, окончательно сложившейся в Карпатской котловине в Х в. «И таких элементов там немало. На территории салтовской культуры мы находим истоки древневенгерского искусства Х в. и самые близкие аналогии древневенгерским поселениям; аналогии в погребальном обряде ведут нас далее на восток, к памятникам кушнаренковского типа Среднего Поволжья и Приуралья. Часть венгров, проживавших здесь с VI в., в середине VIII в. под натиском волжских болгар были вынуждены покинуть эту территорию и переселиться в Подонье и северопонтийские степные и лесостепные края»251 . Таким образом, имеется «достаточно оснований видеть в носителях кушнаренковско-караякуповской культуры этнический компонент, сыгравший существенную роль в формировании этнокультурного облика венгров периода обретения родины на Дунае»252 .
Несогласие некоторых венгерских ученых с версией локализации мадьярской прародины на территории современной Башкирии, о чем говорит Р.Г.Кузеев, скорее всего, объясняется недостаточным знанием археологии Волго-Уральского региона. Еще не оценено по достоинству предложение российских археологов рассматривать караякуповскую культуру «в качестве если не возможной предшественницы венгерской, то, по крайней мере, основополагающей компоненты последней»253 .
К числу тех венгерских ученых, которых имел в виду Р.Г.Кузеев, относится А.Барта, который считает, что в степях между Доном и нижним Дунаем венгры оставались с V по IX в.254 . «Я даже не старался связать какую-либо отдельную группу или группы салтово-маяцкой культуры с древними венграми. — Пишет А.Барта. — Однако, с другой стороны, представляется вполне возможным подкрепить доказательствами тот факт, что археологические остатки VIII—IX вв. в степных районах соответствуют аграрному словарю болгаро-тюркской и аланской этимологии в венгерском языке и на этом основании отнести венгерские племена к салтово-маяцкому культурному комплексу»255 . Такие отвлеченные соображения, конечно, не могут способствовать решению вопроса о связи венгров с салтово-маяцкой культурой, оставленной болгарами и аланами, с которыми венгры, несомненно, имели контакты, однако проблема места и времени этих контактов остается открытой. Венгров, найденных Юлианом, А.Барта рассматривает как часть венгров, которая «откололась от венгерских племен в ходе миграции». Основная часть венгров, по его представлению, жила «возле Хазарского каганата и восточных славянских племен»256 .
Свою мысль А.Барта пояснил достаточно четко: «Хорошо известно, что этносы в ходе переселений дробились. Это происходило и с древними уграми-мадьярами. Их сородичи, найденные монахом Юлианом где-то на Среднем Поволжье, были потомками отколовшихся от основного нуклеуса. Этот нуклеус, возможно, в V—VI вв. переселился в южную степь»257 . Получается следующая картина: «Предки древних венгров, переселившихся в Паннонию, т.е. нуклеус угров-мадьяр, жили в южной степи с V—VI вв. до конца IX в. Сородичи венгров, найденные в XIII в. в районе Волжской Болгарии, являлись потомками угров-мадьяр, оторвавшихся от нуклеуса»258 . Такой способ решения проблемы полностью игнорирует данные, как письменных источников, так и археологии.
А.Рона-Таш объясняет присутствие мадьяр в районе Средней Волги в XIII в. их миграцией на север с волжскими булгарами. Некоторые из мадьяр, живших с булгарами на юге, присоединились к булгарам, двигавшимся на север259 .
П.Вереш пишет, что «первые основные земледельческие термины венгров: плуг, серп, пшеница, ячмень, жатва, стог и т. п. заимствованы из языка тюркских народов Хазарского каганата между 750—896 гг. н. э. Этот важный процесс происходил на южной части территории салтово-маяцкой археологической культуры, которая отражает процесс оседания разных по этническому составу кочевых и полукочевых народов и их хозяйственную деятельность, в том числе и пашенное земледелие, садоводство, виноградарство»260 . По мнению цитируемого автора, в эпоху Великого переселения народов венгры «переселились из западноказахстанских полупустынь в Европу, в степи Кубани и Причерноморья. Закономерно, что здесь специализированная скотоводческая экономика пришлых венгерских племен изменилась, прежде всего, под влиянием тюркских групп, имевших древнеболгарский язык»261 . Оказывается, все дело в древнеболгарских заимствованиях в венгерском языке, которые могли иметь место в пределах гораздо более широких пространственно-временных рамок, нежели очерченных исследователем. Очень хочется не только проследить переход предков венгров к оседлости, но и доказать наличие у них пашенного земледелия, садоводства и виноградарства, хотя никаких сведений на этот счет нет.
Таким образом, некоторые венгерские исследователи пытаются связать предков венгров с носителями салтово-маяцкой культуры, руководствуясь при этом не конкретными фактами, а, скорее, отвлеченными соображениями. Конечно, салтово-маяцкая культура достигла более высокого уровня социально-экономического развития по сравнению с культурами Южного Урала, которых эти исследователи вообще не хотят знать. Понять такую позицию можно, но согласиться с ней трудно. В то же время вполне вероятно, что венгры, двигаясь на запад, включили в свой состав часть близкого к ним в этнокультурном отношении населения восточноевропейских степей. Р.Г.Кузеев, высказавший предположение о двух очагах концентрации венгров перед уходом на запад, тем самым хотел совместить взгляды отечественных и зарубежных ученых. Возможно, такой прием ему просто понадобился для установления контактов с венгерскими учеными.
С.А.Плетнева, опираясь на сообщение армянского историка и писателя VII в. Анания Ширакаци, который в числе кочевых орд, вошедших в состав Великой Болгарии, называет Купи-Булгар, Дучи-Булкар, Огхондор-Болкар-пришельцы, Чдар-Болкар, отмечает, что «орду Огхондор, видимо, мы можем считать не чисто болгарской, а смешанной болгаро-венгерской (болгаро-угорской), или даже чисто угорской». Согласно Повести временных лет, «угры белые» пришли вместе с болгарами в Подунавье в середине VII в. В 898 г. к Киеву подходили «угры черные». Таким образом, «летописец хорошо знает, что угры VII и IX вв. являются разными племенами (ордами) одного народа»262 . К уграм «могли принадлежать все известные в источниках племена с окончанием имен на «гуры», в том числе и давно трактуемые учеными как болгарские оногуры и кутригуры. Это были те самые «угры белые», которые участвовали в войнах с Ираклием (VII в.) и которых хорошо знает и отличает от следующей угорской волны русский летописец. Новых угров летописец именовал «черными». Именно они, потеряв свои кочевья в приуральских степях в IX—X вв., начали проникать в восточноевропейские степи»263 . Прекращение существования саргатской культуры во II—IV вв. н. э. связывается с миграцией значительной части ее населения на запад в составе гуннской орды. «Кроме того, небольшая часть саргатского, протомадьярского этноса осталась проживать в местах своего прежнего обитания, преимущественно на севере лесостепи, где в последующее время смешивается с продвигавшимися в лесостепь группами таежного населения, принесшего керамику с гребенчато-фигурно-штамповой орнаментацией. Смешение лесного и лесостепного этносов в лесостепи положило начало формированию протокушнаренковского этноса, мигрировавшего в Южное Приуралье в последней трети VI в.»264 Таким образом, было две волны угорской миграции в восточноевропейские степи: первая была связана с носителями саргатской, а вторая — кушнаренковской (караякуповской) культуры.
В венгерской науке в 60—90-х годах ХХ в. сформировалась теория «двойного обретения родины». «Суть теории заключается в том, что «обретение родины» Арпадом в конце IX в. было вторым «обретением» родины мадьярами, а первое «обретение родины» произошло в VII в. В 896 г. войска Арпада нашли уже мадьяр в Карпатской котловине». По мнению Г.Дьени, в 677 г. в Карпатский бассейн переселились не мадьяры, а оногуры, от которых, как известно, происходит название венгров265 . Сведения письменных источников «позволяют локализовать оногуров в Северном Причерноморье приблизительно с 463 г. по 733—746 гг.». Можно предположить, что «оногуры являлись частью союза тюрок-болгар, пришедшего в 680 г. во главе с Аспарухом, сыном Коврата (ум. 642 г.) на территорию современной Болгарии»266 . Возможно, оногуро-сабиры еще на Иртыше «вступили в первые контакты с уграми и включили часть угров в свой племенной союз». Именно эта часть угров и «легла в основу венгерского этноса». В союзе с оногурскими и сабирскими племенами предки венгров пришли в Восточную Европу. В оногуро-булгарский союз племен венгры входили «вплоть до переселения мадьяр Арпада в 896 г. в Паннонию»267 .
В средневековой археологии Южного Урала можно выделить два периода, обозначенные понятиями «раннее средневековье» и «позднее средневековье». Первый период охватывает время с V по IX в. н. э. и связан с существованием в регионе бахмутинской, турбаслинской, кушнаренковской и караякуповской археологических культур. Второй период наступает с исчезновением этих культур, что, возможно, связано с уходом их носителей с Южного Урала и его заселением новыми волнами пришельцев: печенегов, огузов, кыпчаков и монголов в степной полосе, носителей памятников постпетрогромского (мрясимовского) и чияликского типа в лесостепной полосе. Хронологические рамки второго периода устанавливаются с конца IX вплоть до конца XIV в., так как более поздние памятники археологами обычно не изучаются. Таким образом, в средневековой археологии Южного Урала выделяются два периода, смена которых сопровождалась сменой не только археологических культур, но и обитавшего в данном регионе населения. Надо отметить, что в археологии до сих пор не прослежена связь между этими двумя периодами, что не позволяет говорить о наличии, равно как и об отсутствии, преемственности между раннесредневековым и позднесредневековым населением Южного Урала. Это обстоятельство сильно затрудняет изучение этнических процессов эпохи средневековья, в частности проблемы этногенеза башкир.
Р.Г.Кузеев отмечал, что для периода VIII—X вв. характерно «продолжение в западной и северо-западной Башкирии некоторых этнокультурных традиций предшествующего периода, хотя одновременно отмечается начиная с VII—VIII вв. исчезновение или существенное уменьшение числа памятников бахмутинской, мазунинской, турбаслинской, кушнаренковской культур; исчезновение упомянутых культур или существенное сокращение зоны их функционирования пока удовлетворительного объяснения в трудах археологов не нашли»268 . В данном случае Р.Г.Кузеев опирался на вывод Н.А.Мажитова о том, что «ни один известный памятник бахмутинской культуры на всей территории своего распространения не может быть датирован позже рубежа VII—VIII вв.» Уход бахмутинцев с территории северо-западной Башкирии Н.А.Мажитов вслед за А.В.Шмидтом связывал с появлением мадьярских племен в заволжских степях269 . Мнение Н.А.Мажитова о том, что «бахмутинская культура сложилась как культура угорских племен, которые приняли активное участие в формировании мадьярского союза»270 , Р.Г.Кузеев решительно отверг на том основании, что «этому противоречит характеристика мадьяр как кочевников», а бахмутинские племена были лесными271 . Н.А.Мажитов полностью согласился с таким замечанием272 . Антропологические данные также не подтверждают связь бахмутинских племен с венграми273 . Н.А.Мажитов совершенно верно отмечал, что обитание древне-мадьярских племен в предгорьях Южного Урала является историческим фактом274 . Однако носители бахмутинской культуры в предгорьях Южного Урала не обитали. Да и не были они уграми. Бахмутинцы в VI—VII вв. перешли на правобережье р. Камы, где попали в родственную среду древнеудмуртских племен275 .
Примерно в середине 1970-х годов во взглядах Н.А.Мажитова произошел коренной перелом. Он существенно пересмотрел свое отношение к хронологии археологического материала, омолодив возраст опорных памятников276 . В результате был сделан вывод о том, что племена Южного Урала VII—X вв. «полностью вошли в состав башкир, известных уже по письменным источникам», что позволяет называть их ранними башкирами. «Рассуждения о языковой принадлежности указанных племенных групп в этом случае уже приобретают второстепенное значение»277 . Эти племена, очевидно, вошли в состав башкир, но, скорее всего, не полностью, а частично. Замечание об их языковой принадлежности в принципе верно, однако в работах самого Н.А.Мажитова этой проблеме отводится далеко не второстепенное значение. В одной из недавних публикаций Н.А.Мажитов достаточно ясно дал понять, что все его разногласия с оппонентами по существу сводятся к вопросу о том, на каком языке говорили носители средневековых памятников и культур на Южном Урале: тюркском или угорском. Подразумевается, что в первом случае их можно считать башкирами, а во втором — нельзя278 . Н.А.Мажитов напрасно пытается представить ситуацию таким образом, будто спор идет по вопросу о том, носителями каких языков были творцы археологических культур Южного Урала раннего средневековья279 . Такого спора нет и не может быть, потому что никаких свидетельств о языках раннесредневекового населения Южного Урала не сохранилось. Спор идет о происхождении этих культур по данным археологии, но, конечно же, не языка.
Н.А.Мажитов не возражает против мнения Е.А.Халиковой и А.Х.Халикова о том, что кушнаренковскую керамику на Южный Урал принесли угры, переселившиеся после поражения восстания против тюрков в 597—598 годах, так как «эта дата полностью согласуется с археологическим материалом: комплексы с кушнаренковской посудой в могильниках Западного Приуралья появились не ранее VII в. Можно предположить, что среди пришельцев, наряду с тюрками, были и угры. Вряд ли когда-нибудь нам удастся точнее это расшифровать, но несомненно, что носители кушнаренковской керамики сыграли важную роль в оформлении культуры и этноса ранних башкир»280 . Н.А.Мажитов, безусловно, прав в том отношении, что нам вряд ли когда-нибудь удастся расшифровать языковую принадлежность носителей кушнаренковской керамики, но, если исходить не из лингвистических, а из исторических данных, следует признать, что на Южном Урале угры нашли убежище от тюрков, т. е. самих тюрков здесь не было.
Н.А.Мажитов считает, что «у венгров башкирского происхождения на Дунае к началу XIII в., наверняка, сохранились предания об оставшейся на Урале исторической прародине, и путешествия монаха Юлиана, а затем Иоганки, скорее всего, были предприняты под их влиянием. При такой постановке вопроса сообщение о приезде Юлиана и Иоганки к башкирам получает противоположное звучание, чем это принято у сторонников мнения о мадьярах на Урале: они посетили уральских башкир — сородичей венгров башкирского происхождения»281 . В то же время Н.А.Мажитов не согласен со своими оппонентами в том, что «неволинские, частично ломоватовские и поломские племена вместе с племенами кушнаренковской культуры (башкиры по его мнению. — И.А.) в IX в. покинули Предуралье, переселившись в Паннонию на Дунае, участвовали в формировании венгерского народа»282 . Откуда же тогда взялись «венгры башкирского происхождения»? Таким образом, «противоположное звучание» сообщений письменных источников о мадьярах ничего не меняет: наблюдается уход населения с Южного Урала, о чем свидетельствуют данные археологии.
К концу IX в. приходят в запустение караякуповские городища, в погребальных памятниках более не встречается характерная керамика, перестают функционировать крупные могильники. Предполагается, что оставшиеся после ухода основной массы караякуповцы ассимилируются новой волной пришлого населения283 . Оснований для такого предположения немного: в курганах мрясимовского типа, оставленных пришлым населением, очень мало сосудов кушнаренковского и караякуповского типов, но превалируют небольшие открытые чашки и горшки со штампованным орнаментом, которые не имеют прототипов среди керамического материала Южного Урала и прилегающих к нему районов284 .
Таким образом, в середине и начале второй половины I тыс. н. э. в регионе Среднего Поволжья и Южного Урала появляются новые группы населения, пришедшие как с запада, так и с востока. Западными пришельцами были оставлены памятники именьковской культуры и тураевского типа (балто-славяне или гото-славяне), турбаслинской культуры (сармато-аланы) и новинковского типа (булгары), восточными — памятники харинского типа, кушнаренковской и караякуповской культур (угры). Местное происхождение имела только бахмутинская культура, сложившаяся на основе пьяноборской культуры285 . Носители памятников тураевского и харинского типов быстро растворяются в среде местного населения. К концу I тыс. н. э. прекращают функционировать памятники именьковской, бахмутинской, турбаслинской, кушнаренковской и караякуповской культур, что связано с уходом их носителей в другие места обитания, а памятники новинковского типа сменяются памятниками, оставленными новыми волнами булгарского населения во второй половине VIII и в 60-е годы Х в.286 Тюркизация региона Среднего Поволжья и Южного Урала была связана с приходом булгар, башкир и буртасов, которые сами имели сложное тюрко-угро-индоиранское происхождение. Р.Г.Кузеев показал, что говорить о более раннем приходе тюрков нет оснований.


Примечания

130 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 17. — С. 322.
131 История башкирского народа в восьми томах. Т. I. — С. 307—309.
132 Аминев З.Г., Ямаева Л.А. Древнеиранский компонент в традиционной культуре башкир // Панорама Евразии. 2011. № 1 (7). — С. 46.
133 Гайсина Г.Р. Исторические корни башкирско-персидских языковых взаимоотношений // Гуманитарные науки в Башкортостане: история и современность. — Уфа, 2007. — С. 65.
134 Агаджанов С.Г. Огузские и кимако-кипчакские племена: проблемы этнополитических и историко-культурных связей в IX—XII веках // Историко-культурные контакты народов алтайской языковой общности. — С. 5—7.
135 Там же. — С. 7.
136 НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 3—3 об.
137 Карсанов А.Н. Тюрко-аланские связи // Историко-культурные контакты народов алтайской языковой общности. — С. 34—36.
138 Там же. — С. 35.
139 НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 17—17об. Хорезмийский и аланский языки относятся к среднеиранским языкам IV в. до н. э. — XIII в. н. э. (Гарипов Т.М. Иранские языки и их судьба в Башкортостане // Гуманитарные науки в Башкортостане. — С. 68).
140 Байпаков К.М. Взаимодействие оседлого и кочевого населения как фактор развития этнических процессов // Вестник Академии наук Казахской ССР. 1987. № 8. — С. 21—24.
141 Там же. — С. 23.
142 Там же.
143 НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 119—119 об.
144 Байпаков К.М. Указ. соч. — С. 23.
145 НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 4. Ед. хр. 3. Л. 119.
146 Габуев Т.А. Ранняя история алан (по данным письменных источников). — Владикавказ, 1999. — С. 117— 118.
147 Там же. — С. 128.
148 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Указ. соч. — С. 94.
149 Там же. — С. 96.
150 Мацулевич Л.А. Аланская проблема и этногенез Средней Азии // СЭ. 1947. — М.; Л., 1947. VI—VII. — С. 141, 143.
151 НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 76. Л. 8.
152 Там же. Л. 2 об.
153 Васильев В.Н., Савельев Н.С. Ранние дахи Южного Урала по письменным источникам. — Уфа, 1993. — С. 4—5.
154 Кузеев Р.Г. О характере присоединения народов Волго-Уральского региона к Русскому государству и некоторые вопросы их средневековой истории // Этнологические исследования в Башкортостане. — С. 69.
155 Мажитов Н.А. Курганный могильник в деревне Ново-Турбаслы // Башкирский археологический сборник. — Уфа, 1959. — С. 142.
156 Васюткин С.М. Некоторые спорные вопросы археологии Башкирии I тысячелетия нашей эры // СА. 1968. № 1. — С. 71; Матвеева Г.И. Лесная и лесостепная Башкирия во второй половине I тысячелетия н. э. // АЭБ. Т. IV. — С. 133.
157 Сунгатов Ф.А. Турбаслинская культура (по материалам погребальных памятников V-VIII вв. н. э.). — Уфа, 1998. — С. 104.
158 Там же. — С. 109.
159 Там же. — С. 114.
160 Казаков Е.П. К вопросу о турбаслинско-именьковских памятниках Закамья // Культуры евразийских степей второй половины I тысячелетия н. э. — Самара, 1996. — С. 48.
161 Там же. — С. 40—49.
162 Матвеева Г.И. Именьковская культура: некоторые итоги и перспективы исследования // Археологическая экспедиция: новейшие достижения в изучении историко-культурного наследия Евразии. — Ижевск, 2008. —С. 95.
163 Сунгатов Ф.А. Указ. соч. — С. 113—114.
164 Вернадский Г.В. История России. Древняя Русь. Тверь; — М., 1996. — С. 157.
165 Там же. — С. 146.
166 Кузеев Р.Г. Евразия: альтернативы теоретических подходов и перспективы изучения. — С. 92.
167 Гумилев Л.Н. Авары и обры? (опыт расшифровки семантики этнонима) // Русская литература. — 1989. № 2. — С. 188—191.
168 Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. — С. 24—25.
169 Мажитов Н.А. Происхождение башкир (историко-археологический анализ) // АЭБ. Т. IV. — С. 14.
170 Мажитов Н.А. Южный Урал в VII—XIV вв. — М., 1977. — С. 176.
171 Там же. — С. 183.
172 Мажитов Н.А. Предисловие // Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа: этнический состав, история расселения. — Уфа, 2010. — С. 9—10.
173 Халиков А.Х. Преемственность в развитии археологических культур Волго-Камья // Этнические процессы на Урале и в Сибири в первобытную эпоху. — Ижевск, 1983. — С. 15.
174 НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 301—301 об.
175 НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 299.
176 Мажитов Н.А., Султанова А.Н. Указ. соч. — С. 185.
177 Там же. — С. 145—146.
178 Мажитов Н.А. К изучению археологии Башкирии I тысячелетия нашей эры // АЭБ. — Уфа, 1964. Т. II. — С. 110.
179 Сунгатов Ф.А. Указ. соч. — С. 111.
180 Иванов В.А. Динамика этноландшафтной карты Южного Урала и Приуралья в эпоху средневековья // От древности к новому времени (Проблемы истории и археологии). — Уфа, 2011. Вып. XV. — С. 110.
181 Там же. — С. 114.
182 Там же. — С. 122—123, примеч. 38.
183 Гарустович Г.Н. Находки эпохи средневековья в пещерах Южного Урала // Культурное наследие Южного Урала как инновационный ресурс. — Уфа, 2010. — С. 146—147.
184 Шакурова Ф.А. Кочевое наследие в истории и культуре Башкортостана. — Уфа, 2009. — С. 35—38.
185 НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 63.
186 Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа: этнический состав, история расселения. — М., 1974. — С. 148.
187 Там же. — С. 150.
188 Савельев Н.С. На границе Европы и Азии: факторы геокультурного развития Южного Урала // Антропология башкир. — СПб., 2011. — С. 17—18.
189 Кузеев Р.Г. Отзыв на научный доклад Е.П.Казакова «Культура ранней Волжской Болгарии (07.00.06 — археология)», представленный в качестве диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук (М., 1994, 40 с.) // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 3. Ед. хр. 5. Л. 124—125.
190 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. — С. 54.
191 Могильников В.А. Некоторые аспекты взаимосвязей населения Приуралья и Западной Сибири в эпоху железа // Проблемы древних угров на Южном Урале. — Уфа, 1988. — С. 22—23.
192 Васюткин С.М. О происхождении и этнической принадлежности населения кушнаренковской культуры // Проблемы этногенеза финно-угорских народов Приуралья. — С. 31.
193 Иванов В.А. Древние угры-мадьяры в Восточной Европе. — Уфа, 1999. — С. 39—84.
194 Шушарин В.П. Ранний этап этнической истории венгров: проблемы этнического самосознания. — М., 1997. — С. 206—207.
195 Иванов В.А. Кушнаренковская и караякуповская культуры VII—IX вв. н. э. // Археология Южного Урала. — Стерлитамак, 1993. — С. 203—206.
196 Фодор И. Аналогии в археологическом материале древних венгров и волжских болгар и их историческое значение // Материалы и исследования по средневековой археологии Восточной Европы. — Казань, 2009. — С. 128.
197 Там же. — С. 126.
198 Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. — С. 403—404.
199 Там же. — С. 413.
200 Артамонов М.И. История хазар. — С. 458.
201 Мольнар Э. Проблемы этногенеза и древней истории венгерского народа // Studia Historica Academia Scientiarum Hungarica. Budapestini, 1955. 13. — С. 96—97.
202 Шушарин В.П. Венгерские племена до прихода в Середнее Подунавье // История Венгрии. — М., 1971. Т. I. — С. 88—90.
203 Rona-Tas A. Hungarians and Europe in the Early Middle Ages: An Introduction to Early Hungarian History. — Budapest, 1999. — P. 386—387.
204 Флерова В.Е. Рец.: A. Rona-Tas. Hungarians and Europe in the Early Middle Ages: An Introduction to Early Hungarian History. — Budapest, Central European Univ. Press, 1999 // РА. 2003. № 1. — С. 174.
205 Мажитов Н.А., Султанова А.Н. Указ. соч. — С. 202.
206 Там же. — С. 203.
207 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. — С. 56, примеч.
208 Мажитов Н.А. Южный Урал в IX — начале Х в. // Степи Евразии в эпоху средневековья. — М., 1981. — С. 82.
209 Васюткин С.М. О происхождении и этнической принадлежности населения кушнаренковской культуры. — С. 35—36.
210 Там же. — С. 41.
211 Там же. — С. 42.
212 Расторопов А.В. Этнокультурная интерпретация археологических памятников лесного и лесостепного Зауралья в раннем железном веке и средневековье // Кочевники урало-казахстанских степей. — С. 149.
213 Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. — С. 127.
214 Переньи Й. Проблема оставшихся на востоке венгров. Мещеры, мочары, можары, можеряне (1976) / пер. с нем. // НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 177. Л. 190.
215 Можаровский А.Ф. Где искать в наше время потомков тех Можар, которые в 1551 году среди поля Арского бились с Казанцами верные присяге Русскому Царю // Труды IV Археологического Съезда в России. — Казань, 1884. Т. I. II. — С. 19.
216 Мольнар Э. Указ. соч. — С. 118.
217 Васильев Б.А. Проблема буртасов и мордва // Вопросы этнической истории мордовского народа. — М., 1960. Карта-вклейка.
218 Мухамедова Р.Г. Татары-мишари: историко-этнографическое исследование. — М., 1972. — С. 17.
219 Черменский П.Н. Народ буртасы по известиях восточных писателей и данным топонимики // Вопросы географии. — М., 1970. Сб. 83. — С. 86—88.
220 Полубояров М.С. Пензенская топонимия в свете буртасской проблемы // Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху средневековья и проблема буртасов. — Пенза, 1990. — С. 70—71.
221 См.: Васильев Б.А. Указ. соч.
222 Афанасьев Г.Е. Население лесостепной зоны бассейна Среднего Дона в VIII—X вв. (аланский вариант салтово-маяцкой культуры). — М., 1987. — С. 165.
223 Там же. — С. 167.
224 Афанасьев Г.Е. Буртасы // Исчезнувшие народы. — М., 1988. — С. 96.
225 Тортика А.А. Северо-Западная Хазария в контексте истории Восточной Европы (вторая половина VII – третья четверть Х вв.). — Харьков, 2006. — С. 302—346.
226 Васильев Б.А. Указ. соч. — С. 205—209.
227 Черменский П.Н. Указ. соч. — С. 85.
228 Полубояров М.С. Указ. соч. — С. 75.
229 Расторопов А.В. К вопросу о локализации буртасов по письменным и археологическим источникам // Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху средневековья и проблема буртасов. — С. 77.
230 Белорыбкин Г.Н. Изучение буртас: итоги и перспективы // Краеведение. — Пенза, 1998. № 1-2. — С. 31.
231 Расторопов А.В. Загадочные буртасы // Там же. — С. 26—27.
232 Белорыбкин Г.Н. Изучение буртас: итоги и перспективы. — С. 34.
233 Круглов Е.В. Памятники авиловского типа и проблема их этнокультурной атрибуции // Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху средневековья и проблема буртасов. — С. 47—50.
234 Расторопов А.В. Загадочные буртасы. — С. 25—26, 28.
235 Расторопов А.В. К проблеме формирования венгров и пребывания их на территории Волго-Донья // Культуры степей Евразии второй половины I тысячелетия н. э. — С. 70—72.
236 Калинина Т.М. Восточная Европа в представлениях ал-Истахри, Ибн Хаукала, ал-Масуди (в связи с проблемой буртасов) // Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху средневековья и проблема буртасов. — С. 35.
237 Рыбаков Б.А. Русские земли по карте Идриси 1154 года // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры АН СССР. — М., 1952. Вып. XLIII. — С. 29, примеч. 2.
238 Там же. — С. 28, рис. 10; рис. 1, 14.
239 Расторопов А.В. Загадочные буртасы. — С. 25—26.
240 Халиков А.Х. Буртасы и их историко-археологическое определение // Вопросы этнической истории Волго-Донья в эпоху средневековья и проблема буртасов. — С. 88—91, 93—96.
241 Заходер Б.Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. — М., 1962. Т. I. — С. 246—247.
242 Васильев Б.А. Указ. соч. — С. 193.
243 Халиков А.Х. Татарский народ и его предки. — С. 85, примеч. 3.
244 Махмутова Л.Т. 1) О некоторых этнических компонентах татарского народа по диалектным данным // Тезисы докладов Итоговой научной сессии за 1970 г. — Казань, 1971. — С. 117; 2) Опыт исследования тюркских диалектов (мишарский диалект татарского языка). — М., 1978. — С. 258.
245 Кузеев Р.Г. Историческая этнография башкирского народа. — Уфа, 1978. — С. 178.
246 Татары. — М., 2001. — С. 61.
247 См.: Халиков А.Х. К вопросу об этнической территории буртасов во второй половине VIII – начале Х в. // СЭ. 1985. № 5. — С. 161—164; Афанасьев Г.Е. Буртасы и лесостепной вариант салтово-маяцкой культуры (ответ А.Х. Халикову) // Там же. — С. 164—169.
248 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. — С. 71.
249 Белорыбкин Г.Н. Изучение буртас: итоги и перспективы. — С. 34.
250 Кузеев Р.Г. Лекции по этногенезу башкир или этнической истории башкирского народа // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 327—327об.
251 Фодор И. Понятие языка, культуры и этноса в изучении древней истории венгров // Российская археология: достижения ХХ и перспективы XXI вв. — Ижевск, 2000. — С. 23—24.
252 Иванов В.А. Magna Hungaria – археологическая реальность? // Проблемы древних угров на Южном Урале. — С. 64.
253 Флерова В.Е. Указ. соч. — С. 173.
254 Барта А. Венгерское общество в IX-X вв. Будапешт, 1975 / пер. с англ. Т. Леоновой // Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 177. Л. 61 об.
255 Там же. Л. 62—62 об.
256 Там же. Л. 98.
257 Барта А. Древние венгры и причерноморская степь (V—IX вв.) // НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 177. Л. 372.
258 Там же. Л. 378—379.
259 Рона-Таш А. Периодизация и источники лингвистической истории чувашей // НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 193. Л. 51—52.
260 Вереш П. О происхождении венгерского этноса // НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 204. Л. 21.
261 Там же. Л. 21—22.
262 Плетнева С.А. Сведения русских летописей о восточноевропейских кочевниках эпохи раннего средневековья (VII — начало Х в.) // Археология восточноевропейской лесостепи. — Воронеж, 1979. — С. 24—36.
263 Плетнева С.А. Кочевники Средневековья. — С. 111—112.
264 Могильников В.А. К проблеме генезиса угорской этнокультурной общности в I тыс. до н. э. – I тыс. н. э. // Финно-угроведение. 1994. № 1. — С. 63.
265 Дьени Г., Овчинникова Б. Протовенгры на Урале в трудах венгерских и российских ученых. — Екатеринбург, 2008. — С. 70—72.
266 Шушарин В.П. Ранний этап этнической истории венгров. — С. 115.
267 Егоров Н.И. К вопросу о месте и времени древних булгаро-угорских контактов // Проблемы средневековой археологии Урала и Поволжья. — С. 51—53.
268 Кузеев Р.Г. Историческая этнография башкирского народа. — Уфа, 1978. — С. 158.
269 Мажитов Н.А. Бахмутинская культура: этническая история населения Северной Башкирии середины I тысячелетия нашей эры. — М., 1968. — С. 77.
270 Мажитов Н.А. Происхождение башкир (историко-археологический анализ) // АЭБ. Т. IV. — С. 16.
271 Кузеев Р.Г. Урало-аральские этнические связи в конце I тысячелетия н. э. и история формирования башкирской народности // АЭБ. Т. IV. — С. 19. Мнение Р.Г.Кузеева совпадает с мнением И.Ф.Эрдели (См.: Эрдели Э.Ф. Археологические раскопки в Башкирии и венгерская предыстория (1972) / пер. с фр. // НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 177. Л. 53).
272 Мажитов Н.А. Некоторые итоги и задачи изучения средневековой археологии Южного Урала // Проблемы средневековой археологии Урала и Поволжья. — С. 84.
273 Акимова М.С. Антропология древнего населения Приуралья. — М., 1968. — С. 100.
274 Мажитов Н.А. Тайны древнего Урала. Археология. Ученые. Открытия. Гипотезы. — Уфа, 1973. — С. 139.
275 Голдина Р.Д. Указ. соч. — С. 285, 309, 402.
276 Мажитов Н.А. Южный Урал в VII—XIV вв. — С. 9.
277 Там же. — С. 182.
278 Мажитов Н.А. Заблуждение или фальсификация? // Проблемы востоковедения. — Уфа, 2011. № 2 (52). — С. 74—89.
279 Мажитов Н.А. Современное состояние изучения проблемы происхождения башкирского народа (археологический аспект) // Ватандаш. 2012. № 1. — С. 6.
280 Мажитов Н.А. Некоторые итоги и задачи изучения средневековой археологии Южного Урала. — С. 84—85.
281 Мажитов Н.А. Заблуждение или фальсификация? — С. 75.
282 Там же. — С. 81.
283 Гарустович Г.Н. Население лесостепной зоны Южного Урала в X — начале XIII вв. н. э. // Археология Южного Урала. — С. 208.
284 Мажитов Н.А. Южный Урал в VII—XIV вв. — С. 112.
285 Голдина Р.Д. Указ. соч. — С. 307.
286 Казаков Е.П. Волжская Булгария и финно-угорский мир. — С. 35, 37.

Антонов И.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018