Р.Г.Кузеев о проблеме ранних тюрков в Волго-Уральском регионе

Игорь АНТОНОВ,
кандидат исторических наук

Р.Г. КУЗЕЕВ
О ПРОБЛЕМЕ РАННИХ ТЮРКОВ
В ВОЛГО-УРАЛЬСКОМ РЕГИОНЕ*

В лекциях Р.Г.Кузеев ставит вопрос: когда и откуда пришли в Волго-Уральский регион тюрки? Он выделяет четыре гипотезы о времени тюркизации Волго-Уральского региона. Первая концепция утверждает автохтонное происхождение тюрков региона. Вторая точка зрения утверждает идею о добулгарской тюркизации Волго-Уральского региона. Ее сторонники говорят о появлении здесь тюрков до булгар. Эти тюрки приняли участие в формировании булгарского этноса. Третья гипотеза утверждает, что Волго-Уральский регион пережил несколько этапов тюркизации до прихода на Волгу булгар и, главное, эта тюркизация сыграла решающую роль в формировании тюркских народов региона. Другими словами, третья концепция утверждает, что этническая основа всех тюркских народов Волго-Уральского региона (чувашей, татар, башкир) сформировалась еще в добулгарскую эпоху. Четвертая концепция утверждает, что тюркизация Волго-Уральского региона началась лишь с приходом на Волгу волжских булгар, т. е. с VIII в. н. э.
Далее Р.Г.Кузеев рассказывает о развитии первой концепции. Словацкий ученый П.И.Шафарик в 1837 г. утверждал, что встречаемые у Геродота «йирки» стали «тирками» более позднего времени, а слово «тирки» превратилось в «тюрки». Согласно П.И.Шафарику, еще в I тыс. до н. э. тюрки сформировались там, где их описывает Геродот — в Приуралье, где-то на подступах к горам Южного Урала. Эта гипотеза в 1950 г. была воскрешена С.Е.Маловым. Он выдвинул такую идею, что тюрки разделились на западных и восточных еще в I тыс. до н. э., западные тюрки продвинулись к Южному Уралу и именно здесь сформировались западнотюркские языки. В 1955 г. С.Е.Малова поддержал С.И.Руденко. Он утверждал, что тюрки сформировались на Южном Урале еще до нашей эры, ссылаясь на Геродота, а также на археологические источники, по-своему подвергая их интерпретации. Из современных археологов к этой точки зрения присоединился Н.А.Мажитов, который в работах 1960—1970-х годов утверждал, что тюрки (он говорил даже о протобашкирах) жили в Приуралье еще в I тыс. до н. э. Турецкие археологи объявили древнетюркской неолитическую культуру Анау, которая была распространена в Южной Туркмении и Северном Афганистане. Зона формирования пратюркоязычных народов помещается на огромной территории от Южного Урала до юго-восточного Прикаспия. Однако в виде законченной теории концепция автохтонизма нашла выражение в работах А.Х.Халикова. Он считал, что тюркская общность формировалась и развивалась не только в Центральной, но и Западной Азии, причем границы Западной Азии он определял очень широко — от Алтая до Южного Урала. Тюркам, по мнению А.Х.Халикова, принадлежала дездыбай-богазинская культура, зафиксированная на территории Центрального Казахстана в начале I тыс. до н. э. Территория этой культуры прямо примыкает к Южному Уралу. Согласно А.Х.Халикову, на основе дездыбай-богазинской культуры Центрального Казахстана и бесобинской культуры Северного Приаралья в первых веках I тыс. до н. э. формируются западные прототюркские племена. В IX—VIII вв. до н. э. они заселяют Южный Урал. Так формируется основа этногенеза тюркских народов Волго-Уральского региона.
«Из рассуждений А.Х.Халикова можно сделать такой вывод. Он, по сравнению с существующими представлениями археологической, этнологической и лингвистической науки, примерно на одну тысячу лет удревняет происхождение тюрков, тем самым он отрицает установившуюся концепцию (разработанную лингвистами, в частности Н.А.Баскаковым, С.Г.Кляшторным), которая утверждает, что тюрки имеют центральноазиатское происхождение и что формирование тюрков связано с эпохой империи Хунну (III в. до н. э. — I в. н. э.). То есть, концепция А.Х.Халикова по существу противоречит установившимся в современной исторической и лингвистической науке представлениям о происхождении тюрков». Фактически он включает Южный Урал в зону формирования тюрков, т. е. в зону концепции автохтонизма.
Согласно А.Х.Халикову, в IV—III вв. до н. э. тюрки начинают распадаться на западнотюркскую и восточнотюркскую ветви. С западнотюркской группой он связывает бесобинскую, дездебай-богазинскую, тасмолинскую культуры. Рассматривая культуру этих племен, А.Х.Халиков подчеркивает некоторые черты, которые потом, по его мнению, проявились в булгарских памятниках на Кавказе и в Поволжье. Погребальный обряд, когда умершего сопровождали не полным конем, а его частями (голова, ноги и шкура), А.Х.Халиков считает раннебулгарским и связывает с булгарами Северного Кавказа и Поволжья. По мнению А.Х.Халикова, западная группа тюрков в источниках называлась саками. Восточнотюркская группа формируется на Алтае и прилегающих территориях1 .
Обратимся к рассуждениям А.Х.Халикова непосредственно. Он считает, что алтайская языковая семья формировалась в регионе Алтая, Восточной Сибири, Прибайкалья и Монголии. «В то же время севернее и восточнее Байкала в основном расселялись тунгусо-маньчжурские народы, южнее и юго-восточнее — монголы, поэтому древнейшие тюркоязычные племена, как и их потомки, должны были расселяться западнее, то есть не восточнее Алтая, скорее всего в степной и лесостепной зоне между Алтаем и Уралом»2 . Получается, что, если сейчас тюрков нет восточнее Алтая, значит, их там и раньше не было. Автор утверждает, что «уже в I тыс. до н. э. в Южной Сибири от Урала до Алтая начинают выделяться племена, легшие в этническую основу будущих тюркоязычных народов»3 . Однако между Уралом и Алтаем находится не Южная Сибирь, а современный Казахстан. Именно здесь, как считает А.Х.Халиков, были отюречены гунны, «полностью утратившие свой древнемонгольский язык»4 .
Р.Г.Кузеев продолжает: «Концепция А.Х.Халикова, как видно, достаточно стройная, однако она вызывает целый ряд возражений. Современные достижения археологии и, особенно, лингвистики не позволяют принять концепцию по следующим причинам».
Во-первых. Сама лингвистическая концепция формирования тюркских языков в Центральной Азии противоречит тому, что утверждает А.Х.Халиков, а именно что прототюркская общность формировалась в Западной Азии.
«Во-вторых. Как всегда, определение этноязыковой принадлежности археологических культур является относительным. Поскольку нет письменных памятников, совершенно невозможно доказать, что дездебай-богазинская культура является тюркоязычной, что носители ее говорили на тюркских языках. Если тюркоязычность носителей этой культуры является сомнительной, то, следовательно, все построение А.Х.Халикова невозможно считать доказанным, потому что его главная предпосылка — это то, что дездебай-богазинская культура эпохи бронзы (начало I тыс. до н. э.) является по принадлежности тюркской культурой. Если этот тезис сомнителен, то, следовательно, все построение А.Х.Халикова тоже является сомнительным».
В-третьих. Ираноязычность саков достаточно уверенно постулируется лингвистической литературой.
Вторая концепция утверждает, что еще до VIII в. н. э., до появления булгар на Средней Волге, в Среднее Поволжье и Приуралье проникли тюркские племена. Впервые эту идею высказал В.Ф.Генинг. Тураевский и Харинский могильники на Каме, именьковскую культуру на Средней Волге, романовскую культуру в Приуралье он объявил тюркскими. Все они датируются в диапазоне III—VII вв. н. э., т. е. добулгарским временем. К мнению В.Ф.Генинга присоединился П.Н.Старостин. Однако и В.Ф.Генинг, и П.Н.Старостин ничего определенного не сказали о роли этого тюркского компонента в этногенезе чувашей, башкир и татар. Скорее всего, эти авторы были склонны считать, что добулгарское тюркское население приняло участие в формировании волжско-булгарского этноса.
Третья концепция утверждает, что добулгарская тюркизация Волго-Уральского региона имела решающее значение в формировании башкир, татар и чувашей, что уже до прихода волжских булгар этногенез башкир, татар и чувашей был совершившимся фактом. Эту точку зрения отстаивает опять же А.Х.Халиков, но к нему присоединились многие археологи Татарии и, особенно, лингвисты, например, М.З.Закиев.
Эта концепция утверждает, что имели место три крупных миграции тюркского населения в Волго-Уральский регион до прихода булгар. Первую волну тюркского проникновения датируют II-III вв. н. э., когда на правобережье Волги поселились племена, происхождение которых было связано с гуннами, и которые оставили памятники писеральско-андреевского типа. Вторая волна датируется IV—V вв., когда гунны двинулись на запад в Европу, а сдвинутое ими население направилось на север, поселилось в Поволжье и Прикамье. С этой волной пришлого населения связывают именьковскую культуру на Средней Волге, романовскую и турбаслинскую культуру в Башкирии, памятники харинского и тураевского типа в Прикамье. И, наконец, третья волна кочевников, которая захлестнула Волго-Уральский регион, датируется VI—VII вв. Эти кочевники мигрировали в Башкирию после образования и распада Тюркского каганата и оставили памятники кушнаренковско-караякуповского типа.
Таким образом, было три волны кочевников. По идее А.Х.Халикова и его сторонников, эти культуры явились этнической основой формирования чувашей на правобережье Волги, татар в Поволжье и башкир в Приуралье. Данные культуры сыграли решающую роль в формировании этих этносов. Согласно этой концепции, приход булгар был лишь новым импульсом в этногенезе тюркоязычных народов, а решающие этапы этногенеза датируются добулгарским временем. По мнению А.Х.Халикова, андреевско-писеральские курганы принадлежали западным тюркам, которые говорили на языке, близком к современному чувашскому языках. Эти памятники на западном берегу Волги принадлежали, по идее сторонников данной концепции, тем племенам, которые дали начало чувашскому этносу. А именьковские и романовские памятники дали начало татарскому, или древнетатарскому, этносу. Турбаслинские памятники принадлежали, конечно, древнейшим башкирам.
Р.Г.Кузеев отмечает, что принять эту схему мешают довольно трудные препятствия. «Какие? Прежде всего, невозможно археологические культуры, которые связываются с названными этносами, считать тюркскими. Здесь не только трудность в том, что вообще археологические культуры трудно характеризовать в этноязыковом плане (в археологическом материале не остается письменных памятников, а по керамике невозможно определить язык его носителей), но и в том, что, как правило, эти культуры принадлежали оседлым, земледельческо-скотоводческим племенам, тогда как тюрки в то время были кочевниками. Второй момент: движение гуннов в то время было направлено на запад. Гуннские кочевники, будучи варварами, искали богатые центры цивилизации, чтобы обогатиться. И очень трудно объяснить, что, собственно, гунны могли искать в столь северной периферии, как, например, Прикамье. Что можно было делать кочевникам в непривычной для них природно-географической обстановке? Поэтому эта концепция также очень сомнительна и она, прежде всего, была подвергнута критике самими археологами.
И, наконец, четвертая концепция. Она допускает возможность и вероятность проникновения тюрков в V—VII вв. в Волго-Уральский регион, однако ее сторонники считают, что в добулгарское время нет возможности говорить о какой-либо этнической основе чувашей, татар или башкир. Прежде всего, это невозможно говорить потому, что археологический материал, которым сегодня ученые располагают, не дает никакой возможности судить о масштабах и роли тюркских миграций в добулгарское время. Тот материал, которым мы сегодня располагаем, свидетельствует, что добулгарская тюркская миграция существенной роли в этногенетических процессах в нашем регионе не сыграла. Начало активного тюркского проникновения в Поволжье относится к VIII в., т. е. только с момента миграции волжских булгар с Северного Кавказа начинается подлинная и активная история тюрков в нашем регионе».
Р.Г.Кузеев подчеркивает: сказанное не означает, что мы должны полностью игнорировать добулгарское проникновение тюрков в наш регион. Однако археологическая картина показывает, что с середины I тыс. н. э. до VIII—IX вв. н. э. тюркские группы могли появляться здесь лишь спорадически, были численно небольшими и в этногенетических процессах особой роли не сыграли.
Таким образом, все четыре разобранные концепции говорят о приходе тюрков в Волго-Уральский регион, но они спорят о времени этого прихода. Можно ли в таком случае говорить о концепции автохтонизма? — спрашивает Р.Г.Кузеев и отвечает: «Здесь вопрос чисто риторический. Собственно говоря, с какого момента население считать мигрантами или автохтонами. С точки зрения антропогенеза, с точки зрения возникновения человечества и расселения его по Земному шару все народы — мигранты.
Если речь идет о том, что этническая основа того или иного этноса сформировалась уже в эпоху бронзы или даже раннего железа, можно говорить об автохтонизме. Мы говорим о теории миграционизма, когда имеем в виду эпоху уже средневековья».
«Этот вопрос очень важен в идеологическом смысле, так как неосновательное удревнение тюркской истории, причем удревнение тюркской истории на территории, на которой сейчас живут тюркские народы, может порождать недостаточно обоснованные этноцентристские настроения и этноцентристские идеи».
Концепцию о неоднократной добулгарской тюркизации Волго-Уральского региона и решающей роли этой тюркизации для формирования тюркских народов региона Р.Г.Кузеев рассматривает отдельно от автохтонистской, но при этом отмечает: «Сторонники автохтонизма к этой теории присоединяются уже по логике вещей: если тюрки были здесь уже с IX—VIII вв. до н. э., то тем более их было много в эпоху нашей эры, т. е. до булгар»5 .
Концепцию автохтонного происхождения тюрков в Волго-Уральском регионе Р.Г.Кузеев отвергает, так как она противоречит идее центральноазиатского происхождения тюркских языков, что делает невозможным присутствие тюркских языков или тюркских этносов в I, тем более во II тыс. до н. э. в Волго-Уральском регионе. Никто еще не доказал несостоятельность этой идеи. «Следовательно, дездебай-богазинская культура принадлежала нетюркским народам и мнение различных археологов о том, что дездебай-богазинская культура продолжает андроновские, т. е. восточноиранские, традиции, видимо, является более правильным».
Что касается концепции о добулгарской (примерно с III—IV вв. н. э.) тюркизации Волго-Уральского региона, то она теоретически (с точки зрения центральноазиатской теории происхождения тюркских языков) допустима, но принять ее мешает целый ряд исторических обстоятельств. Во-первых, гунны, которые ворвались в Европу, были конгломератом разноязычных племен. Тюрков в гуннской орде было все-таки мало, потому что по мере движения на запад из Центральной Азии по территории Западной Сибири, Казахстана и Приаралья гунны постепенно теряли свой тюркский заряд. Еще в Центральной Азии к ним присоединились монголоязычные племена, а в Западной Сибири — еще не ассимилированные восточноиранские группы и особенно угры. Тюрки в гуннскую эпоху оказались каплей в море покоренных областей.
Во-вторых. «Могли ли гунны свое главное направление экспансии направить в северные области Волго-Яицкого региона? Что гунны могли найти в лесостепных, лесных районах Среднего Поволжья, Приуралья в ту эпоху?» Гуннская экспансия была главным образом нацелена на богатые центры цивилизации, среднеазиатские и причерноморские города. Поэтому невозможно было бы объяснить движение гуннов из Прикаспия, Нижнего Поволжья в Среднее Поволжье, Прикамье и более северные области, так как в этих, тогда еще не богатых, а также неудобных для кочевников районах, гуннам, пожалуй, делать было нечего. Поэтому трудно предположить, чтобы какие-то значительные массы гуннов оказались где-то на севере. В то же время вытесненные гуннской экспансией группы населения двинулись на север. Вот почему в гуннскую и послегуннскую эпоху в районе Среднего Поволжья и Приуралья появились разнохарактерные археологические культуры, которые, скорее всего, принадлежали не тюркам, а населению, которое было вытеснено гуннами из различных областей Нижнего Поволжья, Северного Кавказа и даже из бассейнов Дона и Днепра.
«Таким образом, старая концепция, которая гласит, что основные этапы тюркизации населения Волго-Уральского региона происходили, начиная с булгарской эпохи, не потеряла своего значения. Этой концепции придерживаются сегодня очень многие авторитетные исследовали — лингвисты и археологи нашей страны и за рубежом». В то же время значительные группы тюрков могли появиться в Волго-Уральском регионе еще до булгар, однако нет никаких оснований считать, что эти группы тюркского населения сыграли решающую роль в этногенезе тюркских народов региона6 .
Основные положения лекционного курса по проблеме тюркизации Волго-Уральского региона предварительно были изложены Р.Г.Кузеевым в книге «Происхождение башкирского народа», в первом параграфе восьмой главы «Население Башкирии в I тыс. н. э. по археологическим данным. О ранних тюрках на Средней Волге и в Приуралье»7 . В письме Л.П.Потапову от 17 декабря 1974 г. Р.Г.Кузеев предложил осветить в рецензии на книгу «вопрос о времени ранних тюркских миграций в Восточную Европу вообще, в Волго-Камье — в частности. Некоторые исследователи выступают с идеей автохтонности тюрков в этом регионе или же сильно удревняют начало их миграции. К сожалению, эта идея нередко нравится широкой публике, т. к. она поддерживает особенно обостренные, национальные эмоции. Не только в Волго-Камье, но и в Азербайджане, Казахстане пропагандируется в массовой печати идея автохтонности тюрков или их миграции в эти области до н. э. Эти вопросы изложены у меня в главе VIII»8 . В рецензии на книгу «Происхождение башкирского народа» Л.П.Потапов писал: «Следует поддержать позицию, занятую автором в вопросе о времени появления тюркских этнических элементов в упомянутом выше районе9 (середина 1 тыс. до н. э.)10 . Р.Г.Кузеев убедительно опровергает утверждения об автохтонности либо весьма раннем их присутствии здесь»11 .
Однако далеко не все авторитетные исследователи придерживаются той старой, но верной, по мнению Р.Г.Кузеева, концепции. Н.А.Мажитов считает, что взгляды историков по проблеме о времени и месте формирования, а также развития древнетюркской этнической общности, можно подразделить на официальный и неофициальный. «Первый представлен во всех обобщающих общеисторических исследованиях и сводится к признанию о том, что древнетюркская этническая общность возникла и существовала в Центральной Азии и начала распространяться на запад с гуннского времени. Некоторые ортодоксы вплоть до последнего времени пытались доказать, что первая волна тюрков на юге Восточной Европы, в том числе на Урале, появилась не раньше VI–VIII вв. Такой взгляд примитивен во всех аспектах, поэтому многие исследователи отважились удревнить эту дату». Но каждый раз эти попытки подвергались критике со стороны идеологизированной исторической науки СССР, которая «стремилась поставить исследования в области исторической тюркологии в жесткие рамки, дающие заранее запрограммированные выводы».
Сам Н.А.Мажитов полагает: «Данные исторической ретроспективы, археологии, топонимики, письменных и других источников позволяют сейчас сделать уверенный вывод о том, что среди ранних кочевников Южного Урала, Казахстана, Средней Азии, возможно, Поволжья расселялись многочисленные группы тюркоязычных племен»12 . Согласиться с таким выводом трудно, так как археологический материал не поддается языковому определению, топонимический материал не датирован, а в письменных источниках среди ранних кочевников Южного Урала, Казахстана и Средней Азии тюрки не упоминаются, ибо самого понятия о тюрках и тюркских языках в то время не существовало. Таким образом, «официальная» точка зрения о времени и месте формирования древнетюркской общности имеет более солидные аргументы, чем ее поддержка со стороны «идеологизированной» исторической науки СССР.
Р.Г.Кузеев поддерживал эту точку зрения не потому, что был ортодоксом, а потому, что считал ее наиболее обоснованной. Т.М.Гарипов охарактеризовал взгляды Р.Г.Кузеева по рассматриваемой проблеме следующим образом: «Вопреки недавно высказанным гипотезам о резком удревнении этногенеза тюркских народов (Волго-Уральского. — И.А.) региона, о восхождении истоков их происхождения к шумерам, скифо-сарматам, аланам, к ананьинской (финно-угорской по происхождению) культуре, ученый в своих изысканиях базируется на апробированных фактах и убедительных доказательствах отечественной и зарубежной историографии. Критически анализируя упомянутые построения (особено стремления аргументировать тюркское происхождение скифов, савроматов, сармат, алан), Р.Г.Кузеев в то же время разворачивает интересные доказательства глубоких связей и взаимодействий древних тюрков и индоиранцев, формирования многих тюркских народов (в частности, башкир) под воздействием иранского компонента в ходе тюркизации скифо-сармато-славянских племен в различных регионах Евразии»13 .
Последовательно отстаивая свои взгляды, Р.Г.Кузеев, конечно, знал, чего это может стоить в наше время. В предисловии от редакционной коллегии к первому тому «Истории башкирского народа» утверждается, что «история башкирского народа на протяжении многих десятилетий подверглась фальсификации, освещалась тенденциозно, целые ее страницы преданы забвению или изучены весьма поверхностно». По поводу искажений субъективного характера сказано: «Эта тенденция особенно ярко проявилась в попытках с позиций евроцентризма приписать всю разнообразную древнюю историю и культуру Южного Урала лишь этносам индоевропейского происхождения. Вопреки археологическим, фольклорным, письменным материалам, до сих пор широкое хождение имеет тезис о поздней тюркизации Южного Урала»14 . Редакционная коллегия отмечает вклад Р.Г.Кузеева в исследование процесса этногенеза башкир, указывая при этом, что «автор придерживается взгляда о поздней тюркизации Южного Урала». Более обоснованная, по мнению редакционной коллегии, точка зрения о заселении Южного Урала тюрками, о ранних этапах этногенеза и этнической истории башкир принадлежит Н.А.Мажитову и А.Н.Султановой15 . Здоровый консерватизм и чувство умеренности, как всегда, не изменили Р.Г.Кузееву, но вызвали обвинения в фальсификации, тенденциозности, поверхностности, субъективности и даже евроцентризме, хотя при чем здесь евроцентризм, совершенно непонятно (имеются в виду индоиранские народы, происхождение которых связано не с Европой, а с Азией). Такие обвинения, конечно, свидетельствуют об отсутствии всякой культуры ведения научной дискуссии. Никаких археологических, фольклорных или письменных материалов, якобы опровергающих позицию Р.Г.Кузеева, редакционная коллегия, разумеется, не приводит, потому что таких материалов нет. Все эти материалы можно трактовать совершенно иначе: «Анализ древнего этногенетического пласта, документированного в письменных источниках, археологических материалах, топонимии и фольклоре, позволяет говорить о древнейшей «индоиранской» платформе населения не только Южного Урала, но и многих народов Евразийского континента. Также предполагается, что в эпоху раннего железа индоиранские по языку кочевники создали ту этно- и расогенетическую основу, на которой происходило формирование древнего населения Южного Урала, а впоследствии — башкирского народа»16 . Объективности ради следует сказать, что археологические материалы ничего не говорят как о тюркской, так и об индоиранской языковой принадлежности древнего населения Южного Урала. Но они свидетельствуют об этнокультурном единстве евразийских кочевников раннего железного века, что при комплексном расмотрении проблемы может послужить одним из аргументов в пользу их языкового единства. Топонимический материал при сопоставлении с другими видами источников получает надежную хронологическую привязку. Фольклорный материал не допускает двойственной интерпретации. Например, архаические башкирские эпосы «Урал-батыр» и «Акбузат» показывают близкое сходство с «Авестой» — своего рода Библией зороастрийской религии, которую исповедовали исключительно иранские народы17 .
К чести авторов данного тома надо сказать, что они не последовали установкам редакционной коллегии. В очерках о синташтинской и алакульской культурах отмечается, что наиболее распространенная трактовка этнолингвистической атрибуции носителей этих культур связывает их с представителями индоевропейской языковой семьи. Большинство ученых придерживается мнения об иранской лингвистической принадлежности скифов и сарматов раннего железного века, которые считаются прямыми наследниками населения бронзового века. В то же время реальна и гипотеза о тюркоязычности части скифо-сарматских племен18 . В заключительном очерке раздела о бронзовом веке подчеркивается: «Большинство исследователей связывает население срубно-алакульской общности с индо-арийским населением и последующими культурами ранних кочевников»19 . Конечно, истина в науке не устанавливается путем голосования. Для нас главное — не сама позиция меньшинства, а ее аргументы. Н.А.Мажитов и А.Н.Султанова отстаивают мнение «о том, что среди ранних кочевников Степной Евразии (гунны, саки, усуни, скифы и др.) преобладали тюркоязычные племена и именно к этому времени восходят ранние этапы сложения башкирского языка»20 . Возможно, какая-то часть скифов, сарматов, саков действительно была тюркоязычной. Но что представляла собой эта часть, где она находилась и насколько она была многочисленной — остается неясным. При современном состоянии источников вряд ли возможно убедительно ответить на эти вопросы. Н.А.Мажитов еще в докладе на научной сессии по этногенезу башкир в 1969 г. говорил, что среди кочевников казахстанских и южноуральских степей эпохи раннего железа «имелись тюркоязычные племена, которым, может быть, принадлежит часть уже известных археологических памятников в этом районе»21 . Однако докладчик «не смог назвать ни одного памятника, принадлежащего тюркам, который бы относился к столь ранней эпохе»22 . «И, конечно, совершенно невозможно принять идеи некоторых башкирских археологов о тюркоязычности населения Южного Урала в эпоху до н. э.», — сказал Р.Г.Кузеев на защите докторской диссертации23 . Дело, конечно, не в том, что Кузееву не нравились какие-то идеи, а в том, что он вопрошал, каким же образом археологи могут судить о языке населения Южного Урала в эпоху до нашей эры?
Разногласия среди исследователей о времени начала тюркизации Волго-Уральского региона, возможно, связаны с неопределенностью самого понятия «тюркизация». Об этом свидетельствует дискуссия в прениях на научной сессии по этногенезу башкир в мае 1969 г. Ю.А.Краснов отметил, что термин «тюркизация» «должен был быть точно определен», потому что «разные исследователи под понятием «тюркизация» понимают совершенно различные вещи: одни — процессы проникновения больших масс тюркского населения на иноязычную территорию, ассимиляцию иноязычного населения; другие — простое заимствование каких-то элементов тюркской материальной и духовной культуры соседними народами под различным влиянием и т. д.». Вопрос о тюркизации Волго-Камья в первой половине и середине I тыс. н. э. «будет оставаться спорным и вызывать недостаточно продуктивные споры до тех пор, пока не будет четко выделен комплекс материальной культуры, характерный для ранних тюрок вообще. Прежде чем говорить о тюркизации населения Волго-Камья и других народов, нужно четко сформулировать, что же из себя представляли по материальной культуре эти ранние тюрки. В противном случае получается, что в материальной культуре археологических памятников Волго-Камья мы ищем те вещи, о чем сами не имеем ясного представления»24 . В.Ф.Генинг поставил вопрос так: «Но существует ли обобщенное понятие о ранних тюрках? Мне кажется, что, по крайней мере, в V–VI вв., и даже в III в. н. э. тюрки были уже достаточно дифференцированы. Это были разные племена». Значит, «поиски так называемых ранних тюрков и их культурных признаков ни к чему не приведут». Единого культурного эталона ранних тюрков нет25 .
В книге о происхождении башкирского народа Р.Г.Кузеев, отмечая наличие различных и противоречивых позиций археологов в таких первостепенной важности вопросах, как правомерность выделения тех или иных культур и их локальных вариантов, а применительно к уже выделенным культурам — относительно их датировки, происхождения, этнической принадлежности, территории распространения и характера взаимодействия с другими культурами, объясняет эту картину следующим образом. «Как нередко бывает в период перехода от накопления материала к его обобщению, возникло стремление дать добытым фактам всеобъемлющую историческую трактовку, хотя для исчерпывающей реконструкции материалов пока явно недостаточно. Это, естественно, ведет к появлению различных, зачастую исключающих друг друга, теорий и гипотез. На некоторых из них лежит печать поспешности, субъективного стремления непременно «увязать» новый археологический материал с традиционными, но далеко не всегда доказанными концепциями и гипотезами. Конечно, такое положение — временное явление. Если оно несколько затянулось, то объясняется это во многом несовершенством методических приемов археологической науки в этнической интерпретации памятников вообще, кочевников и полукочевников в особенности»26 . В частности, «неопределенным является комплекс признаков, который, бесспорно, можно было бы связать с ранними тюрками»27 . Несмотря на то, что Р.Г.Кузеев считал такое положение временным явлением, оно не изжито до сих пор. В книге о народах Среднего Поволжья и Южного Урала Р.Г.Кузеев вновь обращал внимание: «Не будем забывать, что, несмотря на успехи археологии, четкие критерии для отнесения того или иного памятника Волго-Камского региона к тюркскому этносу пока не разработаны»28 .
В то же время Р.Г.Кузеев не был склонен недооценивать возможности археологии. На лекциях он говорил: «В Советском Союзе в последнее время ранняя история тюркских народов разрабатывается, главным образом, на археологическом материале. Это естественно, потому что языковой материал не позволяет углубиться в тюркскую историю»29 . Но комплекс признаков ранних тюрков в советской археологии так и остался неопределенным. Указывая на необходимость уточнения, кто такие «древние тюрки», Р.Г.Кузеев ответил на этот вопрос так: «В действительности, если подходить строго научно, под «древними тюрками» можно подразумевать те образования, которые входили в Древнетюркский каганат»30 . Такое понимание термина «древние тюрки» следует из работы Л.Н.Гумилева. Древние тюрки исчезли, оставив свое имя в наследство многим народам, которые отнюдь не являются их потомками31 . Этот термин, конечно, не имеет лингвистического толкования, так как многие тюркоязычные народы в состав Тюркского каганата никогда не входили и даже были его злейшими врагами, как курыканы — предки якутов и кыргызы — предки хакасов32 . Напротив, «в настоящее время «тюрк» — это исключительно лингвистическое понятие, без учета этнографии и даже происхождения, так как некоторые тюркоязычные народы усвоили тюркский язык при общении с соседями»33 .
«Сформировавшийся комплекс древнетюркской культуры, характеризуемый триадой, к которой относятся подкурганные захоронения с конем, культовые прямоугольные каменные оградки у рядовых воинов-общинников или храмы — у знати, и каменные скульптурные изображения воинов, стоящих у оградок и храмов, известен на Алтае с V в. н. э. Вероятно, после середины VI в. в связи с завоеваниями I Тюркского каганата он появляется на Саянах, в Минусинской котловине, Тянь-Шане, Средней Азии и Казахстане, что констатируют известные в данных регионах памятники этих типов»34 . Это культура не тюрков вообще, а тюрков — создателей Тюркского каганата, так как известно, что миграции тюркоязычного населения за пределы Центральной Азии и Южной Сибири начались задолго до VI в. Следовательно, ареал расселения тюркоязычного населения был гораздо шире ареала распространения древнетюркской культуры. Это население было уже достаточно дифференцировано и не обладало единым комплексом культурных признаков.
Данные археологии позволяют говорить о тюркизации урало-казахстанских степей в V—VIII вв. Культово-поминальные курганы с «усами» и комплексы селенташского типа демонстрируют набор обязательных черт погребального ритуала, распространенного в среде тюрков Ашина35 . Это памятники кочевников Западного Тюркского каганата. Здесь в полной мере работает определение Л.Н.Гумилева: «Кочевники, подчиненные ханам династии Ашина, понимали название «тюрк» как политический термин, означавший сопричастность к каганату»36 . Однако утверждение о том, что «весь Южный Урал оказался в составе Тюркского каганата»37, является очень спорным и не подкрепленным ссылками на источники. Древнетюркские памятники Алтая, Южной Сибири и Восточного Казахстана по своим признакам стоят достаточно далеко от синхронных памятников Южного Приуралья38 .
К VI в. в Южной Сибири сложились два этнокультурных ареала тюркоязычных кочевников: восточный — Хакасско-Минусинский и западный — Саяно-Алтайский. Первый из них характеризуется трупосожжениями в погребальных комплексах, второй — погребениями с конем. В Урало-Казахстанских и Волго-Днепровских степях, несмотря на крайне малое количество тюркских кочевнических комплексов VI—VIII вв., прослеживаются характер и динамика расширения обоих тюрко-культурных ареалов (по С.Г.Боталову, тюрко-культурная миграция)39 .
И все-таки археологические памятники, даже те, которые мы называем древнетюркскими, не дают непосредственного ответа на вопрос о языковой принадлежности их носителей. Поэтому, как отмечал Р.Г.Кузеев в одном из своих докладов, до открытия достоверных палеолингвистических памятников тюркской руники обсуждать, а тем более аргументировать вопрос о тюркской принадлежности археологических культур и памятников первой половины и середины I тыс. н. э. в Волго-Уральском регионе чрезвычайно затруднительно40 . Здесь мы вступаем в сферу сугубо лингвистическую. Надо сказать, что Р.Г.Кузеев не был специалистом в области лингвистики, но не были такими специалистами и многие из его оппонентов. Да и среди специалистов-тюркологов нет единодушия по многим принципиальным вопросам. Критерием истинности для Р.Г. Кузеева был объективный анализ всей совокупности источников, ибо наличие отдельных тюркских элементов в языках древних народов само по себе не является доказательством того, что эти народы говорили на тюркских языках. Здесь мы как раз имеем дело с тем случаем, когда «миф сознательно упрощает действительность и прибегает к неправомерным (с научной точки зрения) обобщениям на основе единичных и зачастую весьма неоднозначных фактов»41 . Однако разоблачить этот миф не так-то просто, нужно иметь осторожность и терпение. Делая выписки из работ Заки Валиди, Р.Г.Кузеев от себя добавил: «Возможно, в языке саков и массагетов было много тюркских слов. Он (Валиди. — И.А.) их считает тюрками, что, конечно требует доказательств. Но то, что они позднее влились в состав тюрков или просто тюркизировались, это факт»42 . Это пример деликатного обращения с оппонентами (в работе, не предназначавшейся для публикации!) Отдельные тюркские элементы в языке саков и массагетов могли быть, но никому еще не удалось доказать, что саки и массагеты были тюрками. Но, если потомки саков и массагетов были тюркизированы, что меняется от ответа на вопрос, на каком языке говорили их предки? Ничего оскорбительного для современных тюркоязычных народов в этом нет.
Один из коллег Р.Г.Кузеева отмечал: «Как убедительно показал в своих трудах Р.Г.Кузеев, нет ни одного «чистого» тюркского этноса, как в языковом, так и в антропологическом отношении. Напротив, любая этническая общность исторически складывалась в результате длительного смешения разноплеменных и разноязычных элементов и весьма пестрых хозяйственно-культурных типов»43 . А были ли вообще когда-нибудь «чистые» тюрки? Исследователи предполагают, что «основу краниологического типа древних тюрок мог составить комплекс признаков, в котором преобладали черты уральской, а не центральноазиатской расы. Древнее население Алтае-Саянского нагорья, севера Казахстана и Западной Сибири, по мнению большинства ученых, видимо, было уралоидным по типу, а культурная и антропологическая близость многих народов Алтае-Саян и Западной Сибири объяснима общим уральским субстратом, с одной стороны, и генетическим родством уральской и центральноазиатской рас — с другой»44 . Основатель Западного Тюркского каганата Истеми-каган имел угорское имя и командовал десятью племенными вождями. По мнению Л.Н.Гумилева, «они были предводителями североалтайских племен угорского происхождения»45 .
Сторонники ранней тюркизации Волго-Уральского региона обычно апеллируют к положению о том, что современные тюркоязычные народы — башкиры, татары, чуваши — являются коренными в своих республиках. Однако калмыки в Калмыцкой республике тоже считаются коренным народом. В то же время установлено, что калмыки или поволжские ойраты до конца XVI — начала XVII вв., т. е. до начала массовых миграций ойратов за пределы Джунгарии (в Куку-Нор и междуречье Яика и Волги), являлись частью средневековой ойратской общности46 . В первой половине XVII в. калмыки поселились в междуречье Яика и Волги, а с середины XVII в. им было дано разрешение русских властей на переход правого берега Волги, к Дону, Куме и Тереку47 .
О значении тюркизации в этногенезе башкир Р.Г. Кузеев еще на заре своей научной карьеры писал: «Решающая роль в образовании башкирского народа принадлежала племенам тюркоязычной группы. Прикочевав в Восточну Европу, тюркоязычные племена смешались с местными племенами. В результате этнического смешения происходило и взаимное обогащение языка и культуры племен и племенных групп, участвовавших в этногенезе. Постепенно формировались основные этнические признаки, общие для башкирских племен Приуралья и Южного Урала. Тюркский язык и кочевая в основе, скотоводческая культура, обогащенная культурой местных оседлых и кочевых племен, выходила победительницей из длительного процесса скрещивания»48 . Отмечая, что этногенез башкир происходил за пределами Волго-Уральского региона, Р.Г.Кузеев ставит вопрос: «А как и от кого достался Урал башкирам?»49
Отвечая на этот вопрос, Р.Г.Кузеев писал, что «если до IV века на северо-западе Башкирии жили угро-финские, а на юге ираноязычные племена, то примерно в IX—XII веках идет процесс тюркизации коренного населения Приуралья и Южного Урала»50 . Таким образом, до прихода тюрков степная полоса Волго-Уральского региона была занята индо-иранцами, а лесная и лесостепная — финно-уграми. Первая «великая миграция» в Северной Евразии — это передвижения уральских племен. Самодийская ветвь уральской общности «отодвинулась от Урала на восток до Енисея; финская ветвь устремилась на запад до Скандинавии»; «угорская ветвь частично осталась на нижнем течении р. Обь и на Урале, частично ушла в лесостепные и степные просторы юга, вплоть до Приаралья. Там угры научились кочевому скотоводству, начали вести степной образ жизни и в I тыс. н. э. вместе с гуннами, аварами мигрировали на запад»51 . Угорская ветвь финно-угорской общности окончательно сложилась в Зауралье в начале II тыс. до н. э. Финно-пермская ветвь той же общности образовалась на Каме и Средней Волге52 . В среду древних угров проникали новые элементы материальной и духовной культуры, выработанные в ираноязычной, а затем и в тюркоязычной среде. Часть этих элементов до сих пор сохраняется в культуре современных угров53 . «Западносибирско-угорское проникновение в Прикамье и Приуралье не прекращалось с момента распада уральской общности и в конечном итоге вылилось в широкий процесс Великого переселения народов в I тысячелетии н. э.». Уграми западносибирского происхождения можно считать турбино-сейминские, черкаскульские, замараевские, межовско-березовские, гамаюнские, гафурийско-убаларские, усть-полуйские племена, расселявшиеся к западу от Урала с середины II тысячелетия до конца I тысячелетия до н. э. «И наконец, около рубежа нашей эры саргатские племена угорского происхождения на юге Западной Сибири, имевшие к этому времени сильные кочевнические традиции, вошли в контакт с гуннами и постепенно включились в их мощное движение в Восточную Европу, прежде всего на Южный Урал и Северный Кавказ». Саргатские племена считаются непосредственными предками мадьяр, зоной формирования которых была лесостепная часть Западной Сибири54 . К середине I тыс. н. э. основные компоненты финно-угорских народов Волго-Уральского региона сложились: сформировались мордовско-эрзянский и мордовско-мокшанский племенные союзы, сложились древнемарийские племена, шел процесс консолидации древнеудмуртских племен. Однако все эти племена составляли единый финно-угорский этнос, который в Волго-Уральском регионе до середины I тыс. н. э. оставался доминирующим 55 .
Вторая «великая миграция» в Северной Евразии — это движение индоиранских племен из Южного Приаралья. «Индоиранцы со II—I тыс. до н. э. заняли огромное пространство в степной и, частью, лесостепной Евразии от Причерноморья до Алтая».
«Когда начались миграционные движения угров и тюрков с востока на запад, индоиранские племена были вовлечены в этот процесс и в результате явились этнокультурным субстратом, или компонентом, для многих современных народов — славянских, тюркских, финно-угорских, северо-кавказских.
В целом, северные индоиранские племена в степной и лесостепной полосе Евразии сыграли выдающуюся роль в этногенезе и в этнокультурном становлении многих народов субконтинента, в том числе в Волго-Уральском регионе для башкир, татар, чувашей, мордвы»56 .
Мысль о том, что индоиранские племена явились этнокультурным субстратом для восточнославянских народов, в науке не нова. Происхождение этнонима рось-русь остается невыясненным, однако несомненно, что он не славянский и не тюркский. «Остается предположить иранское начало рассматриваемого племенного имени. Очевидно, в процессе славянизации местного ираноязычного населения этническое название его было воспринято славянами»57 .
Р.Г.Кузеев считал, что роль иранского компонента в этнонегезе тюркских народов должна быть оценена по достоинству. Этот тезис он конкретизировал в лекциях: «Но, главное: тюркский этногенез (всех или большинства тюркских народов) имел важнейшую фазу, содержание которой — колоссальные контакты, взаимодействие и синтез ранних тюрков и индоиранцев, их культур на огромной территории от Тянь-Шаня до Каспия в диапазоне I тыс. н. э.»58
Ссылаясь на мнение А.-З.Валиди о происхождении тюрков Восточной Европы в свете сведений восточных авторов о пребывании хазар, булгар, башкир и мишарей в Средней Азии, Р.Г.Кузеев отмечал: «Таким образом, важно: тюрки Восточной Европы — хазары, булгары, башкиры, мишари формировались в условиях тюрко-иранского синтеза в обширном регионе Хорасана, Приаралья, Двуречья»59 . В этом синтезе принимал участие и еще один компонент. «Имеются серьезные основания полагать, что в составе кочевников, двигающихся с востока на запад в I тысячелетии н. э., первоначально преобладали, а позднее были значительными угорские группы, которые, как утверждает ряд исследователей, смешивались с тюрками по мере нарастания миграции тюркских кочевников»60 .
В Приаралье происходили контакты представителей двух разных культур: кочевых скотоводов евразийских степей и оседлых земледельцев среднеазиатских оазисов. С.П.Толстов ввел понятие «Аральский узел этногонического процесса»61 . Он дал такую характеристику этому региону: «Приаралье — связующее звено между миром северо-евразийских степей, гористыми странами Передней и южной части Средней Азии и северно-индийской низменностью, узел скрещений восточно-средиземноморских, индийских и северноевразийских элементов, один из важнейших узловых пунктов индоевропейского этно- и глоттогенеза»62 . Р.Г.Кузеевым доказано, что Приаралье являлось также одним из важнейших узловых пунктов тюркского этно- и глоттогенеза. Определение введенного С.П.Толстовым понятия попытался дать Л.П.Лашук: «под этногоническим узлом следует подразумевать исторически обусловленный, длительно действующий на определенной территории процесс взаимного притяжения и смешения некоторого числа этнических единиц (что не исключает частной дифференциации исходных и вновь образованных промежуточных общностей), следствием которого является возникновение достаточно широкой этнолингвистической группировки, обладающей в качестве существеннейшего признака устойчивой и единой в основных структурных звеньях языковой системой»63 . По мнению цитируемого автора, «сложнейшая проблема узла этногонического процесса решается в прямой связи с проблемой формирования той или иной языковой семьи»64 . Однако в Приаралье никакая новая языковая семья не сформировалась. В то же время с Приаральским регионом тесно связана проблема формирования целого ряда исторически известных тюркоязычных народов: гуннов, аваров, хазар, болгар, печенегов, огузов, кыпчаков. В силу естественно-климатических и общеисторических предпосылок с эпохи раннего средневековья сложились следующие направления миграций кочевников: с территории Южной Сибири сначала на юго-запад, а затем на запад, и из районов Аральского и Сырдарьинского бассейнов — на северо-запад65 . В районах Арала и Сырдарьи кочевники останавливались по мере движения в западном направлении, здесь они вступали в контакты с населением среднеазиатских оазисов, что приводило к сложению новых этнических образований, которые передвигались в Восточную Европу.
В бассейне Сырдарьи выявлено немало материалов последних веков до н. э., свидетельствующих о появлении значительных масс зауральского населения — носителей гороховской, саргатской и соседних с ними культур, связываемых с угорскими и угро-самодийскими племенами66 . Возможно, именно в бассейне Сырдарьи «гунны могли длительное время тесно контактировать и с аборигенами-иранцами, и со сравнительно незадолго до них появившимися здесь юэчжами и уграми»67 . Кочевники из дельты Сырдарьи приходили в междуречье рек Тобола и Ишима на летние пастбища, что приводило к созданию новых этносоциальных объединений68 . Со II в. н. э. хунны начинают активно осваивать урало-аральскую пастбищно-кочевую систему. В связи с резким ухудшением экологической ситуации к концу II в. н. э. в Приаралье, связанной с регрессией гидросистемы, территория Урало-Ишимского междуречья становится зоной стабильного обитания гунно-сарматского населения на протяжении двух столетий69 .
Гуннсое вторжение — это третья «великая миграция» в Северной Евразии.
«Гунны не были исключительно тюрками. Это был сложнейший конгломерат тюрков, протомонголов, угров, индоиранцев, возможно, предков самодийцев и других сибирских и центральноазиатских племен. Однако тюрки в гуннской орде имели высокий статус и играли доминирующую роль»70 .
Смешение хуннов с уграми привело к возникновению нового этноса — гуннов71 . Будучи весьма немногочисленными, хунны быстро растворились в массе покоренных и союзных им племен, передав вновь созданному ими мощному племенному союзу свое этническое имя. На территории Восточного Казахстана и Западной Сибири происходил процесс отюречивания больших групп угорского компонента в рамках созданного гуннами военно-политического объединения72 . В то же время гунно-сарматские памятники II—III вв. Урало-Ишимского междуречья показывают, что «население степей Зауралья и Северного Казахстана с конца II в. н. э. представляло собой сложный полиэтнический конгломерат, в подавляющем большинстве сформированный из сармато-аланских кочевников. Объединение данного демографического пласта происходило путем территориально-политической консолидации вокруг гуннского административно-родового ядра»73 . Вместе с тем можно предположить, что курган с «усами» Солочанка 1 в Оренбургской области, датированный в пределах V — первой четверти VI вв. н. э., «оставлен представителями смешанной угро-хуннской группировки племен, входивших в состав гуннского племенного союза»74 . Неблагоприятные ландшафтно-климатические условия первой половины I тыс. н. э., сопровождавшиеся усыханием аридной и увлажнением гумидной зоны северного полушария, привели к тотальной перегруппировке и перемещению населения Евразии, положившим начало Великому переселению народов. Параллельно с движением гуннов на запад наблюдается встречное движение лесного-таежного населения в пределы урало-сибирской лесостепи. Там появляются носители резной накольчатой, шнуровой и фигурно-штамповой керамики. «Таким образом, именно сложение собственно гуннского союза происходит в результате активного смешения степного и лесостепного населения на границе Европы и Азии»75 . В «зауральской лесостепи гунно-сарматское население действительно входит в непосредственное взаимодействие с местными, вероятно угорскими племенами — носителями керамики кашинско-прыговского типа (Малково, Байрамгулово, Шатрово)». Гунны составили «вождисткую верхушку, а саргатцы, как, впрочем, и инокультурные племена, находились с ними в даннических отношениях»76 . Все эти данные подтверждают вывод Р.Г.Кузеева о том, что центральноазиатский компонент в составе гуннов составлял меньшинство, вокруг которого консолидировались разноязычные племена. Тюркизация последних — неизбежный, но медленный процесс.
А.Х.Халиков со ссылкой на Н.А.Баскакова о том, что вышедшие в Восточную Европу гуннские племена были западной ветвью раннетюркских «огурских» племен, продвинувшихся в сторону Средней Азии, Приуралья и Северного Причерноморья и здесь позднее возглавивших огуро-булгарские и огуро-хазарские союзы, отмечает, что огур (огуз) — по-древнетюркски означает род, племя. «Отсюда, может быть, происходит название угров (степных полукочевых племен, извечных соседей тюрков)». С этими раннетюркскими «огурскими» племенами, по мнению А.Х.Халикова, следует увязывать основную массу памятников IV—V вв. в Поволжье и Приуралье. Он считает, что есть все основания утверждать непосредственную и генетическую связь погребений гуннского времени Нижнего Поволжья и Волго-Камья. «И если первые рассматриваются рядом исследователей как гунно-тюркские, вернее «огурские», то, очевидно, и часть пришлого в Волго-Камье населения мы должны будем увязать с этим же этносом». В то же время среди населения, появившегося в Волго-Камье на рубеже IV—V вв. (турбаслинские, кушнаренковские, бахмутинские, именьковские памятники), «были и другие этнические компоненты, скорее всего связанные с угорским (угро-финским) миром»77 .
Местное прикамское население в середине I тыс. испытало сильное воздействие пришлого тюрко-угорского населения78 . Проникновение тюркских и угорских племен в районы Приуралья, Прикамья и Среднего Поволжья имело место и на рубеже VI—VII вв.79 . Их «проникновение в среду местного предшествующего населения проходило относительно мирно, чему, вероятно, способствовала принадлежность и пришлого, и местного населения к одному и тому же тюрко-угорскому этническому кругу»80 .
А.-З.Валиди Тоган, отмечая: «Имена Угур (Йугур, Йура) употребляются как названия Угорских народов», высказал мнение: «Это [имя] восходит к [имени] какого-то тюркского народа [под названием] Угур, господствовавшего над этими Угорскими народами». Имя Огуз, представляющее собой З-форму этого имени, кажется сравнительно недавней формой81 .
Это имя в свою очередь обнаруживает сходство с этнонимом уйгур (в китайской транскрипции — гаогюй). «Западно-гаогюйские племена появились в Восточной Европе, где они известны историкам раннего средневековья под именем угров с различными атрибутивными префиксами (он, ут, сары, кут)». Восточная группа племен разделилась на две части: одна из них оказалась на Селенге и стала известной под именем токуз-огузов и уч-огузов, а вторая, сохранив древнее название уйгур, является коренным населением Восточного Туркестана82 .
За гуннским походами последовали миграции тюрков, хазар и болгар83 . Во второй половине V в. в Восточную Европу приходят сарагуры (белые угры), уроги (угры) и оногуры (великие угры), а вслед за ними савиры, в которых надо видеть угорское население Западной Сибири. Несколько позже в источниках появляются утигуры (малые угры) и кутригуры (собачьи угры)84 . Все эти гунно-болгарские племена «представляли собой смешавшихся с тюрками и отюреченных угров»85 .
Есть основания полагать, что «хазарский этнос сформировался в результате слияния трех этнических групп (прототюркской, угорской и иранской). Произошло это в VI—VII вв. в пределах северо-восточного Кавказа, который и стал исходным пунктом Хазарской державы»86 . В то же время выдвинута гипотеза, что хазары «могли сформироваться (начать формироваться как единое объединение) восточнее территории их державы, в районе среднего течения Сырдарьи»87 . Предполагается, что в ходе завоеваний тюркютов во второй половине VI в. хазары разделились «на две части — одна ушла в Прикаспий (за Волгу), а какая-то часть осталась в районе среднего течения Сырдарьи». «В составе восточных, как и западных, хазар уже могли быть угры (возможно, и отюреченные), так как археологически отмечается проникновение их на Сырдарью уже в первой половине I тыс. н. э.»88
Булгары тоже были результатом слияния трех указанных этнических групп, что позволило Р.Г.Кузееву сделать следующий вывод: «Волжские булгары в момент миграции на Среднюю Волгу были преимущественно тюркоязычными племенами западнохуннской ветви тюрков, однако они были многокомпонентными и включали в свой состав племена различного происхождения». В их состав могли входить какие-то группы алан, угров. С приходом булгар начинается активная, стремительная и массовая тюркизация Волго-Уральского региона, которая продолжается несколько столетий89 . Значительная роль индоиранского и угорского компонентов в этногенезе булгар не подлежит сомнению. А.П.Смирнов отмечал, что пережитки сарматской культуры (керамика, украшения) прослеживаются на материале булгарских городищ X—XIV вв.90 «Все это подтверждает сведения византийских историков о приходе на нижнюю Каму булгар, входивших в состав аланских племен»91 . В письме А.М.Ефимовой А.П.Смирнов писал: «Болгары — сарматы по происхождению, но по языку тюрки. Они были тюркизированы во время их пребывания в Приазовье. Процесс шел много столетий, начиная от гуннов, аваров и других волн кочевников, двигавшихся из Азии. Вопрос языка и народа не один и тот же. Народ может воспринять чужой язык. Так, иранцы Средней Азии восприняли тюркские языки сравнительно недавно, в середине I тыс. н. э.»92 . Однако, кроме гуннов, аваров, были еще и собственно болгары, которые тоже представляли собой одну из волн кочевников, двигавшихся из Азии. По всей видимости, их взаимодействие с сарматами не ограничилось одной передачей языка. Из современных исследователей «значительное участие не только пришлого тюркского, но и местного иранского элемента» в формировании протоболгарской этнокультурной общности предполагает О.Б.Бубенок93 . Вряд ли можно согласиться с мнением о том, что «популяции салтовского времени, которые мы, археологи, почему-то называем «тюркоязычными», «праболгарскими», сохранили все особенности физического типа местного европеоидного степного населения сарматского времени» и поэтому якобы не принадлежали болгарам94 .
Закономерно, что передвижения болгар Р.Г.Кузеев не выделял в самостоятельную «великую миграцию», рассматривая их как продолжение миграции гуннов. Уместно привести мнение, согласно которому «болгарами назывались угры, присоединившиеся к гуннам еще в Западной Сибири и Приуралье. Вместе с ними это название распространилось на всю территорию, занятую гуннскими племенами, в составе которых угры, по-видимому, преобладали, чем и объясняется, что в дальнейшем их собственное имя вытеснило наименование собственно гуннов, тем более что с распадением державы Аттилы прекратилось и политическое преобладание последних»95 . «Этноним «булгары» во второй части, несомненно, отражает их первоначальную связь с уграми, а в первой части, очевидно, восходит к тюркскому «булга» («смешивать»), и тогда все слово означает «смешанные угры», т. е. первоначально булгары представляли собой тюркизированных (когда — неясно) угров и были одним из племен, обитавших, скорее всего, где-то в северной части современного Казахстана и увлеченных на запад в период гуннского нашествия»96 . Можно считать, что второй этап тюрко-угорского смешения булгары пережили уже на Средней Волге. Непосредственное и массовое участие в процессе формирования этноса и культуры волжских булгар урало-прикамского компонента, связываемого с уграми, доказано в работах Е.П.Казакова97 . В то же время есть и мнение о генетической связи болгар с тюркоязычными племенами98 . Но и в таком случае надо признать, что в состав Великой Болгарии, «кроме собственно тюркоязычных и родственных хазарам болгар, входили какие-то угроязычные орды»99 .
Этническая карта Волго-Уральского региона до прихода булгар представлялась Р.Г.Кузееву следующим образом. В III—VIII вв. в северных районах обитали восточнофинские племена, носители мазунинской (в Среднем Прикамье) и бахмутинской (по нижнему течению Белой) культуры. В составе бахмутинских племен ассимилировались какие-то пришедшие из Зауралья угорские группы. Потомки бахмутинских и мазунинских племен частью, особенно мазунинцы, приняли участие в этногенезе удмуртов, а другой частью были поглощены пришлыми тюркскими и угорскими племенами.
Харинские и тураевские памятники IV—V вв. принадлежали кочевникам, проникшим далеко на север. Из-за своей немногочисленности они в скором времени были ассимилированы местными восточнофинскими племенами и никаких заметных следов в этногенезе народов Волго-Уральского региона не оставили.
Турбаслинскую культуру V—VIII вв. н. э. Р.Г.Кузеев вслед за А.П.Смирновым считал сармато-аланской, в то время как Н.А.Мажитов назвал турбаслинцев тюрками и даже башкирами. По мнению Р.Г.Кузеева, турбаслинцев совершенно невозможно отождествить с тюрками, тем более с башкирами, потому что турбаслинцы оказались оседлыми земледельцами, они вели подсечно-огневое земледелие, распахивали землю, а башкиры же по фундаментальной основе своей культуры были кочевниками центральноазиатского происхождения.
Таким образом, на территории Башкирии появляются различные этнические группы, сдвинутые гуннами. В среду бахмутинцев внедрились угры, которые пришли из Зауралья. Турбаслинцы пришли в Башкирию с юга. Именьковско-романовская культура восходит своими истоками к зарубинецкой, протославянской культуре, также сдвинутой гуннским нашествием. И, наконец, тураевские и харинские племена, тюркские или тюрко-угорские по происхождению, были также сдвинуты гуннами.
Р.Г.Кузеев отмечает, что памятники кушнаренковской и караякуповской культур большинством археологов относятся к уграм. В то же время есть элементы, которые можно трактовать как тюркские, например, пояса. Н.А.Мажитов очень уверенно считает, что кушнаренковская культура принадлежала не просто тюркам, а древним башкирам. Р.Г.Кузеев по этому поводу сказал так: «Очень увлекательно и желательно такую точку зрения отстаивать и защищать, но, к сожалению, эта точка зрения не подтверждается». Кушнаренковская культура всеми своими истоками связана с Зауральем, с саргатской культурой, угорская принадлежность которой не вызывает никакого сомнения.
Автор раскопок Больше-Тиганского могильника в Татарии Е.А.Халикова высказала предположение о его принадлежности венграм. Р.Г.Кузеев считает: «Если бы Больше-Тиганский могильник был венгерским, то, следовательно, вся кушнаренковская культура венгерская, так как могильник по своему обряду захоронения, по инвентарю ничем не отличается от других памятников кушнаренковской культуры. Но представить, что венгры жили на огромной территории от Волги до Урала, трудновато. Это с одной стороны. С другой стороны, памятники кушнаренковской культуры обнаружены и в Зауралье и даже в Семиречье. Исходя из этого, в предварительном порядке, можно сказать: кушнаренковская культура это, конечно, угры, но, видимо, в этой угорской среде где-то в районе VIII в. сформировался мадьярский союз, расположенный где-то близко к Волжской Булгарии. Пока Волжской Булгарии не было, венгры пришли сюда раньше. Видимо, с приходом булгар в этой общей массе угорской среды и произошла консолидация венгерского союза, который, будучи в соседстве с булгарами, заимствовал элементы булгарской культуры и даже булгарского языка. Мы уже говорили, что в венгерском языке зафиксировано около 250 слов булгаро-чувашского происхождения. Такое заимствование могло произойти только в соседстве с булгарами.
Таким образом, в лице кушнаренковской культуры надо видеть новый этнос, он, безусловно, был угорским. Нужно отметить, что ханты и манси тоже угры. Но это была та часть угров, которая дифференцировалась от северных угров, долгое время обитала в степной или околостепной части Западной Сибири, активно общалась с ранними кочевниками. Совершенно не исключена возможность, что эти угры, смешавшиеся с кочевниками, с сармато-аланскими, сакскими, массагетскими племенами, обитали в Семиречье и Приаралье, и, наконец, на рубеже VII—VIII вв. мигрировали в Приуралье, Поволжье и образовали здесь новый этнос. Отличие протомадьярской культуры в том, что она была степной, кочевнической. Носители этой культуры были боевыми, воинственными кочевниками и этому отвечает кушнаренковская культура».
По мнению Р.Г.Кузеева, угры, испытавшие сильное влияние южных кочевников, накануне прихода в Волго-Уральский регион занимали огромную территорию в степных областях Западной Сибири, Мугоджар и Приаралья. «Именно где-то в Семиречье и Приаралье, на стыке Средней Азии с южными областями Сибири и произошло смешение южных угров с ираноязычными кочевниками, и образование той массы воинственных кочевых угров, из среды которых вышли кушнаренковцы, затем авары и многие другие угроязычные племена, заселившие потом Северный Кавказ».
Тюрков в рассматриваемый период в регионе было мало. «Таким образом, до прихода булгар мы не можем говорить о том, что произошла решающая тюркизация нашего региона»100 .
Напротив, А.Х.Халиков утверждал, что «решающее значение для начала процесса тюркизации Поволжья и Приуралья имели не приход болгар из Приазовья, а более раннее, неоднократное включение тюркоязычных племен из степей Южного Урала и Западной Сибири в период гуннского нашествия III—IV веков и Великого Тюркского каганата рубежа VI—VII веков. Более того, есть основание думать, что этими включениями, вероятно, были заложены этнические основы всех современных народов края — чуваш, тюркизация предков которых началась, очевидно, в период гуннского нашествия, и татар Поволжья и Приуралья и башкир, общие предки которых, очевидно, появились в крае в период Великого Тюркского каганата»101 .
Археологические исследования последних лет показали несостоятельность многих взглядов сторонников ранней тюркизации Волго-Уральского региона. Установлено, что памятники писеральско-андреевского типа, с которыми А.Х.Халиков связывал начало тюркизации предков чувашей102 , по некоторым элементам погребального обряда обнаруживают близость с лесостепными племенами саргатской культуры Зауралья и Западной Сибири, этническая принадлежность которой определяется как ирано-угорская. Поэтому памятники писеральско-андреевского типа рассматриваются как военный «выплеск» зауральского населения, принесшего с собой оружие и традиции погребальной обрядности, но получившего все остальное, в том числе жен и наложниц, от завоеванного населения. Об автохтонном (городецком) компоненте свидетельствует наличие керамики местного производства в погребальных комплексах Андреевского кургана103 . По всей видимости, во второй половине I в. вышедшие из лесостепных районов Зауралья военные отряды угров продвинулись в слабо заселенное Западное Поволжье104 .
А.Х.Халиков сам вынужден был отказаться от мысли о том, что именьковская культура была оставлена тюркоязычными племенами. Он поддержал мнение об этнокультурной связи именьковцев с потомками зарубинецких племен лесного Поднепровья, рассматривая последних как балтоязычные племена105 . В то же время Г.И.Матвеева отстаивала мнение о славянской принадлежности именьковских племен106 . Предками именьковского населения были земледельцы, переселившиеся на Среднюю Волгу из пшеворско-черняховского ареала. Поэтому «этническая атрибуция их как славян наиболее вероятна»107 . Можно утверждать, что «в этногенезе волжских болгар участвовало довольно многочисленное местное земледельческое население, т. е. славяне. Последние, очевидно, и придали болгарской культуре земледельческий облик с самого начала ее развития. Это население импульсировало постепенную смену кочевого образа жизни пришлых болгар на оседлый, участвовало в становлении городской жизни»108 . Р.Г.Кузеев по этому поводу заметил: «Новая этническая интерпретация именьковской культуры является одним из примеров сложного и длительного процесса исправления слишком форсированных выводов о массовой добулгарской тюркизации Волго-Уральского региона»109 .
Р.Г.Кузеев прав в том отношении, что исправление ошибок в науке всегда является сложным и длительным процессом. До сих пор не все археологи принимают новую этническую интерпретацию именьковской культуры. Н.А.Мажитов и А.Н.Султанова обращаются к дискуссионному вопросу о том, «на каком языке говорили именьковские племена»110 . Думаю, что никаких сведений о языке именьковских племен не сохранилось, поэтому ставить такой вопрос не имеет смысла. Вопрос об этнической принадлежности именьковской культуры, действительно, является дискуссионным, но решается он на основании анализа археологического материала. Потомков племен именьковской культуры Н.А.Мажитов и А.Н.Султанова видят в буртасах, которые жили на правом берегу Волги и говорили на тюркском языке. «В пользу этого говорит примерное совпадение территории расселения двух сравниваемых народов»111 . Однако основным районом расселения племен именьковской культуры было Закамье112 .
На наш взгляд, новую этническую интерпретацию именьковской кульуры нельзя считать проявлением панславизма. Правда, аналогичное явление наблюдалось и в славяно-русской археологии, когда «в ответ на германскую «этногенетическую» экспансию советские авторы 1940-х годов стремились искать древнее славянство практически повсюду. На севере к предкам славян причислялись создатели дьяковской культуры». В то время и мысли не допускалось, «что восточные славяне расселились на севере на территории, занятой прежде финно-уграми»113 . Однако уже к концу 1940-х годов подобные умонастроения были преодолены, хотя и не остались без последствий. «Ведь на самом деле изучение тенденций в этногенетических исследованиях позволяет проследить определенную цепную реакцию: этногенетический германский экспасионизм породил ответный этногенетический славянский экспансионизм, а это в свою очередь вызвало соответствующий ответ со стороны других, неславянских народов бывшего СССР и прежде всего тюркских»114 .
Процесс расселения тюрков в Волго-Уральском регионе интересно было бы сравнить с процессом расселения славян в северной полосе Восточной Европы. В Новгородской и Псковской землях славяне появились в VI в. Древности этих регионов предшествующей поры оставлены местным финно-угорским населением115 . Еще позднее славяне расселились в средней полосе Восточной Европы. В этом плане интерес представляют культурные группировки третьей четверти I тыс. н. э. — колочинская, тушемлинско-банцеровская и мощинская в Верхнем Поднепровье, полоцко-витебской части Западнодвинского бассейна и на верхней Оке, носители которых принадлежали к балтской языковой группе, но впоследствии вошли в состав восточнославянских племенных союзов и древнерусской народности116 .
Современные археологи расценивают взгляды А.Х.Халикова следующим образом: «То, что А.Х.Халиков называл добулгарской тюркизацией, в свете последних изысканий может быть названо «угризацией» (в лице кушнаренковско-караякуповских памятников), «славянизацией» (в свете переосмысления этнической принадлежности именьковской культуры) и т. д. Могильники типа Тураевского остаются изолированными на фоне аборигенных финно-угорских древностей. Если даже признать их тюркскую принадлежность (что, несомненно, будет оспорено специалистами), то можно говорить лишь о включении элементов гунно-тюркского мира, но не о самом процессе тюркизации. Он в действительности восходит к добулгарской эпохе, и в этом А.Х.Халиков окажется прав, но процесс этот будет связан с появлением в южных районах Среднего Поволжья населения, оставившего памятники новинковского типа, генетически все-таки связанных с раннебулгарскими древностями»117 .
На Вятке и Средней Каме в конце III — начале IV в. появляется инородное население юго-западного (предположительно гото-славянского) происхождения, оставившее Азелинский и Суворовский могильники. Второй поток инородных групп на юг Прикамья датирован концом IV—V вв. С этой волной и связан Тураевский могильник118 .
Одни исследователи связывают происхождение Тураевских курганов с бежавшими от гуннов сарматами119 , другие — с гото-славянами, проникшими в лесное Прикамье на рубеже IV—V вв. н. э. одновременно с заселением Нижнего Прикамья и Среднего Поволжья носителями именьковской культуры. Пришлая группа, оставившая Тураевские курганы, была малочисленной и представляла собой, скорее всего, военный разведочный отряд именьковцев. «Уникальность Тураевского I могильника заключается в том, что на нем курганная часть, явно принадлежащая воинам-мигрантам, соседствует со значительной бескурганной, без сомнения оставленной местным финно-угорским населением»120 .
В ареале мазунинской или ранней бахмутинской культуры в конце IV — первой половине V вв. появляются небольшие инородные включения, которые «отразились в существовании известных пока трех могильных комплексов на реке Каме или вблизи от нее, представляющих собой курганный (пришлое в основе мужское население) и грунтовой (местное финно-угорское население) могильники. Это комплексы у с. Тураево Менделеевского района Татарстана, у с. Старая Мушта в Краснокамском районе Башкортостана и у д. Кудаш Бардымского района Пермской области». Они не оказали влияния на стабильность этнического единства населения Среднего Прикамья. Если в Тураево мужские погребения с большим числом оружия и орудий труда занимают особое место на площадке комплекса и резко отличаются по погребальному обряду, то в Старо-Муштинском и Кудашевском могильниках они находятся вперемежку с погребениями местного населения и содержат часть его погребального инвентаря и элементы обряда. Таким образом, «создается впечатление, что движение пришлого населения происходило по р. Каме с запада на восток. Чем восточнее памятник, тем больше преобладают традиции местного мазунинского населения, а влияние культуры пришлого мужского населения как бы затухает»121 . Никаких элементов гунно-тюркского мира мы здесь не видим, так как происхождение этих включений связывается не с гунно-сарматскими племенами Зауралья, а с «разными группировками позднесарматского населения» Восточной Европы122 .
Картину, аналогичную памятникам писеральско-андреевского типа, дают краниологические материалы III—IV вв. н. э. из Старо-Муштинского могильника в междуречье Камы и Белой — одного из ранних памятников бахмутинской (мазунинской) культуры. Исследованные черепа пришлых мужчин «сарматоидного» облика получены из курганной части могильника, а женские черепа с местным «уралоидным» набором признаков из грунтовой части могильника. Материалы могильника говорят о мирных отношениях между кочевниками степи и лесостепи и оседлым населением лесной полосы на уровне брачных контактов. Переселение и оседание сарматов, очевидно, произошло под давлением гуннов123 .
Бахмутинская культура, образовавшаяся в середине I тыс. н. э., генетически восходит к мазунинской, но несет в себе некоторые инновации отнюдь не приуральского происхождения. Р.Г.Кузеев и В.А.Иванов, хотя и ссылаются на мнение о том, что эти инновации были результатом воздействия на местное мазунинское население пришлого западносибирского этноса, отмечают отсутствие достаточно надежных доказательств. Независимо от того, какие отношения сложились между пришельцами и автохтонами, «трудно чем-либо другим объяснить причину существенного перемещения бахмутинского населения на восток от исконной территории мазунинских племен (р. Быстрый Танып, бывшая восточной границей мазунинской территории III—V вв., для бахмутинских племен V—VII вв. становится уже западной границей)»124 .
Другая группа населения пришла в конце IV в. в Кунгурскую лесостепь, где появились памятники (Бродовский могильник и другие), связываемые с уграми — носителями саргатской культуры, ушедшими из лесостепного Зауралья под давлением гуннов. С истоков левобережных притоков Тобола — Исети, Пышмы саргатцы вышли к истокам Чусовой и Сылвы, «пересекающим Уральские горы в широтном направлении и во все времена являющимися наиболее легким путем из Сибири в Приуралье». Пришлое население было в основном мужским, так как женщины и дети не могли перенести длительного путешествия. Потребность в женах заставила пришельцев искать пути мирного сосуществования с местным пермским населением, в результате взаимодействия с которым сложилась неволинская культура. Смешанное население двинулось вверх по Каме. В середине V в. в Северном Прикамье появились курганы харинского типа. К концу V в. курганы появились еще севернее — на территории современной Республики Коми. В верховьях Камы сложилась ломоватовская культура, а в верховьях Чепцы — поломская125 .
Новинковская группа памятников, появившаяся на Самарской Луке в конце VI в., оставлена, несомненно, тюркским населением. Культура новинковских памятников резко отличается от салтовской культуры, которую булгары привнесли в конце VIII—IX в. в Среднее Поволжье (Большетарханский, Кайбельский, II Уреньский и другие могильники), и по многим элементам сближается с тюркскими памятниками Алтая126 . А.В. Богачев объясняет появление на Самарской Луке могильников новинковского типа участием алтайских тюрок в миграции праболгар на Среднюю Волгу во второй половине VII в. По его мнению, на Средней Волге остались отдельные славянские коллективы, в то время как большинство именьковцев покинуло регион в конце VI в. (или на рубеже VI—VII вв.), что объясняется усилившимся натиском на славян со стороны кочевников, контролировавших в это время степные районы Среднего Поволжья127 . Вопрос об участии славянского компонента в этногенезе волжских булгар, таким образом, остается открытым.
Введение в научный оборот материалов новинковских памятников позволяет скорректировать точку зрения Р.Г.Кузеева о том, что «значительные проникновения тюрков в лесные и лесостепные районы Среднего Поволжья и Приуралья до начала последней четверти I тысячелетия н. э., тем более их оседание там на постоянное жительство, маловероятны»128 . Р.Г.Кузеев исходил из того факта, что середина VIII в. является нижней датой Большетарханского могильника — самого раннего из известных тогда булгарских памятников в Среднем Поволжье129 . Однако проникновение тюрков в Среднее Поволжье и их оседание там имело место уже в третьей четверти I тыс. н. э.


Примечания

1 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // Научный архив Института этнологических исследований Уфимского научного центра Российской академии наук (далее — НА ИЭИ УНЦ РАН). Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 12. — С. 227—236.
2 Халиков А.Х. Татарский народ и его предки. — Казань, 1989. — С. 51—52.
3 Там же. — С. 56.
4 Там же. — С. 57.
5 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 13. — С. 237—255.
6 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 14. — С. 264—272.
7 Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. — М., 1974. — С. 376—400.
8 НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 3. Ед. хр. 6. Документ 9. Л. 1.
9 Волго-Камье. — И.А.
10 Это явная опечатка, так речь может идти только о 1 тыс. н. э. — И.А.
11 Потапов Л.П. Рец.: Р.Г. Кузеев. Происхождение башкирского народа. Этнический состав, история расселения // Вопросы истории. 1977. № 1. — С. 154.
12 Мажитов Н.А. О ранних этапах этногенеза башкир // Востоковедение в Башкортостане: История. Культура. — Уфа, 1992. II. — С. 49—50.
13 Гарипов Т.М. Рецензия на книгу Р.Г. Кузеева «Народы Среднего Поволжья и Южного Урала: этногенетический взгляд на историю» // Этнологические исследования в Башкортостане. — Уфа, 1994. — С. 209.
14 История башкирского народа в восьми томах. — М., 2009. Т. I. — С. 7.
15 Там же. — С. 8.
16 Юсупов Р.М. Ранние этапы этно- и расогенеза башкир и этнонимы «башкорт», «истяк» // Этнос. Общество. Цивилизация: II Кузеевские чтения. — Уфа, 2009. — С. 216.
17 Ямаева Л.А. К вопросу об этногенезе башкир: культурологический подход // Этногенез. История. Культура: I Юсуповские чтения. — Уфа, 2011. — С. 356.
18 История башкирского народа в восьми томах. Т. I. — С. 105, 122.
19 Там же. — С. 167.
20 Мажитов Н.А., Султанова А.Н. История Башкортостана. Древность. Средневековье. — Уфа, 2009. — С. 124.
21 Мажитов Н.А. Происхождение башкир (историко-археологический анализ) // Научная сессия по этногенезу башкир. — Уфа, 1969. — С. 20.
22 Краснов Ю.А., Смирнов А.П. Уфимская конференция по этногенезу башкир // Советская археология (далее – СА). — 1970. № 2. — С. 295.
23 Научный архив Уфимского научного центра Российской академии наук (далее – НА УНЦ РАН). Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 122. Л. 16.
24 Археология и этнография Башкирии (далее – АЭБ). — Уфа, 1971. Т. IV. — С. 336.
25 Там же. — С. 332.
26 Кузеев Р.Г. Происхождение башкирского народа. — С. 378.
27 Там же. — С. 384.
28 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала: этногенетический взгляд на историю. — М., 1992. — С. 45.
29 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // Научный архив ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 13. — С. 256.
30 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // Научный архив ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 14. — С. 274.
31 Гумилев Л.Н. Древние тюрки. — М., 1993. — С. 4.
32 Там же. — С. 6.
33 Там же. — С. 24.
34 Могильников В.А. Об истоках генезиса древнетюркской культуры // Культуры евразийских степей второй половины I тысячелетия н. э. — Самара, 1996. — С. 24.
35 Боталов С.Г., Таиров А.Д., Любчанский И.Э. Курганы с «усами» урало-казахстанских степей. — Челябинск, 2006. — С. 156.
36 Гумилев Л.Н. Три исчезнувших народа // Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. — М., 1993. — С. 347.
37 Мажитов Н.А., Султанова А.Н. Указ. соч. — С. 165.
38 Гарустович Г.Н., Иванов В.А. Ареал расселения угров на Южном Урале и в Приуралье во второй половине I – начале II тыс. н. э. // Проблемы этногенеза финно-угорских народов Приуралья. — Ижевск, 1992. — С. 23.
39 Боталов С.Г. Волго-Уральские и казахстанские степи в VI—VIII вв. (некоторые вопросы тюркизации Евразийских степей) // Новое в археологии Южного Урала. — Челябинск, 1996. — С. 194—209.
40 Кузеев Р.Г. Проблемы этнической истории народов Среднего Поволжья и Южного Урала с середины второй половины I тысячелетия н. э. до XVI в.: препринт доклада. — Уфа, 1987. — С. 8.
41 Шнирельман В. Ценность прошлого: Этноцентристские исторические мифы, идентичность и этнополитика // Реальность этнических мифов. — М., 2000. — С. 14.
42 НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр.83. Л. 86.
43 Джаббаров И. Видный исследователь этноса и этнических процессов // Вестник Академии наук Республики Башкортостан. — 1998. Т. 3. № 4. — С. 13.
44 Юсупов Р.М. Краниология этнотерриториальных групп башкир // Антропология башкир. — СПб., 2011. — С. 158
45 Гумилев Л.Н. Древние тюрки. — С. 34.
46 Авляев Г.О. Происхождение калмыцкого народа (середина IX — I четверть XVIII вв.): автореф. докт. дисс. — М.; Элиста, 1994. — С. 5.
47 Там же. — С. 41.
48 Кузеев Р.Г. Об этногенезе башкир // Очерки по истории Башкирской АССР. — Уфа, 1956. Т. I. Ч. 1. — С. 36.
49 НА УНЦ РАН. Ф. 116. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 228 об.
50 Кузеев Р.Г. Как определить национальную принадлежность? // Советская Башкирия, 1958, 26 ноября.
51 Кузеев Р.Г. Евразия: альтернативы теоретических подходов и перспективы изучения // Евразийство: проблемы осмысления. — Уфа, 2002. — С. 90.
52 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. — С. 22—23.
53 Обыденнов М.Ф. У истоков уральских народов: экономика, культура, искусство, этногенез. — Уфа, 1997. — С. 158.
54 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. — С. 25.
55 Там же. — С. 28—29.
56 Кузеев Р.Г. Евразия: альтернативы теоретических подходов и перспективы изучения. — С. 90—91.
57 Седов В.В. Восточные славяне в VI—XIII вв. — М., 1982. — С. 111.
58 Кузеев Р.Г. Лекции по этногенезу башкир или этнической истории башкирского народа // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 286.
59 Там же. Л. 286—286 об.
60 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. — С. 51.
61 Толстов С.П. Аральский узел этногонического процесса // Советская этнография (далее – СЭ). 1947. — М.; Л., 1947. VI—VII. — С. 308—310.
62 Толстов С.П. Древний Хорезм: опыт историко-археологического исследования. — М., 1948. — С. 341.
63 Лашук Л.П. Понятие узла этногонического процесса в современном освещении // Этнографическое обозрение (далее – ЭО). — 2001. № 3. — С. 7.
64 Там же. — С. 17.
65 Боталов С.Г. Волго-Уральские и казахстанские степи в VI—VIII вв. (некоторые вопросы тюркизации Евразийских степей). — С. 202.
66 Левина Л.М. Этнокультурная история Восточного Приаралья в I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. // ЭО. 1997. № 2. — С. 12.
67 Там же. — С. 14.
68 Вайнберг Б.И. Этногеография Турана в древности: VII в. до н. э. — VIII в. н. э. — М., 1999. — С. 120.
69 Боталов С.Г. Поздняя древность и средневековье // Древняя история Южного Зауралья. — Челябинск, 2000. Т. II. — С. 283.
70 Кузеев Р.Г. Евразия: альтернативы теоретических подходов и перспективы изучения. — С. 91.
71 Гумилев Л.Н. Хунну. Степная трилогия. — СПб., 1993. — С. 200—201.
72 Джафаров Ю.Р. К вопросу о происхождении европейских гуннов // Историко-культурные контакты народов алтайской языковой общности. — М., 1986. 1. — С. 28—29.
73 Боталов С.Г. Большекараганский могильник II—III вв. н. э. // Кочевники урало-казахстанских степей. — Екатеринбург, 1993. — С. 142.
74 Таиров А.Д., Любчанский И.Э. Археологический комплекс «курган с усами» эпохи Великого переселения народов на Южном Урале // Культуры степей Евразии I тысячелетия н. э. — Самара, 1995. — С. 85—88.
75 Боталов С.Г. Изучение археологии гуннской эпохи Урала. Итоги и перспективы // Археологическая экспедиция: новейшие достижения в изучении историко-культурного наследия Евразии. — Ижевск, 2008. — С. 139—140.
76 Там же. — С. 143—144.
77 Халиков А.Х. Истоки формирования тюркоязычных народов Поволжья и Приуралья // Вопросы этногенеза тюркоязычных народов Среднего Поволжья. — Казань, 1971. — С. 16—17.
78 Там же. — С. 18—19.
79 Там же. — С. 23.
80 Там же. — С. 26.
81 Тоган З. Введение в общую историю тюрков. Т. I. С древнейших времен до XVI в. 2-е изд. — Стамбул, 1970 // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 4. Ед. хр. 1. — С. 137—139.
82 Бернштам А.Н. Древнейшие тюркские элементы в этногенезе Средней Азии // СЭ. 1947. — М.; Л., 1947. VI—VII. — С. 154—155.
83 Кузеев Р.Г. Евразия: альтернативы теоретических подходов и перспективы изучения. — С. 91.
84 Артамонов М.И. История хазар. — СПб., 2001. — С. 89—106.
85 Там же. — С. 460.
86 Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории западной Евразии // Славяне и их соседи. — М., 2001. Вып. 10. — С. 63.
87 Вайнберг Б.И. Указ. соч. — С. 286.
88 Там же. — С. 290.
89 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 19. — С. 351—352.
90 Смирнов А.П. Волжские булгары. — М., 1951. — С. 20.
91 Там же. — С. 22.
92 Овчинников А.В. Интеграция археологического и этнографического знаний в трудах А.П.Смирнова // Интеграция археологических и этнографических исследований. — Казань, Омск, 2010. Ч. 1. — С. 68.
93 Бубенок О.Б. Ясы и бродники степях Восточной Европы (VI — начало XIII вв.). — Киев, 1997. — С. 43—44.
94 Афанасьев Г.Е. Рец.: Тортика А.А. Северо-Западная Хазария в контексте истории Восточной Европы (вторая половина VII — первая четверть Х в.) — Харьков, 2006 // Российская археология (далее – РА). — 2008. № 3. — С. 166.
95 Артамонов М.И. История хазар. — СПб., 2001. — С. 114— 115.
96 Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. — М., 1990. — С. 72.
97 См.: Казаков Е.П. 1) Культура ранней Волжской Болгарии (Этапы этнокультурной истории). — М., 1992; 2) Волжская Булгария и финно-угорский мир // Finno-Ugrica. — Казань, 1997. № 1. — С. 33— 53; 3) Волжские болгары, угры и финны в IX-XIV вв.: проблемы взаимодействия. — Казань, 2007.
98 Кляшторный С.Г., Султанов Т.И. Государства и народы Евразийских степей: от древности к Новому времени. — СПб., 2009. — С. 168—169.
99 Плетнева С.А. Кочевники Средневековья: поиски исторических закономерностей. — М., 1982. — С. 105.
100 Кузеев Р.Г. Этническая история башкирского народа (гипотезы, источники, теории). — Уфа, 1984 // НА ИЭИ УНЦ РАН. Ф. 2. Оп. 2. Ед. хр. 3. Кассета 15. — С. 278—293.
101 Халиков А.Х. Истоки формирования тюркоязычных народов Поволжья и Приуралья. — С. 36.
102 Халиков А.Х. Памятники писеральско-андреевского типа в волжском правобережье и их этнокультурная интерпретация // Древности Волго-Вятского междуречья. — Йошкар-Ола, 1987. — С. 8—24.
103 Гришаков В.В., Зубов С.Э. Андреевский курган в системе археологических культур раннего железного века Восточной Европы. — Казань, 2009. — С. 86—87.
104 Там же. — С. 94.
105 Халиков А.Х Татарский народ и его предки. — С. 62.
106 История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Ранний железный век и средневековье. — М., 2000. — С. 123.
107 Седов В.В. К этногенезу волжских болгар // РА. 2001. № 2. — С. 6.
108 Там же. — С. 10.
109 Кузеев Р.Г. Проблемы этнической истории народов Среднего Поволжья и Южного Урала с середины второй половины I тысячелетия н. э. до XVI в. — С. 28.
110 Мажитов Н.А., Султанова А.Н. Указ. соч. — С. 302.
111 Там же. — С. 305.
112 Старостин П.Н. Памятники именьковской культуры // Археология СССР. Свод археологических источников. Д 1-32. — М.: Наука, 1967. — С. 9.
113 Шнирельман В.А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // ЭО. 1993. № 3. — С. 62.
114 Там же. — С. 64.
115 Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. — С. 52, 64.
116 Там же. — С. 29.
117 Кузьминых С.В., Старостин П.Н., Хузин Ф.Ш. Альфред Хасанович Халиков: очерк жизни и научной деятельности // Альфред Хасанович Халиков: ученый и учитель (к 80-летию со дня рождения). — Казань, 2009. — С. 10.
118 Голдина Р.Д. Древняя и средневековая история удмуртского народа. — Ижевск, 1999. — С. 259—275.
119 Казаков Е. Новые археологические материалы к проблеме ранней тюркизации Урало-Поволжья // Татарская археология. — Казань, 1999. № 1—2. — С. 25; Сунгатов Ф.А. О происхождении воинских захоронений могильника Тураево // Народы Урало-Поволжья: история, культура, этничность. — Уфа, 2003. — С. 271—276.
120 Голдина Р.Д., Бернц В.А. Тураевский I могильник – уникальный памятник эпохи великого переселения народов в Среднем Прикамье (бескурганная часть). — Ижевск, 2010. — С. 157—160.
121 Останина Т.И. Население Среднего Прикамья в III—V вв. — Ижевск, 1997. — С. 176—177.
122 Сунгатов Ф.А., Гарустович Г.Н., Юсупов Р.М. Приуралье в эпоху великого переселения народов (Старо-Муштинский курганно-грунтовой могильник). — Уфа, 2004. — С. 63—73.
123 Там же. — С. 74—82.
124 Кузеев Р.Г., Иванов В.А. Дискуссионные проблемы этнической истории населения Южного Урала и Приуралья в эпоху средневековья // Проблемы средневековой археологии Урала и Поволжья. — Уфа, 1986. — С. 7.
125 Голдина Р.Д. Указ. соч. — С. 275— 277.
126 Казаков Е. Новые археологические материалы к проблеме ранней тюркизации Урало-Поволжья. — С. 29—30.
127 История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. — С. 195—207.
128 Кузеев Р.Г. Народы Среднего Поволжья и Южного Урала. — С. 50.
129 Иванова Е.В. Концепция этнической истории Южного Урала в эпоху средневековья Р.Г. Кузеева и ее современное состояние // Этнос. Общество. Цивилизация: II Кузеевские чтения. — С. 53.
 

Антонов И.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018