Вооружение, снаряжение и военное искусство башкир в эпоху наполеоновских войн 1807–1815 гг.

Историю героического участия башкир в наполеоновских войнах невозможно изучить, не рассмотрев предварительно характер вооружения и снаряжения башкир в это время, не оценив уровень развития военного искусства, ратных традиций. Нахождение в военно-служилом сословии, пограничная служба на юго-восточной границе страны – все это вело к интенсивному развитию военной организации башкир, интересу к военному искусству. С раннего детства мальчиков сажали на коня и обучали навыкам обращения с оружием, меткой стрельбе из лука. Ношение оружия мужчинами при выезде за пределы кочевья, как и у всех жителей степи, было обязательным. Военная организация башкир опиралась на степную, ордынскую традицию, ее основы заложил Чингисхан. Необходимо отметить, что в XVI–XVIII вв. постоянного башкирского войска как отдельной структуры не существовало. Профессиональные военные – тарханы, батыры (от монг. богатур, бохадур), имевшие определенный опыт военной службы и хорошее вооружение, были малочисленны. Если тарханское звание передавалось по наследству, то батыром мог стать любой сильный и отважный воин. Большую часть составляло родовое ополчение, в которое входили все мужчины, способные держать оружие. Отличительным качеством башкирского воинства был его однородный состав – конный, что предполагало высокую мобильность и боевую мощь, возможность использования различных тактических приемов ведения боя, а наличие у всех воинов лука и стрел позволяло вести бой на дистанции.

В XVI–XVIII вв. военные отряды башкир были организованы по десятичной системе: тысячные, сотенные, полусотенные. Но уже во время русско-шведской войны 1788–1790 гг. башкиры получили полковую организацию. Она была заимствована у донских казаков, которые из иррегулярных войск первыми интегрировались в военную структуру Российской империи. Еще одной особенностью этой войны было то, что башкиры участвовали в боевых действиях вместе с регулярными войсками, иногда в спешенном строю, а по её завершении получили учреждённую для всех участников наградную медаль. Все эти преобразования были результатом реформ российской кавалерии, проводимых Г.А. Потёмкиным. Прямым следствием реформ в отношении иррегулярных войск юго-востока России было введение в 1798 г. по инициативе Оренбургского военного губернатора О.А. Игельстрома кантонной системы управления в Башкирии, которая охватила башкир, мишарей, ставропольских калмык, уральских и оренбургских казаков. Таким образом, во многом благодаря Потёмкину в отношении казачества и национальных войск на рубеже XVIII–XIX вв. произошел отход от прежней архаичной системы организации иррегулярного войска, в том числе и башкирского, и переход её на более высокий уровень.

 

Организация

 

В 1811–1814 гг. башкирский полк насчитывал 500 рядовых, или «башкирцев» по терминологии того времени, 10 пятидесятников («урядников»), 5 хорунжих, 5 сотников, 5 есаулов (обер-офицеры), командира полка и его помощника – старшины (штаб-офицеры). Из нестроевых чинов в полку были – писарь, квартирмистр и полковой мулла. Итого – 530 человек. Все эти чины были из башкир. Большинство башкир обер- и штаб-офицеров были зауряд-чинами, т.е. их чины не были уравнены с «Табелью о рангах», и считались таковыми только во время службы. Небольшая часть башкир – командиры полков и их помощники, имели действительные армейские чины: прапорщика, поручика. В процессе боевых действий некоторые башкиры, проявляя героизм и отвагу, были награждены орденами, что в то время сразу давало первый офицерский чин и право на дворянство, иные за отличия получали действительный офицерский чин в качестве награды. Возглавлял полк командующий – офицер российской армии, его сопровождал в качестве писаря унтер-офицер или рядовой из его части (в основном это гарнизонные батальоны, расположенные на Оренбургской пограничной линии), и один-два денщика. В случае назначения нового командующего полком, прежний офицер оставался при нем в качестве прикомандированного.

Полковая организация приближала русскую иррегулярную конницу к, если так можно выразиться, «европейским стандартам» войны, позволяла оптимально использовать национальные и казачьи части, одинаковые штаты позволяли штабным офицерам оперативно решать вопросы боевого планирования, снабжения и передвижения войск. Попав в армию, башкирские полки вместе с казачьими входили в казачий корпус М.И. Платова; с казачьими, гусарскими и драгунскими полками в отдельные отряды, возглавляемые русскими офицерами и генералами (Н.Д. Кудашев, М.С. Воронцов, М.С. Волконский, А.Х. Бенкендорф, К.О. Ламберт, М.М. Свечин), вместе с ополчением в корпус П.А. Тол­стого, с резервными войсками в Польскую армию Л.Л. Беннигсена.

Поскольку полки были конными, никаких повозок в них не полагалось, воины имели лошадь строевую и под вьюком (с имуществом). Вьючная лошадь, в случае гибели строевой, служила ей временной заменой. Соответственно никаких юрт и иных тяжестей в башкирских полках не было. Соотношение строевых и вьючных лошадей в 1–6-м башкирских полках по штату было одинаковым, а всего – 1060, в полках 7–20-м – 780, поскольку здесь вьючных лошадей полагалось 250, т.е. одна на двоих. Сокращение штатного количества лошадей, вероятно, было сделано для быстроты комплектования полков и скорейшей отправки их к армии. Известны по рапортам настоящие цифры количества лошадей в некоторых полках. В конце 1812 г. во 2-м Башкирском полку было – 998, 6-м –1024, 7 и 9-м по 804, 8-м – 489 (после событий в Самаре), в 10, 12, 13, 14, 20-м по 768, 11-м – 764, в 16, 17, 18-м по 750, 19-м – 798 лошадей1. В 1-м мишарском полку – 804, во 2-м – 796 лошадей2. Кроме лошадей по штату, чиновники и рядовые башкиры могли на свое усмотрение иметь дополнительных лошадей, но кормить их они должны были за свой счет, поскольку фуражные деньги выделялись исключительно на штатных. Как правило, большинство чиновников имели личную вьючную лошадь, а командир полка и его помощник — по 2–3 строевые. Фуражное довольствие определялось ещё павловскими нормами, утверждёнными 19 сентября 1797 г. Согласно им, при нахождении иррегулярного войска в походе «от домов своих далее ста верст, то лошади удовольствуются сухим фуражом только зимнее время по климатам, фураж отпускается в натуре единственно на строевых лошадей, а на вьючных платятся деньги по тем ценам, по каким сено и овёс заготавливаются, летнее же время они находятся на подножном корме»3. В 1812 г. в Оренбурге из Провиантского департамента на провиант и фураж выдавалась сумма в 5 тыс. руб. на каждый башкирский полк4. Деньги были нужны для закупки фуража, а его достаточного количества на маршрутах движения армии заготовлено не было, подножного корма не хватало, поэтому передвижение башкирской конницы командование осуществляло отдельными полками, либо бригадами из двух, очень редко трех полков. Собрать в одном месте более трех полков, а это 1600 воинов и 2250–2300 лошадей, было бы самоубийственно для последних. Поэтому красивые картины о сборе большой массы башкирских полков в одном месте – вымысел, не имеющий ничего общего с реалиями действительности.

Башкирская лошадь круглогодично содержалась на пастбище, легко переносила сильные морозы, могла питаться в степи зимой, разгребая копытами (копытить) снег, чтобы достать траву (тебенёвка). Лошадь была невысокого роста, около 140 см в холке, с крупной головой, короткой шеей, короткими и крепкими ногами, крупными копытами. Она отличалась необычайной выносливостью, легко преодолевала большие расстояния, была неприхотлива в питании, быстро обучалась. Русский офицер, проезжавший по Оренбургской линии в начале XIX в., особо отметил, что: «башкирские лошади очень легки и гораздо выносливее европейских»5. Немецкий пастор Д. Бауке так записал об увиденных им башкирах в 1813 г.: «Они скакали на маленьких, по всей видимости, очень выносливых конях, покрытых деревянными седлами»6. Башкирские лошади были преимущественно гнедой, буланой, саврасой, рыжей, мышастой, серой и игреневой масти. Например, в «Кахым-туря» сохранилось описание скакуна героя, имевшего игреневую масть7. Очень часто у современных художников в качестве образа «Северного амура» бытует хрестоматийная картина башкирского воина в хвостатой шапке, верхом на высоком коне, обязательно белой масти… На самом деле – это фантазия людей, не разбирающихся ни в истории, ни в лошадях, она навеяна стереотипами картин о Первой конной, характерных для творчества Студии военных художников им. М.Б. Грекова.

У башкир издавна существовал культ коня. Перед походом лошадей откарм­ливали, надевали украшенную металлическими бляхами сбрую, расчесывали гриву. Если в Европе по моде того времени лошадям подстригали гриву и хвосты, то башкиры этого не делали. Для походов использовали лошадей (кобыл), и меринов (кастрированных жеребцов). Как и все кочевники, башкиры лошадей не подковывали, поэтому кузнечное дело у них не получило широкого развития. На боевых лошадях башкиры обязательно использовали стремена – металлические или деревянные. Вместо шпор башкиры, как и все степные народы, употребляли плетку. Седла имели высокую переднюю луку, которую башкиры использовали при атаке противника, имевшего защитный доспех (панцирь, кольчугу), как упор для копья, направленного вперед. Она же служила для крепления аркана. Зачастую передняя лука имела резное навершие в виде утиной, змеиной или медвежьей головки8. Еще одним наследием Чингисхана было законодательное закрепление за конкретным родом имевших иранское происхождение и ранее существовавших у башкир тамг – знаков родовой собственности, которыми таврили лошадей.

Командир отличался богато украшенными серебром конской сбруей и седлом, а также значком на наконечнике копья в виде небольшого флажка-флюгера. По документам известно использование башкирами таких флажков-флюгеров белого, зеленого и красного цветов. К сожалению, на сегодняшний день источники не позволяют отнести к конкретному башкирскому родовому подразделению определенный цвет значка. В XVIII в. академик И.И. Лепехин, находившийся среди башкир, описал сбор отряда, направлявшегося на Оренбургскую линию: «Стройное их ополчение во всем с казацким сходствуют: каждый из них имеет по две лошади осёдланных, дабы в случае нужды в дальной путь пуститься можно и запастися нужным припасом. Оружие их наиболее составляют стрелы и копья; а ружья редкие имеют. Толпы свои означают значками и разделяются во все по казацкому уставу. Всего приятнее было смотреть на их неустрашимость и охоту, с какою они шли против своих неприятелей»9.

В отношении сёдел и сбруи сохранились воспоминания попавшего в плен гусарского офицера, вестфальца Э. Рюппеля. Он, будучи весьма наблюдательным человеком, встретив осенью 1812 г. башкирские полки, двигавшиеся к армии, описал увиденных им башкир: «Офицеры носили красные шапки, темно-синие меховые кафтаны, перевязь сабли и уздечка у них были украшены серебром, сбруя у них на манер казачьей. Еще я должен заметить, что во всех казацких, калмыцких и башкирских частях знаком высокого ранга является седло, искусно украшенное слоновой костью, перламутром, серебром или золотом»10.

Какова была судьба лошади, если её хозяин умирал в походе или погибал в бою? Существует красивая легенда, что её берегли, она сопровождала полк, а по возвращении передавалась родственникам погибшего. Никто в этом случае почему-то не предполагает, что лошадь необходимо ежедневно поить, кормить, чистить, следить за её состоянием. Всё это проделывал со своей строевой и вьючной лошадью каждый кавалерист, а еще он должен был воевать, содержать в исправности оружие и амуницию. Сколько времени оставалось для дополнительных лошадей? В условиях повальной бескормицы, когда регулярная, казачья и башкирская конница выедали в округе всю траву до черной земли, держать при полку лошадей, на которых по штату фураж уже не полагался, было физически невозможно. Сохранившиеся архивные документы показывают, что было на самом деле. Обратимся к рапортам 10-го Башкирского полка за 1814 г. Так, 7 января умер башкир Карабай Аблаев, его лошадь продали; 16 февраля получено известие, что оставленный по болезни в Пензенской больнице башкир Хусейн Даутов умер, его лошадь была продана, деньги за нее прислали в полк, и на них купили строевую лошадь; 17 марта умер Агитисам Абдулменяев, его лошадь продали башкиру из полка, не имеющему лошадь и т.д.11 Как видим, оставшаяся без хозяина лошадь сразу продавалась, её покупали либо сами башкиры, потерявшие собственную, либо местные жители, деньги пересылались в полк. Вырученные от продажи деньги хранились при полку, а по возвращении передавались родственникам погибшего. В отдельных случаях, об этом сохранились предания, в том числе и у немцев, живущих в окрестностях Лейпцига, лошадь после смерти хозяина умерщвлялась и закапывалась рядом. Здесь речь идет о существовавших у башкир доисламских верованиях, связанных с культом коня, эти случаи единичные, умерщвление и захоронение коня осуществлялись как последняя воля покойного. Таким образом, кстати, могла и вернуться домой под седлом башкира, выкупившего во время похода лошадь погибшего. Родственники последнего могли её выкупить вновь и соответственно после её смерти совершить ритуальное захоронение. Но в любом случае надо иметь в виду, что речь идет пока что о двух известных из фольклора сюжетах, связанных с ритуальным захоронением коня героя.

Солдаты российской армии, когда шли в атаку, кричали «Ура!», казаки свистели и гикали. У башкир каждый род имел свой боевой клич, данный ещё Чингисханом, он кричался во время боя для устрашения противника и поднятия собственного боевого духа. В башкирских шежере, например, сохранились боевые кличи рода юрматы – «Ак тюбя!», башкир-кипчаков – «Туксаба!»12. Остается открытым вопрос, какие боевые кличи кричали башкиры в 1812–1814 гг. В качестве предположения можно считать, что в сотнях, сформированных по родовому принципу, могли кричаться родовые кличи, но, скорее всего, поскольку полки формировались по кантонам и даже из нескольких кантонов, башкиры в бою кричали общепринятый мусульманский – «Алла Акбар!». Применение боевого клича башкирами описал противник. В бою под Миром в 1812 г. польские уланы были атакованы башкирами 1-го полка и калмыками, в своих мемуарах выживший улан записал: «Я никогда не слышал воя столь ужасного, чем тот, который поднялся в этот момент»13. В 1813 г. во время Лейпцигского сражения атаку французов башкирами описал генерал М. Марбо: «В мгновение ока [башкиры] с громкими криками окружили наши эскадроны и забросали их стрелами»14. Во время походов башкиры находились в военных отрядах вместе с донскими казаками. От них они заимствовали многое, в том числе знаменитое гиканье, о чем свидетельствует известный в литературе «Рассказ башкирца Джантюри», записанный В. Зефировым: «мы вскочили на коней, пики припёрли к седлам и с гиком бросились на злодеев»15.

 

Вооружение

 

Вооружение и снаряжение башкирами приобреталось за собственный счет и состояло в основном из лука со стрелами и копья, некоторые башкиры имели сабли. В основе комплекса вооружения у башкир лежал мощный боевой многослойный лук (єґернє), который хранился в кожаном налучнике (hаґаљ, рус.: садак). Башкирский лук отличался от северно-русского и сибирского большей изогнутостью и меньшей длиной16. Боевой лук отличался от охотничьего (йєйє), простого, изготовленного из вяза или березы. В целом все башкирские луки, как боевые, так и охотничьи, были небольшого размера, боевой не более 1 м, а охотничий – 1,5 м. Боевые стрелы (уљ) имели железные наконечники разных форм (удлиненную четырехгранную, плоскую лавровидную, в том числе были наконечники, предназначенные для пробивания кольчуги) и незначительное оперение17. Длина стрел была примерно 1,2 м, они хранились в колчанах по 20–25 штук острием вниз. Колчаны изготавливались из дерева, кожи, бересты. Составной лук изготовлялся из полос нескольких пород древесины: лиственницы, березы и т.д., склеенных особым клеем и обернутых берестой или сухожилиями. Места изгиба усиливались роговыми пластинами. Известны и полностью роговые луки. Тетива (кереш) боевого лука была из сухожилий или из шелка. Изготовление лука и стрел было достаточно длительной и сложной работой, поэтому после боя воины старались собрать свои стрелы. Случай с башкирской стрелой, попавшей в нос французскому полковнику в бою под Тильзитом, и башкиром, желавшим её получить, описанный Д.В. Давыдовым, стал хрестоматийным18.

Интересно, что французы и немцы, хорошо знакомые с Великими географическими открытиями XVIII в. и описаниями конфликтов европейцев с аборигенами, упорно считали, что башкирские стрелы отравлены. Например, английский представитель при российской армии Р. Вильсон, рассказывая о французе, взятом в плен в 1807 г., сообщает, что «офицер, раненый в бедро стрелою, вынул её, но был всерьёз встревожен ложным представлением о стрелах, якобы отравленных»19. И.В. Гете, которому башкиры в 1814 г. подарили лук и стрелы, долгие годы хранил это оружие, иногда стреляя ради развлечения в саду, но также считал, что стрелы могли быть отравлены20.

Стрельба из лука осуществлялась как с места, так и в движении. Если в европейских средневековых армиях она традиционно осуществлялась исключительно прямо, по ходу движения, то башкиры равно хорошо вели обстрел противника как прямо по ходу движения, так и по монгольскому обычаю, перпендикулярно движению, развернувшись в седле. Убойная сила стрелы в последнем случае уменьшалась, но она компенсировалась мощью лука и боль шим количеством стрел, которые мог выпустить всадник. Для скорострельности стрелявший вынимал из колчана и держал наготове несколько стрел в левой руке вместе с луком, а несколько – во рту. Именно такой прием с держанием нескольких стрел в руке изобразил на гравюре «Башкир» немецкий художник В. фон Шадов.

Искусство стрельбы из лука башкир наблюдал во время русско-шведской войны 1788–1790 гг. русский офицер А.Н. Оленин, в будущем Президент Академии художеств: «поставя на большое расстояние старый глиняный горшок среднего размера, или деревянную щепу, и легши на землю, на спину, лицом против сей цели, подняв ноги вверх и упираясь подошвами в средину или в колено лука, натягивали обеими руками тетиву и стрелу, которую они сим средством пускали с большою силою и каждый раз расшибали горшок или сбивали щепу». Он же был переводчиком во время заключения Верельского мира со Швецией в 1790 г. В ходе переговоров шведский король Густав III пожелал познакомиться с башкирами, которые досаждали его солдатам во время войны, и Оленин представил ему своего подчиненного Акчур-Пая, которого называет «башкирским начальником». Так его имя записал Оленин. Нам представляется, что это, возможно, Кучербай Аксулпанов. Вот как он описывает его джигитовку: «Сей смелый всадник <…> перекинул стремена через седло коня своего, чтобы сделать их довольно короткими, дабы можно было стоять прямо на ногах, на скаку, во всю конскую прыть, не садясь на седло. После сего первого приема, [он] положил на землю старую шапку и пустил лошадь шагом до некоторого расстояния. Приехав на место, ему нужное, он вдруг поворачивает своего коня, и бросив поводья на его шею, проскакивает во весь дух мимо шапки, на несколько десятков сажен. Тут поворотясь назад на своем седле, все скакав во весь дух, он простреливает шапку насквозь <…> Проскакивая опять подле шапки и возвращаясь к тому месту, откуда пустился скакать, он повторил тот же прием, и обе стрелы составили над шапкой род литеры Х. После сего действия и опять на всем скаку, [он] бросил вверх яйцо и разбил его при падении, пустив в него стрелу, быструю как молния. Наконец, он вынул из своего тула старую стрелу и бросил её на землю, потом, подняв её рукою, не слезая с лошади и всё скакавши во всю прыть, он бросил её вверх и на лету расколол, подобно яйцу, пустивши в него новую, свежую стрелу»21. Военные игры башкир, связанные со стрельбой из лука, описаны Лепехиным: «Они метили стрелами как в поставленную цель, так и в известном расстоянии могли увертываться от пущенной стрелы. Иные пускали стрелы, стоя на земле, а удалые, разскакавшись во всю конскую прыть, метили стрелою в поставленной предмет»22. Еще один вариант игр, увиденный лично в начале XIX в. на Оренбургской линии, сообщает А.Х. Бенкендорф: «Самым красивым, но и самым опасным зрелищем было, когда один из них водружал на свою пику шапку и несся во весь дух, преследуемый всей группой, которая старалась сбить эту шапку стрелой или пистолетным выстрелом»23.

В первой половине XIX в. стрельба из лука – по-прежнему любимое занятие башкир. В.М. Черемшанский: «башкиры метко стреляют из ружей и луков, – последними действуют с такой силой, что пущенная стрела на недальнем расстоянии, как, например, саженях на 15, пронзает насквозь не только человека, но даже лошадь»24. П. Размахнин: «Они все вообще искусно ездят верхом, большие мастера управлять пикой, стрелять из ружей и особенно из луков. Последнее искусство доведено у башкирцев до такой степени совершенства, что многие из них каждый раз безошибочно попадают стре лою в самые малые предметы, например, в воробья, находящегося от них шагов во 100 и далее»; другой автор: «40 шагов есть среднее расстояние для верного выстрела. В сражении башкирец передвигает колчан со спины на грудь, берет две стрелы в зубы, а другие две кладет на лук и пускает мгновенно одну за другую; при нападении крепко нагибается к лошади и с пронзительным криком, раскрытою грудью и засученными рукавами смело кидается на врага и, пустивши 4 стрелы, колет пикою»25. Выше упомянутый Зефиров, будучи на охоте, обнаружил на скале дикую козу. Его попытку подстрелить её из ружья остановил Джантюря, предложив посмотреть «на удальство» своего сына Нагиба: «Тот взял лук, наложил стрелу, прицелился, лук почти в кольцо свился в руках ловкого башкирца, тетива взвизгнула, и бедная коза, простреленная навылет, рухнулась с горы прямо к нашим ногам»26.

А вот свидетельства современников, в том числе противника идеи о преобладании в качестве вооружения у башкир луков и стрел. Ж.-Б. Бретон: «Башкирские воины вооружены длинной пикой, украшенной флажком, по которому они определяют офицера, саблей, луком и колчаном с двадцатью стрелами. Луки у них небольшие, имеют типичную азиатскую форму и, как правило, грубо выделаны. На наконечниках стрел мало перьев. Однако стреляют они отменно, с удивительной меткостью»27. «Описание последних дней пребывания русских в Вильне, занятия ее французами и празднования по случаю провозглашения Варшавской конфедерации», опубликованное в пронаполеоновском «Литовском курьере» № 53 за 1812 г., о башкирах 1-го полка сообщалось: «еще в апреле месяце пришли орды калмыков и башкир, вооруженных луками»28. Французский офицер Комб: башкиры «были вооружены луками и стрелами, свист которых был для нас нов, и ранили несколько из наших стрелков. Шея лошади капитана Депену, из моего полка, была пронзена под гривой одной из этих стрел, имевших, приблизительно, четыре фута в длину»29. Уже цитированный выше Рюппель: «Вооружены они были казачьими пиками, большими кожаными колчанами с луком и стрелами, также маленькой саблей»30. Прусский пастор Бауке (1813 г.): «башкиры <...> превосходно владели луком, стрелами и копьями»31. Немецкий поэт Д.Ф. Даниил (1813 г.): «Кавалерийская часть состояла из одного офицера и из татар, башкир, вооруженных только луками и стрелами»32. Житель Лейпцига о башкирах, которыми запугали местных жителей французы (1813 г.): «Если не считать лука и стрел, смотреть, собственно говоря, было не на что»33. Марбо (1813 г.) о прибывшем к российской армии под Лейпциг подкреплении: «в его рядах насчитывалось очень большое количество татар и башкир, из во­оружения имевших только луки со стрелами»34. И. Казанцев о вооружении башкир писал, что оно состоит «из пары пистолетов, ружья, пики, сабли, лука, колчана со стрелами, которыми башкирцы мастерски стреляют на большое пространство в цель и с такою силою, что стрела в 15 саженях может проткнуть насквозь не только человека, но даже и лошадь»35.

Кроме лука и стрел, в вооружение башкирского воина входило древковое оружие – копье произвольной длины, с железным наконечником, иногда украшенное пучком конских волос, и менее распространенным был кистень в виде железной булавы (иногда капового нароста), прикрепленной на цепи к концу длинного древка. Некоторые копья имели крюк для стаскивания противника с седла. Судя по рисункам современников, отдельные башкиры имели трофейные китайские бамбуковые пики, доставшиеся их предкам еще в XVIII в. от калмыков.

Часть башкир имела в качестве холодного оружия сабли. Клинки украшались серебряной насечкой с растительным орнаментом, либо сурами из Корана. На эфес закреплялся кожаный ремешок с кисточкой – темляк, одевавшийся во время боя на кисть руки. С 1805 г. башкирским, мишарским и тептярским чиновникам, не имевшим действительных офицерских чинов, разрешалось на сабле носить серебряный темляк как отличительный элемент36. В ходе наполеоновских войн многие башкиры обзавелись этим видом оружия. Судя по сохранившимся рисункам, у башкир были сабли персидские (восточные), русские легкокавалерийские образца 1798 г., русские гусарские конца XVIII в., немецкие, французские легкокавалерийские. Ни на одном рисунке у башкир не видно палашей, которые были тяжелы по весу и не приспособлены для нанесения рубяще-режущих ударов. Конный воин имел плетенную из сыромятной кожи плетку. Искусство плетения передавалось по наследству, мастера отличались своим конкретным рисунком. Замену у башкир шпор нагайкой заметил все тот же наблюдательный Рюппель: «Они носили сапоги без шпор, а вместо них использовали нагайку»37.

Незначительное число воинов имело огнестрельное оружие – турки (фитильные, в XVIII в. кремневые ружья на сошках). Ружье предполагало наличие шомпола, пороховницы из рога (љотољса), кожаных мешочков для пуль (йєґрє hалѓыс) и для пыжей, костяную или металлическую мерку для пороха (‰лсє‰), пулелейку, запас свинца и пороха38. Стрельба из турок в бою была явлением редким, исключительным. Для этого было необходимо иметь достаточное количество пороха, чтобы научиться метко стрелять, но в первую очередь необходимо было приучить лошадь не бояться звука выстрела, на что тоже был нужен порох.

Массовое отсутствие огнестрельного оружия связано с последствиями известного указа от 11 февраля 1736 г., по которому башкирам было запрещено иметь кузни, огнестрельное оружие. Его появление связано с башкирским восстанием. Запрет сохранялся вплоть до введения кантонной системы в 1798 г. Однако стоит отметить, что в некоторых случаях правительство закрывало глаза на существовавший запрет. Так, во время направления башкир в Польский поход 1771–1773 гг., небольшая часть башкир прибыла с огнестрельным оружием, и это не стало поводом для выяснения, откуда оно39. Хотя после введения кантонной системы башкирам разрешалось иметь огнестрельное оружие, однако на протяжении нескольких поколений был утерян навык обращения с ним, и наоборот, искусство стрельбы из лука, как мы видели выше, достигло своего совершенства. В ходе боевых действий 1812–1814 гг. башкиры вновь обратились к огнестрельному оружию, заимствуя его в качестве трофея. Башкиры хорошо владели карабинами, но наиболее популярными у них, как и у казаков, были кавалерийские пистолеты, которые они носили не в ольстерах (пистолетные кобуры), а заткнутыми за пояс.

О примерном соотношении количества карабинов и пистолетов, например, в 1-м Башкирском полку летом-осенью 1813 г., позволяют судить записи в журнале о выдаче начальником отдельного летучего отряда графом М.С. Волконским свидетельств: «Свидетельство дано Башкирскому 1-му полку состоящему в вверенном мне отряде в том, что точно в прежде бывших сражениях и авангардах, перестрелках с неприятелем в продолжении настоящей компании разстрелял ружейных 4015, пистолетных 2015 патронов <…> 9 октября 1813 г. Свидетельство казачьему Башкирскому 1-му полку на разстрелянные в бывших с неприятелем перестрелках 25 и 26 числа сентября при г. Лейпциге ру жейных 2000 и пистолетных 1270 боевых патронов»40. Можно считать, что соотношение карабинов и пистолетов примерно было 2:1.

Что представляла в то время перестрелка? Для того, чтобы произвести выстрел из кремневого ружья, необходимо было иметь патрон и хороший кремень в замке. Патрон делался заранее из бумаги в виде скрученной бумажной колбаски, начиненной порохом. С одной стороны патрона в него была закручена свинцовая пуля. Перед стрельбой пуля в патроне откусывалась и держалась во рту, открывалась полка ружья, туда насыпалось немного пороха, полка закрывалась, в ствол засыпался оставшийся порох. Оставшаяся бумажная оболочка – пыж этот порох плотно забивала с помощью шомпола, затем в дуло вкладывалась пуля и ее бумажная оболочка, находившиеся все это время во рту. После чего шомпол убирался, курок взводился, полка открывалась, нажимался спусковой крючок. Боевая пружина приводила в движение замок, кремень ударялся об полку, высекал искру, она воспламеняла находившийся на полке порох, он в свою очередь поджигал через затравочное отверстие порох в стволе и происходил выстрел. В течение этого времени необходимо было, удерживаясь в седле, прицелиться, чтобы попасть в противника. Воспламенившийся на полке порох иногда выжигал правый глаз, особенно если был встречный ветер, поэтому в таком случае при стрельбе лицо отворачивали. От частого попадания частичек сгоревшего пороха в глаза при стрельбе многие солдаты страдали глазными болезнями. После интенсивной стрельбы лица стрелков покрывались пороховой гарью. В пехоте опытный солдат мог сделать 2–3 выстрела в минуту, но обычно производился 1 выстрел в минуту. В кавалерии темп стрельбы был меньше, здесь надо учитывать, что пехота при заряжании упирала приклад ружья в землю, а кавалерист мог упереть его только в стремя. Упор был необходим, чтобы плотно забить заряд и пулю, иначе произвести выстрел на поражение невозможно.

Защитное вооружение составляли шишаки, шлемы, проволочные кольчуги (тимер к‰лмєк), металлические панцири, наручи, кожаные доспехи. Кольчуга весом примерно в два пуда (около 32 кг) была у Джантюри41. Об этом виде вооружения сообщает Казанцев: «Некоторые из башкирцев в действиях с неприятелем надевают латы, называемые кольчугами, они делаются из проволочных колец»42. Сохранилось большое количество рисунков европейских художников эпохи наполеоновских войн, на которых башкиры изображены в том числе и в кольчугах.

Сабли, турки, доспехи в массе своей были либо привозными, приобретенными у купцов, либо трофейными, в основном иранскими, в меньшем количестве турецкими или европейскими. Башкиры ценили оружие и снаряжение, оно украшалось серебром, бережно хранилось и передавалось по наследству.

 

Военное искусство

 

Боевое и защитное вооружение определяли тактику ведения боя. Она заключалась в окружении врага и интенсивном обстреле его стрелами, затем, если противник отступал, то он преследовался. В этом случае использовались копья и сабли. Основа боя – нападение на фланг или в тыл противника, его окружение. Сам бой имел характер скоротечных столкновений. Башкиры были знакомы со всеми приемами ведения войны в степи – разведка, сторожевое охранение, заманивание противника в подготовленную засаду, атаки в конном строю, бой батыров перед сражением, охват, фланговые удары, скрытное захождение в тыл, преследование. Они использовали уклонение от более сильного противника в виде распыления и сбора в условленном месте, тактику «выжженной земли», уничтожая системы коммуникаций и снабжения противника. Все свои военные навыки башкиры успешно применяли и в ходе наполеоновских войн. Контакты с донскими казаками привели к знакомству башкир с тактикой атаки лавой, т.е. рассыпному строю с изменяющейся конфигурацией, стремящейся к охвату противника. Из-за разной длины пик встречные атаки сомкнутым строем башкиры не использовали, предпочитая рассыпной строй и бой на дистанции. Индивидуальный бой с применением сабель также не имел широкой практики, навыками его могли владеть воины, имевшие профессиональную подготовку. Однако таковая подготовка у башкир в это время отсутствовала, да и количество холодного оружия было незначительным, чтобы использовать его в качестве учебного. Лишь с открытием Неплюевского военного училища в Оренбурге, а также созданием Башкирского учебного полка в 50-е гг. XIX в. вопрос о современной боевой подготовке башкир был поставлен в плоскость реализации.

Необходимо иметь в виду, что в то время вся кавалерия, как русская, так и французская, делилась на тяжелую и легкую. Первую составляли у французов – кирасиры, карабинеры, конные гренадеры, драгуны, у русских – кирасиры и драгуны. Тяжелая кавалерия была посажена на крупных лошадей, вооружена палашами и карабинами, действовала в сомкнутом строю, всадники шли в атаку колено к колену, она должна была наносить решающий удар. Остановить разо­гнавшуюся массу всадников в латах и стальных шлемах с тяжелыми палашами в вытянутой руке было практически невозможно. Драгуны могли воевать как в конном, так и в пешем строю, для чего имели ружье со штыком. Легкую кавалерию составляли конные егеря, уланы, гусары, у французов еще шеволежеры. Она была вооружена саблями, пиками, карабинами и пистолетами, использовалась в атаках как сомкнутым, так и рассыпным строем, несла дозорную службу, участвовала в разведке, конвоях, рейдах, партизанских действиях, шла в авангарде армии. Отличительной чертой российской армии было наличие иррегулярной конницы – казачьей и национальной, которую составляли казаки, башкиры, калмыки, крымские татары, мишари. Иррегулярная конница дополняла русскую легкую кавалерию, которой было мало, и, как правило, участвовала в боевых действиях совместно с ней. Приведем несколько примеров использования башкирами различных приемов ведения боевых действий.

Тактика окружения противника, его обстрела и преследования. В 1812 г. под Миром польские уланы, попав в засаду, сделанную казаками М.И. Платова, подверглись атаке «башкиров, калмыков, которые обычно двигались галопом, проскальзывая от оврага к оврагу, чтобы стрелять с более близкого расстояния. <…> В мгновение ока равнина у Симаково была затоплена легкими войсками. Мы выдвинули вперед 3-й уланский, чтобы освободить 7-й. Полковник Радзиминьский с кипучим рвением воодушевил своих солдат, обрушился на казаков, которые отступили, но было опрометчивой дерзостью атаковать драгун русского резерва, что вынудило генерала Турно ввести в дело остаток своей бригады. Тогда толпы башкиров, калмыков и казаков обошли кругом эти неподвижные эскадроны, отрезая им обход и связывая их узлом»43. Марбо так описывает атаки башкир под Лейпцигом в 1813 г.: «Они устремились на наших солдат бесчисленными толпами, однако везде были встречены ружейным огнем. Эти потери вовсе не усмирили их пыл. Казалось, они еще больше возбудились. Двигаясь без всякого порядка, используя любые переправы, они непрерывно гарцевали вокруг нас, были похожи на осиный рой, отовсюду ускользали, и нам становилось очень трудно их догонять»44.

Башкиры, понимая несоразмерность своего вооружения с противником, стремились не вступать в прямой контакт с французской кавалерией, поскольку, по свидетельству Марбо, «когда нашим кавалеристам это удавалось, они безжалостно и во множестве убивали башкиров, ведь наши пики и сабли имели громадное преимущество над их стрелами»45. Джантюря, рассказывая, как на полусотню башкир напали 20 французских кирасиров (он называет их «те, что носят стальные доски на груди»), сообщает ужасающий результат этого боя – французов осталось 12 человек, потеряв 8, они убили 25, а 25 оставшихся в живых раненых башкир взяли в плен46. Джантюря объясняет, как он смог убить в бою одного из кирасиров: «мы вскочили на коней, пики припёрли к седлам и с гиком бросились на злодеев. Лошадь подо мной была бойкая, я навылет проколол одного»47.

В мемуарах Марбо описано весьма оригинальное, если так можно выразиться, действие командования под Лейпцигом, которое посылало практически невооруженных башкир в лобовые атаки французской кавалерии, чтобы с их помощью нарушить боевые порядки противника, подкреплялись эти атаки гусарами, «чтобы использовать беспорядок, который могли создать башкиры». Как правило, командование старалось беречь любую конницу – регулярную, казачью или национальную, но, как видно из этого примера, ценность регулярной кавалерии для начальников была выше, нежели национальной конницы.

Кстати, Марбо не только наблюдал атаки башкир и описал стрельбу из луков, но пытался проанализировать свой опыт. Так, он считал, что «башкиры, не умеющие подчиняться никаким командам, не знали, как строиться в ряды», из-за чего делал вывод, что «башкирские всадники не могли стрелять горизонтально, не убивая и не раня своих же товарищей, скакавших перед ними». Далее он описывает саму стрельбу: «Башкиры пускали свои стрелы по дуге в воздух, и стрелы при этом описывали большую или меньшую кривую, в зависимости от того, насколько удаленным от себя лучники считали врага. Однако такой способ пускать стрелы во время боя не позволяет точно прицелиться, поэтому 9/10 стрел падают впустую, а то небольшое количество, какое достигает противника, при подъеме уже теряет почти всю силу, что сообщает стреле тетива лука. Поэтому, когда стрела попадает в цель, она имеет лишь силу собственного веса, а он совсем не велик, из-за этого стрелы обычно наносили только очень легкие ранения»48. В данном случае французский офицер считал, что у башкир тактика влияла на способ применения оружия, когда на самом деле наоборот, характер вооружения диктовал тактические приёмы. Способ стрельбы был вполне продуманным, поскольку в начале боя главная задача – остановить, вывести противника из строя, нанеся ранения, массированной навесной стрельбой из луков выполнялась вполне. А прицельная стрельба из луков велась уже при подходе к противнику на более близкую дистанцию. Это и видно в описании, поскольку «некоторое количество стрел, выпускаемых в воздух, все же наносило кое-какие тяжелые ранения. Так, один из самых смелых моих унтер-офицеров по фамилии Меслен был пронзен стрелой насквозь. Стрела вошла в грудь и вышла из спины! Бесстрашный Меслен схватил эту стрелу двумя руками, сломал ее и сам вырвал оба обломка стрелы из своего тела. Однако это не могло его спасти: он скончался через несколько мгновений»49. Здесь стоит заметить, что сам Марбо был тоже ранен башкирской стрелой в ногу. Так что, тактика массированной навесной стрельбы на более дальней дистанции и прицельной стрельбы в ближнем бою была отработана башкирами с давних времен.

Приём заманивания противника ложным отступлением в засаду. Его башкиры использовали в бою под Тильзитом в 1807 г.: «Несколько охотников, владея ружьем, завели с неприятелем перестрелку, выманивали его, дали к деревне Колм, и разохотили французские ескадроны к преследованию новых невиданных ими людей. Одна башкирская команда стояла за возвышением, за которым трудно ее было видеть, другая, подпустив неприятеля в довольное разстояние, пустила в кавалерию несколько сот стрел, скрытая же команда сделала потом быстрый поворот направо и ударила дротиками во фланг неприятелю, который не мог устоять, будучи изумлен и замешан новостию оружия, с которым против него действовали. Башкирцы гнали кавалерию до самой пехоты, принудив их сильным огнем оставить конницу, которой они не давали пощады»50. Марбо сообщает, что в свою очередь этот же прием французы использовали в 1813 г. после Лейпцига, и даже взяли пленных: «Мы уже собирались вернуться в Пильниц, как вдруг заметили множество башкир, мчавшихся на нас со всей скоростью, на какую только были способны их маленькие татар­ские лошадки. Император, который впервые видел этих экзотичных воинов, остановился на холмике и приказал двум эскадронам моего полка спрятаться за лесочком, а остальные продолжали двигаться дальше. Эта хорошо известная хитрость не обманула бы казаков, но с башкирами она полностью удалась, поскольку они не имеют ни малейшего понятия о войне. Они прошли возле лесочка, не послав туда на разведку хотя бы несколько человек, и продолжали преследовать нашу колонну, когда вдруг наши эскадроны внезапно атаковали их, убили многих и взяли в плен около 30 человек»51. A la guerre comme a la guerre, «на войне как на войне». Неосторожность башкирского командира, увлекшегося преследованием, посчитавшего, что противник в панике отступает, и попавшего в засаду, не может служить основанием для обобщения, как это пытался сделать Марбо в данной ситуации. Это случай не подтверждается аналогичными примерами из военной практики.

Башкиры активно использовались командованием при блокаде крепостей в качестве подвижных отрядов, нарушавших коммуникационную линию наблюдательных пикетов. Так, во время блокады Глогау в 1813 г. французский гарнизон отказался от содержания по ночам караулов по р. Одеру, поскольку они сильно страдали «от набегов мещеряков и башкир под покровом темноты», лишь на рассвете посты занимались французскими пикетами52. Такие же успешные ночные атаки на французские посты, даже в пешем строю, совершали башкиры 15-го Башкирского полка во время блокады Гамбурга53. В 1813 г. в Голландии башкиры 1-го полка в ночной атаке штурмом взяли Тергейд. Бенкендорф, командовавший отрядом, сообщает, что к нему подошел «князь Гагарин <…> с Башкирским полком, эскадроном гусар и двумя орудиями. Не раздумывая над тем, что враг по числу намного превосходит его, ночью князь предпринял атаку, закончившуюся полным успехом: Тергейд был отнят, захвачено 200 пленных, а остальные были обязаны своим спасением лишь покрову ночи и труднопроходимой местности»54.

Башкирская конница постоянно использовалась командованием в 1812 г. в арьергарде. Здесь башкиры несли сторожевую службу, находились в пикетах, участвовали в перестрелках, атаках авангарда противника. Французский офицер Комб, сообщая о событиях 5 и 6 сентября 1812 г., упоминает, что «русская армия прикрывала свое отступление цепью стрелков, составленной из казаков, калмыков и башкир»55. В 1812 г. в бою у д. Молево Болото башкиры 1-го полка сначала вели успешную перестрелку, а затем атаковали французских гусар56. Точно также башкиры в 1813–1814 гг. несли службу в авангарде наступающих армий союзников в Германии и во Франции.

Использовалась башкирская конница и против неприятельской пехоты. Согласно тактике того времени, если пехота вовремя успевала заметить кавалерию, то она перестраивалась в каре, представлявшее собой прямоугольник, внутри которого находились офицеры, музыканты и знаменосец. Выставив перед собой ружья со штыками, каре одновременно вело стрельбу. Пробить пехотное каре кавалерии было не под силу, даже кирасирам. Но если пехота этого с делать не успевала, то она подвергала себя смертельной опасности. В 1813 г. противник, находясь в блокированном Данциге, попытался сделать вылазку за продовольствием. 23 января у с. Брентау колонна французов была окружена донским казаками и башкирами 1-го полка. Итог – колонна уничтожена полностью, убито 600, взято в плен 200 французов. 21 ноября 1813 г. около 100 человек французской пехоты, сбив пикеты казаков, заняли д. Гринбург. Казаки их контратаковали, им в подкрепление был дан поручик Елизаветградского гусарского полка Шияновский с 10 гусарами и 10 башкирами. Атака завершилась тем, что французы бежали к д. Вилсдорф, потеряв несколько человек убитыми и пленными57.

Приведённые выше примеры, которых на самом деле больше, ярко показывают, что в ходе наполеоновских войн башкирская конница продемонстрировала свои лучшие качества, а её военное искусство непрерывно развивалось и обогащалось. Она равным образом хорошо противостояла как легкой кавалерии противника, так и пехоте, была незаменима в арьергарде, авангарде, партизанской войне. В отличие от регулярной армии, башкиры вели активные боевые действия даже ночью. Уже в 1813 г. башкирская конница могла совместно действовать не только с казаками, но и с частями регулярной кавалерии, гусарами, уланами, что предполагало знание её офицерами кавалерийских уставов, команд, понимание тактического замысла командования. Всё это показывает возросшее мастерство и опыт командиров-башкир. В ходе войны они учились у казаков, у офицеров регулярной армии, наконец, у своего противника.

Военная организация башкир в эпоху наполеоновских войн 1807–1815 гг. в структурном и тактическом отношениях носила европейский характер, но с сохранявшимися элементами ордынской традиции. Её отличительными качествами были: мобильность, выносливость, однородный состав подвижного конного войска, наличие опытных командиров, крепкая дисциплина, достаточная воинская выучка, большой конский резерв. Немаловажную роль играли массовая отвага и самоотверженность башкир, их патриотический настрой. Все это позволяло башкирским воинам с успехом противостоять легкой европей­ской коннице (польской, немецкой, французской). Отличительными чертами башкирской конницы были неутомимость, храбрость, сплочённость. К числу частных недостатков можно отнести языковой барьер между русскими командирами и башкирами, а также недостаточную обеспеченность современным холодным и огнестрельным оружием в начальный период войны. Серьезную роль играл культурный барьер в развитии военного искусства, связанный с тем, что русское командование со времён Петра Великого исповедовало европейскую философию военного дела, с известной в ней сменой лидеров (шведы – пруссаки – французы), в то время как у башкир и других представителей национальной конницы только происходил переход от традиционной ордын­ской тактики к европейским принципам ведения войны.

 

Примечания

 

1. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 489. Оп. 1. Д. 2982.; Полное собрание законов Российской империи. Т. XXXI. № 24583.

2. РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2989.

3. Центральный исторический архив Москвы (ЦИАМ). Ф. 16. Оп. 227. Д. 2898. Л. 54 об.

4. РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2982. Л. 144.

5. Бенкендорф А.Х. Мое путешествие на край ночи и к границам Китая // Наше наследие. 2004. № 71. – С. 64.

6. Bauke D. Mittheilungen uber die Stadt und den Landraethlichen Kreis Gardelegen. – Stendal, 1832.

7. Кахым-туря // «Любезные вы мои…» / Сост. А.З. Асфандияров. Уфа, 1992. С. 210–213.

8. Шитова С.Н. Резьба и роспись по дереву у башкир. – Уфа, 2001. С. 23–24.

9. Лепехин И.И. Дневные записки путешествия по разным провинциям Российского государства. 1768 и 1769 году. – СПб., 1795. – Ч. I. – С. 142.

10. Ruppel E. Kriegsgefangen im Herzen Russland. – Berlin, 1912. – S. 138–139. Перевод предоставлен С.Н. Хомченко.

11. РГВИА. Ф. 489. Оп. 1. Д. 2983. Л. 3, 13, 21.

12. Булгаков Р.М., Надергулов М.Х. Башкирские родословные. Уфа, 2002. Вып. 1. С. 67, 146.

13. Турно К. Воспоминания польского офицера // Воин. 2002. – № 10. – С. 47. Перевод А.ИПопова из: Szymanovski J., Turno Ch. Souvenirs de deux generaux polonais au servise de la France. – Paris. 2001. – P. 97–99.

14. Марбо М. Мемуары генерала барона де Марбо / Пер. с франц. – М., 2005. – С. 660–661. Использован данный перевод мемуаров, поскольку предыдущий, сделанный Д. Соколовым был неточен. Подробнее об этом: Рахимов Р.Н. Башкиры в 1813 году в мемуарах Марселена де Марбо // Modern history: Партийно-политическая, духовная история и общественные движения в странах Запада и Востока. – Уфа, 2005. Вып. V. С. 130–135.

15. Зефиров В. Рассказ башкирца Джантюри // Башкирия в русской литературе. Уфа, 1989. Т. 1. С. 410.

16. Руденко С.И. Башкиры. Опыт этнологической монографии. Л., 1925. Ч. II. Быт башкир. С. 27.

17. Руденко С.И. Указ. соч. С. 24.

18. Давыдов Д.В. Тильзит в 1807 году // Сочинения в трех томах. СПб., 1893. Т. 1. – С. 294–296.

19. Цит. по «Любезные вы мои…» С. 228. Перевод А.З. Асфандиярова.

20. Эккерман И.П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М., 1986. С. 490.

21. Оленин А.Н. Археологические труды. СПб., 1882. Т. II. С. 81–83, 85.

22. Лепехин И.И. Указ. соч. С. 115.

23. Бенкендорф А.Х. Указ. соч. С. 63.

24. Черемшанский В.М. Описание Оренбургской губернии в хозяйственно-статистическом, этнографическом и промышленном отношениях. Уфа, 1859. С. 138, 139.

25. Р–НП. Сведения о башкирцах // Московский телеграф. 1832. № 21. С. 274–275; Замечания о башкирцах // Журнал Министерства внутренних дел. 1834. – № 7–8. – С. 310. Цит. по: «Любезные вы мои…». С. 226–228. Сост. А.З. Асфан­дияров.

26. Зефиров В. Указ. соч. С. 410. Описанная в рассказе охота происходила в 1846–1847 гг.

27. Бретон Ж.-Б. Россия, или нравы, обычаи и костюмы жителей всех провинций этой империи. Т. I–VI. Париж, 1813. // Воины Российской империи. Комплект открыток. М., 1992. Т. III. С. 120.

28. Акты, документы и материалы для политической и бытовой истории 1812 года, собранные и изданные, по поручению Его Императорского Высочества великого князя Михаила Александровича. Под ред. К. Военского. Т. 1. // Сборник русского исторического общества. СПб., 1909. Т. 128. С. 257.

29. Французы в России, 1812 г. По воспоминаниям современников-иностранцев. – М., 1912. – Ч. I. – С. 144.

30. Ruppel E. Ibid. S. 138–139.

31. Bauke D. Ibid.

32. Daneil J.F. Die ersten Kosaken in Salzwedel // Die Altmark. Ein Lesebuch. – Rostock, 1988. –S. 119–120.

33. Hussell. Die ersten russen in Leipzig // Kampf um freiheit. Dokumente zur zeit der nationalen erhebung. 1789–1815. / Herausgegeben von Friedrich Donath und Walter Markov. S. 325. Перевод Р.СМурясовой.

34. Марбо М. Указ. соч. С. 660.

35. Казанцев И. Описание башкирцев. СПб., 1866. С. 19–20.

36. Центральный государственный исторический архив Республики Башкортостан (ЦГИА РБ). Ф. И-2. Оп. 1. Д. 167. Л. 31.

37. Ruppel E. Ibid. S. 139.

38. Руденко С.И. Указ. соч. С. 16–17.

39. Башкирское войско в Польском походе (1771–1773). Сборник документов. / Сост. И.М. Гвоздикова, Б.А. Азнабаев, К.А. Мухамедьярова. – Уфа, 2009.

40. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 1261. Оп. 1. Д. 2025. Л. 317 об., 353 об.

41. Зефиров В. Указ. соч. С. 408–409.

42. Казанцев И. Указ. соч. С. 20.

43. Турно К. Указ. соч. С. 47.

44. Марбо М. Указ. соч. С. 661.

45. Там же. С. 661.

46. Зефиров В. Указ. соч. С. 410. Жена Джантюри в начале боя ускакала за подкреплением, и когда башкир вели в плен, на французов напала сотня донских казаков, которые в свою очередь взяли в плен французов и освободили башкир. С казаками была жена Джантюри сообщившая им о нападении.

47. Там же. С. 410.

48. Марбо М. Указ. соч. С. 674.

49. Там же. С. 674.

50. Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки. (НИОР РГБ). Ф. 68. Д. 83. С. 83–84.

51. Марбо М. Указ. соч. С. 673.

52. Военский К.А. Костромское ополчение в 1812 году. – СПб., 1909. – С. 18.

53. РГВИА. Ф. 846. Оп. 16. Д. 3418. Л. 13.

54. Бенкендорф А.Х. Записки. 1812 год. Отечественная война. 1813 год. Освобождение Нидерландов. М., 2001. С. 231.

55. Французы в России… С. 144.

56. РГВИА. Ф. 29. Оп. 1/153. Св. 5. Д. 8. Л. 137 об.

57. РГВИА. Ф. 103. Оп. 1/208Г. Св. 7. Д. 30. Ч. 6. Л. 63.

Рамиль Рахимов



Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2020