На журнал "Ватандаш" можно подписаться в любом почтовом отделении РФ. Индекс - 78384.//Подписка по каталогу «Почта России» через ФГУП по РБ для индивидуальных подписчиков.//Альтернативная (льготная) подписка через редакцию.






БОЛЬШАЯ БАШКИРИЯ

VIII.

В апреле 1919 года красные начали контрнаступление на Восточном фронте, закончившееся в августе отступлением белых по всей территории Урала. Центр делал все возможное для дискредитации Башревкома в глазах башкирского народа, чтобы, выражаясь словами оренбургских большевиков, тот «сам отказался от автономии». Плоды этой политики можно видеть в том, что, несмотря на политическую позицию Башкирского правительства и его призывы, башкирский народ все же в значительной своей части поддержал белых во время их весен¬него наступле¬ния. Член Ре⬬¬¬военсове¬та 5-ой армии красных И.Смир¬нов сообщал: «Башкиры в огромном большинстве вступили добровольно в белую армию, остав¬шие¬ся в тылу у нас нападают на наши обозы и отдельных красноармейцев, которых уродуют. Вражда между рабочими и крестьянами, русскими и татарами, с одной стороны, и башкирами – с другой, достигла большой остроты. Объясняется это тем, что башкиры – землевладельцы, а остальные арендаторы» (1). Массовая поддержка белых объясняется не утратой доверия башкирского народа к своим лидерам, перешедшим на сторону большевиков, а главным образом репрессивной политикой большевиков. Этот факт признавал сам Ленин: в июне 1919 года он указывал в телеграмме Реввоенсовету: «Обратите сугубое внимание на оренбург¬ских казаков и башкир, ибо при предыдущем наступлении мы наглупили, прозевали и не использовали этих сил. Мобилизуйте их спешно» (2). Начались новые мобилизации в Красную Армию. Однако, башкиры шли не слишком охотно. За время военных действий на территории Башкирии слово «башкир» стало синонимом контрреволюции, то есть антибольшевизма. Именно башкирское население сильнее всех пострадало от военных действий вообще, и операций Красной Армии в особенности. Информационный отдел 1-ой Красной Армии в августе 1919 года докладывал: «Башкирский шпионаж в пользу белых процветает…Башкир¬ское население часто производит нападения на красноармейцев» (3). Опасаясь репрессий, многие солдаты бывшего башкирского корпуса, интернированные кто в Тоцкие лагеря, кто в другие районы России, скрывали свою национальную принадлежность, стараясь смешаться в общей массе пленных белогвардейцев. Поэтому штаб Южной группы Красной Армии обратился к солдатам-башкирам: «Вы, скрывая свое башкирское происхождение, тем самым приносите вред Башкирской республике… Все ваши руководители на этой стороне… У нас сейчас имеются созданные башкирские полки… Вы должны влиться в эти полки… В целях обслуживания ваших нужд в г.Самаре организовано представительство Башвоенкомата… С приездом в г.Самару, не боясь никого, должны заявить о том, что вы башкирин, и должны явиться в башкирский батальон. За то, что вы башкиры, никто не имеет права вас преследовать…» (4). Башкирское население Уфимской губернии также отказывалось идти в Красную Армию и все по тем же причинам: во-первых, по антипатии к большевикам, во-вторых, из-за преследований башкир по национальному признаку со стороны Советов. «Натравленное в гражданской войне на Советы башкирское население Урала, — говорилось в специальном обращении Башвоенкомата к башкирам Уфимской губернии, — являясь на сборные пункты по мобилизации, скрывает свою башкирскую национальность, называя себя татарином, или совсем не является… Не бойтесь Красной Армии!» (5). Только в формировании собственной башкир¬ской армии, действующей в Башкирии или в сопредельных областях, лидеры башкир видели залог безопасности башкир от произвола красных командиров и залог принятия башкирами Советской власти. Валидов с горечью пишет Ленину, Троцкому, Сталину: «Создание отдельных башкирских или киргизских полков, даже бригад, не сводя их целиком в одну самостоятельную единицу (армию), не выгодно, ибо каждый русский военачальник, к какой бы партии он ни принадлежал, прежде всего, смотрит на нас как на «дикое», «цветное» войско и начинает каждую дыру чинить нами… Преждевременная отправка четырех малочисленных башкирских полков на Южный фронт окончательно подрывает почву башкирского ревкома для советского строительства и Башкирского комиссариата для работ по формированию армии. Ревком не будет иметь веса, как в глазах башкир, так и крестьян Башкирии; у башкирского населения сразу исчезнет охота поступать в армию…» (6). Но отдельная Башкирская Армия так и останется пожеланием. В Саранске уже скопился целый корпус в количестве 10 тысяч солдат-башкир. Однако, эти резервы для предполагаемой Башкирской армии расходуются для иных целей. Сформированная башкирская кавалерийская четырехполкового состава дивизия была брошена на Южный фронт против армии Деникина. Признание Башкирской автономии большевиками нужно было «отрабатывать». Именно так воспринималась тогда, как самими башкирами, так и большевиками, формула взаи¬моотношений центральной власти с Башревкомом. Уже в начале июля 1919 года, отчитываясь о проделанной работе, газета «Известия Башревкома» писала: «Башкиры под Харьковом показали чудеса храбрости. Башкиры доказали, что автономию они сумеют удержать и что они достойны этого» (7). А вот какие сообщения приходили в Саранск, временное прибежище Башкирского правительства, непосредственно с фронта: «Прибывшие из Харькова военные представители передают, что наши полки под Харьковом дрались отчаянно, враг видел в них самого дисциплинированного противника. Настроение в полках воинственное. По словам тех же представителей, башкирские полки дерутся лихо, просто «секимбашка» (8). В сражениях под Харьковом, Полтавой и Бахмачом башкирские полки зарекомендовали себя в качестве исключительно стойких, боеспособных частей.
Тем временем, оборона белых полностью рухнула. Разложение частей достигло своего пика. Высокая идея спасения единой и неделимой России уже не могла спасти фронта. Дезертирство среди русских солдат приняло катастрофические масштабы. «К этому времени в частях оставались самые надежные, в большинстве башкиры, — пишет анонимный очевидец тех событий. – Они, безусловно, не хотели оставаться на растерзание красным». Русские офицеры белых башкир¬ских частей так же бросали своих подчиненных и скрывались кто куда. «Таким образом, — продолжает неизвестный офицер, — мы бросили этих несчастных. В таком положении в голодной степи остались десятки тысяч башкир из-за недальновидности, нераспорядительности и халатности командного состава…» (9). Эти белые добровольческие башкирские полки затем с боями будут прорываться в Омск, затем в Иркутск, наконец, после гибели Колчака уйдут на соединение с атаманом Семеновым в Забайкалье. В Чите будет провозглашено Башкирское казачье войско, как торжество справедливости в отношении упраздненного в 1863 году Войска Башкирского, чего так упорно добивался лидер этой группы башкир Мухаммед Курбангалиев. По приблизительным подсчетам бывшего командира 3-го башкир¬ского стрелкового полка Башкирского корпуса Галимьяна Таганова, до Забайкалья добрались около 2 тысяч башкир. Часть из них служила в Уфим¬ской дивизии, другая часть в Азиатской конной дивизии барона Унгерна (10). После гибели белого движения остатки Башкирского казачьего войска ушли в Маньчжурию и далее эмигрировали в Японию, Венгрию и Турцию. Таким образом, эти башкирские части продемонстрировали удивительную стойкость и преданность белому движению, даже осозновая его обреченность.
В августе 1919 года на сторону Красной Армии, после предварительных переговоров, перешла трехполковая Башкирская кавалерийская бригада Мусы Муртазина, насчитывавшая 3 тысячи человек. Однако, на сторону красных перешла лишь половина бригады. Вот как объясняет причину вторичного перехода этого мятежного командира процитированный выше неизвестный белый офицер: «Его переход я по своему мнению объясняю так: наверное, не позволило ему национальное чувство бросить в самую трудную минуту своих сородичей на произвол судьбы, как это сделали другие, а также вести их на голодную смерть, а заставило его быть вместе и пережить вместе с ними все то, что постигнет их…» Теперь Муртазину, бывшему «золотопогоннику», а теперь красному комбригу, пришлось искупать кровью свою вину перед большевиками. Сначала его бригада геройствовала на Уральском фронте против казачьей армии генерала Толстова, затем на польском фронте в 1920 году. Несмотря на клеймо колчаковца и белогвардейца, М. Муртазин в 1920 году стал народным комиссаром по военным делам, а затем председателем ЦИК Башкирской республики.
6 сентября 1919 года Ленин отбивает телеграмму в Стерлитамак, адресованную Башревкому: «Сейчас, когда решающие победы Красной Армии на востоке обеспечили свободное развитие башкирского народа, решение Реввоенсовета Республики о переводе некоторых башкирских частей в Петроград приобретает политическое значение…» (11). Требование центра было встречено без особого энтузиазма: башкирские лидеры надеялись использовать башкирскую армию для укреплений своих позиций в борьбе с шовиниствующими оренбургскими и уфимскими коммунистами. Вместо этого 11-тысячная группировка башкирских войск перебрасывается в Петроград против наступающего генерала Юденича и финнов. Причины этого решения все те же: во-первых, «отработка» признания автономии; во-вторых, лишение почвы под ногами Башревкома в его самоутверждении; в-третьих, исключение возможных антисоветских выпадов башкирских властей, которые возможны только при наличии под рукой военной силы. Вспомним слова председателя ВЦИК М.Калинина, сказанные в это самое время на закрытом заседании Оренбургского ревкома: «…Автономия Башкурдистана – буф для восточных народов. Мы башкирам не верим, гоним их солдат под Питер…» (12). За кулисами говорилось одно, а на митингах другое. Политотдел VII армии выпустил обращение «Красным солдатам Башкирской дивизии», в котором, в частности, были такие слова: «Братья-башкиры! Станьте стеной на защиту красного Петрограда…Красная советская республика дала свободу башкирскому трудовому народу. Советская республика родилась в Петрограде, в Петрограде была в первый раз объявлена независимость угнетенных народов… Вы показали образцы храбрости на Южном фронте. Вы показали свою силу генералу Деникину и его бандам. Покажите теперь финским буржуям, как тяжела рука трудового народа!» (13).
Итак, осуществление идеи самостоятельной красной башкирской армии, отраженной в пункте № 9 Соглашения о Советской автономии Башкирии, оказалось несбыточной мечтой. Да, башкирские национальные формирования сражались на фронтах Гражданской войны, но башкирской армии, подчиненной своему командующему, военному министру Башкирского правительства, да к тому же расквартированной в Башкирии, не суждено было осуществиться. В официальной риторике то и дело употребляли словосочетание «Башкирская красная армия». Была даже введена красная дата календаря — день Башкирской красной армии. Но на деле Башкирию окружили укрепрайонами, как страну вероятного противника, а башкирские части разбросали по всей Красной Армии.

IX.

К 1920 году задача, поставленная М.Калининым перед коммунистическим активом Южного Урала относительно Малой Башкирии, — «создать башкирский партийный центр», «играть в их автономию, повсюду пролезать к ним и коммунизмом парализовать корни...», — была выполнена: был создан Башкирский обком РКП(б), который откровенно саботировал и блокировал деятельность Башревкома. Пользуясь неискушенностью башкирских деятелей в аппаратных вопросах, даже в государственные органы Башкортостана просочились ярые противники башкирской автономии и федерализма вообще. Неразборчивость в кадровой политике руководства Башревкома, испытывавшего нехватку специалистов, а потому привлекавшего работников со стороны, отдавая предпочтение «тюрко-татарам», позволила занять ответственные посты нигилистам башкирского самоопределения, как, например, А.Измайлову (Исмагилов) – бывшему наборщику одной из типографий Казани, оказавшемуся в правительстве Башкирии благодаря знакомству с Х.Юмагуловым. Начать открытую борьбу против республики и ее лидеров они пока не решались, опасаясь народного гнева. Поэтому их действия были направлены на искусственный паралич власти.
Особенно остро в этот период стоял вопрос взаимоотношений с властями Оренбургской и Уфимской губерний. В августе 1919 года прошла реэвакуация Башревкома в Башкортостан. Его резиденцией был избран город Стерлитамак, территориально входивший в состав Уфимской губернии. Основная часть Малой Башкирии была выделена из состава Оренбургской губернии. Понятно, что прави тельственные органы этих губерний неохотно передавали управление над отошедшими территориями правительству Малой Башкирии. Они всячески затягивали этот процесс, надеясь, что, авось, эта возня с автономией сама собой прекратится решением Центра. Но пока Центр не решался на это, нужно было негласно вести политику саботажа и агитации против автономии, чтобы повсеместно создавать атмосферу неприятия идеи самоопределения башкирского народа, ибо это был первый опыт подобного рода, и, добившись своего, прекратить процесс автономизации вообще. 26 августа 1919 года Башревком издает приказ № 1:

1. Сего числа Башкирский военно-революционный комитет вступил в непосредственное управление БСР.
2. Все граждане и учреждения в пределах БСР с сего числа подчиняются непосредственно Башревкому…
3. Все учреждения и служащие в них должны оставаться на своих местах и продолжать свою работу…
4. Виновные в приостановлении работ будут предаваться военно-революционному трибуналу БСР.

Узнав об этом, председатель ВЦИК М. Калинин отбивает телеграмму, в которой приказывает приостановить передачу дел и кредитов Башревкому до согласования с его представителями порядка этой процедуры в Москве. «Этой телеграммой ВЦИК предлагает Башкирской республике покончить самоубийством», — заявил член Башревкома Гирей Карамышев. На основании телеграммы Уфимский ревком отказался сдавать дела над переходящими под юрисдикцию Малой Башкирии территориями Башревкому. «Эти обстоятельства порождают среди населения, — отмечает член Башревкома А. Ягафаров, — особенно татарского и русского, провокационные слухи о том, что Советской Башкирии не будет, что Автономная Башкирия – мыльный пузырь…» (14). В республике царят тиф и голод. Башкиры, разоренные действиями Красной Армии, вымирают целыми селениями, а Башревком, ввиду паралича власти, вынужденно бездействует. Лучшего способа для дис¬кредитации автономии трудно придумать. По Башкирии разъезжают агенты Уфим¬ского губкома и заявляют населению: «...автономная Башкирия – это провокация, что центральное советское правительство заключило соглашение с башкирами лишь в виде дипломатических мер и что соглашение это только временное явление…» (15). Под влиянием этой агитации в некоторых местах даже «башкиры уже повели агитацию об уничтожении Башреспублики и заставляют волости под давлением выносить резолюции о нежелании быть в Башреспублике» (16). Народ подвели к мысли, что единственный способ выжить – отказаться от автономии, желательно, и от национальности, так как преследования и травля ведутся исключительно в отношении башкир.
Доведенные до ярости откровенным противодействием осуществлению автономии председатель Башревкома Харис Юмагулов и Гирей Карамышев заявили Уфимскому ревкому: «Если Советская Россия не удовлетворит требования башкир, то башкиры могут это получить вооруженной силой… Башкирия немедленно выставит против Советской России 13 тысяч войск…» (17). Почти месяц длилась эта война нервов – первое серьезное испытание башкирской автономии на прочность в мирных условиях. Ранее идею автономии приходилось отстаивать в боевых действиях или в ситуации, близкой к ним. В условиях формального мира оказалось труднее, так как не было явного врага, который грозил бы штыком и саблей. Враг сидел в кабинетах и росчерком пера вымарывал то, что было завоевано ценой многомесячных боев и потоками крови. С тяжелым сердцем уходили башкирские солдаты в Петроград на защиту диктатуры большевиков, от которой видели только разорение и гибель собственного народа. Мрачным было и настроение башкирских вождей. Ради чего они отправляют под финские пули на убой 11 тысяч башкир? Ради автономии, реализацию которой опять приостановили? На фоне их депрессии уфимские большевики усваивают менторский тон в сношениях с Башревкомом. На пленуме Уфимского губкома 14 сентября 1919 года проводилась мысль о необходимости установления опеки уфимских властей над Малой Башкирией, так как «башкирские массы совершенно не доросли до управления». Представитель ВСНХ Нимвицкий высказался о башкирских деятелях: «Все их действия напоминают действия детей – настолько они беспечны, или их опьянила власть. Их взгляды на Башкирскую республику – как на собственность, которой они будут распоряжаться как хотят. Они уже толкуют о каком-то товарообмене между Башкирией и соседними губерниями…» (18). Все «ребячество» башкир¬ских властей заключалось в том, что они дерзнули воплощать в жизнь условия Соглашения о советской автономии Башкирии, предполагавшего широкие права республики, как автономного и самостоятельно хозяйствующего субъекта федерации, в то время как среди большевиков как раз-то и свирепствовала «детская болезнь левизны». Вся вина башкирских руководителей в глазах уфимских и оренбургских коммунистов заключалась в том, что они пытались противодействовать большевистскому пониманию государственной политики – «отнять и поделить». 20 сентября 1919 года на все том же знаковом закрытом заседании Оренбургского губкома РКП(б), губисполкома и командования 1-ой Армии с участием самого Калинина по башкирскому вопросу было сказано: «Действительность показала, что башкиры используют даже оренбургскую буржуазию для создания своего аппарата, который советским может быть назван лишь по недоразумению… Из Башкурдистана совершенно запрещен вывоз хлеба в Оренбургскую губернию… Объявленная Башревкомом свободная торговля тормозит продовольственную работу, создает вредную агитацию, на которой они намеренно играют…» (19). Однако, вышеназванные действия Башревкома стали возможны лишь после постановления ВЦИК от 15 сентября того же года: «оставляя приказ военно-революционного комитета Башкирской республики № 1 от 26 августа в силе, ВЦИК предписывает Оренбургскому, Уфимскому, Пермскому, Екатеринбургскому, Челябинскому и Самарскому губернским властям не распространять в дальнейшем свои действия на территорию Башкирской Советской республики…» (20). Это было большой победой башкирских лидеров: отправившиеся в Москву Харис Юмагулов, Абдулла Адигамов, Фатих Тухватуллин и Абдрашид Бикбавов, некоторые из которых знали вождей пролетариата – Ленина, Троцкого и Сталина лично, сумели убедить ВЦИК в необходимости скорейшего решения требований автономии. В условиях ожида емой отправки башкирских войск на Петроградский фронт руководство страны решило вопрос положительно. На радостях председатель Башревкома издает обращение башкирским войскам на Южном фронте:
«…полнота власти в БСР принадлежит целиком Башревкому… Таким образом, товарищи, наконец-то Башкирия стала полноправной автономной республикой – Советской Красной Башкирской Республикой! Товарищи, не забывайте: все, что вы делаете, обязательно повлияет на нашу дорогую и родную Республику, на весь отныне свободный башкирский народ, даже на весь мусульманский мир и восточный мир. Муртазин 27 августа перешел опять к нам с Башкирской Кавалерийской бригадой и сражается на фронте (в бригаде около 2 тысяч башкир). С мобилизованными и частями Муртазина теперь у нас имеется до 20 тысяч войска, надеемся довести до 40 тысяч… Да здравствует Башкирская Советская Республика и ее красные герои! Да здравствует РСФСР и Мировая Революция!» (21).

X.

Несмотря на официальное одобрение со стороны центральной Советской власти политической линии на автономизацию Башкортостана, большевист¬ские организации, поначалу обескураженные неожиданным для них решением центра, вовсе не собирались складывать оружия. Собравшись с духом, они вновь ринулись в бой на качественно новом уровне. Наконец, поняв, что автономия – это дело уже решенное, они принципу крайних башкирских националистов «Башкирия для башкир» противопоставили принцип «Башкирия без башкир». Ревизор НКВД Н.Зарецкий, находившийся в Башкирии с апреля по октябрь 1919 года, докладывал начальству в Москве: «Автономное движение среди башкир, несомненно, сильное, очень немногих из них вы найдете не сторонников автономии… Возвращаясь к так называемым «башкирским вождям», скажу, что с ними нам вряд ли удастся обойтись подобру-поздорову…Чтобы как следует с ними разговаривать, нужно добиться большего нашего влияния и на башкирское население, и особенно на башкирские полки, для чего необходимо сейчас же, по моему мнению, усиленно наводнить Башкирию и башкирские полки коммунистами, независимо от их национальности, чего, к сожалению, до сих пор сделано было очень мало… Вся эта работа должна проходить, несомненно, под флагом автономии» (22). Путь, предложенный Зарецким – лишение башкирских вождей социальной опоры путем большевизации армии и масс, – был слишком долог. Поэтому противники башкирской автономии, засевшие в обкоме РКП(б) и БашЧК, решили, не дожидаясь созревания масс, просто устранить их от управления республикой. В январе 1920 года возник острый конфликт по поводу организации башкирского МИДа. На заседании обкома РКП(б) с участием уполномоченного ВЦИК и ЦК РКП(б) в Малой Башкирии Артема (Ф.Сергеева) постановили: «Признать, что проект об организации комиссариата внешних сношений означает фактически первый шаг к полному отделению…» (23). Однако, не это стало причиной январского конфликта, имевшего далеко идущие последствия. 14 января состоялось экстренное заседание Башревкома, на котором было заявлено, что «в Советской Башкирии существует группа лиц, действующих против БССР, Башвоенревкома и башкир¬ских деятелей, не исключая партийных, которая намеревается произвести контр¬революционный переворот…» В числе заговорщиков, якобы, были член коллегии БашЧК, а фактически ее руководитель Абдрахман Измайлов, Сагди Мустафин, Гали Шамигулов при поддержке московских эмиссаров Самойлова и Артема (24). Что заставило членов Башревкома говорить о заговоре? Неза долго до этих событий агент БашЧК Карл Муценек в состоянии алкогольного опьянения «проговорился» председателю Ток-Чуранского кантона М.Бурангулову, известному своей преданностью Башревкому и делу автономии, о готовящемся перевороте и физическом устранении А.-З.Валидова. Это была, скорее всего, провокация, смысл которой состоял в том, чтобы спровоцировать неадекватные ситуации действия Башревкома. И она удалась: башкирские деятели проглотили наживку. Впрочем, есть основания думать, что заговор существовал в действительности: по воспоминаниям уполномоченного ЦК РКП(б) Мостовенко, Шамигулов впоследствии говорил: «...если бы не сомнения на этот счет центра, то, в сущности, все было готово, и ребята, что называется, рвались арестовать башревкомовцев и тем покончить с игрой в автономную республику…» (25). Так или иначе, Башревком нанес превентивный удар: в ночь с 15 на 16 января 1920 года все мнимые участники заговора были арестованы. Комендант Стерлитамака чех Файгель официально заявил, что «будет стрелять по Красной армии РСФСР, раз ему прикажут башкирские власти» (26). Это было опрометчивым шагом Башкирского правительства. Даже если шамигуловцы в действительности готовили арест членов Башревкома, вряд ли бы они осмелились подвергнуть их более суровому наказанию, да и за эту самодеятельность им пришлось держать строгий ответ перед центром. Впоследствии Харис Юмагулов, главный участник этих событий, писал: «Узловое событие 1920 г. – арест Башревкомом нескольких татарских работников… Со стороны ликвидаторов БАССР подготовлялся арест членов Башревкома на манер ареста Башправительства в феврале 1918 года…» (27). К слову сказать, Шамигулов, Измайлов, Мустафин, арес¬тованные Юмагуловым, выступали впоследствии и против образования Татарской республики. Валидов писал о них, что «они хотели сделать карьеру, будучи русскими больше самих русских». Т.Сидельников, уполномоченный Ленина в Башкирской и Киргизской (Казахской) республиках, считал причиной прои¬зошедшего конфликта представителя ЦК РКП(б) и ВЦИК в Башкирии Артема: «Башкирию в начале года поставил на дыбы «ласковый теленок» т. Артем своей мелкотравчатой и плоскодонной политикой вместе с почти полной деловой невменяемостью…» (28).
Ленин решительно вмешался в ситуацию, потребовав от Юмагулова немедленной явки в Москву для дачи объяснений. Командующий Туркестанским фронтом М.В.Фрунзе принял меры к тому, чтобы не допустить выступления Башкирской кавалерийской бригады М.Муртазина, стоявшей под Оренбургом, на стороне Башревкома, а сам Муртазин был изолирован от своей бригады. 19 января 1920 года арестованные шамигуловцы вышли из тюрьмы героями. Оренбургский обком РКП (б) тут же изложил свои новые соображения по башкирскому вопросу: «По нашему мнению, автономная Башкирия не выдержала испытаний жизни, но, принимая во внимание, что наша восточная политика требует создания автономных республик, мы предложили бы ЦК в отношении Башкирии следующие меры:
1. Устранение из Башревкома Юмагулова, Карамышева…
2. …Вычистить кантональные башкирские учреждения от белогвардейцев, для чего во главе БашЧК, кантревкомов, кантЧК поставить коммунистов со стажем.
3. Ни в коем случае не разрушать переводом из Башкирии Шамигулова, Измайлова, Мустафина и др. начатую партийную работу. Повторяем, что устранение их вызовет повальное бегство из Башкирии татарских и отчасти башкирских коммунистов…» (29).
На деле это означало полную дебашкиризацию органов советской власти, так как почти все башкирские чиновники в столице и в кантонах являлись бывшими белогвардейцами, а коммунистов со стажем среди башкир вообще не было. Вскоре и сам Валидов был вызван в Москву Сталиным под предлогом консультаций, а на самом деле с целью изоляции от башкирских войск и народа республики в условиях подготовки документа о государственном устройстве БАССР. Власти опасались, что новый документ, низводивший статус автономной Башкирии до положения области, то есть стандартной советской модели автономной республики, станет причиной вооруженного выступления Башкирского войска. Власть в Башкортостане вскоре окончательно перешла в руки ликвидаторов автономии – Шамигулову и К . Голод и тиф беспощадно выкашивали башкирские волости при полном безразличии центра и новых властей Башкирии. Уполномоченный центра Т.Сидельников писал: «…Пока в столицах идет эта война, там, в глубине лесов, народ башкирский вымирает тихо, безропотно, геройски от тифа, голода и безработицы. Думаю, что минимум 25—30% башкир за эту зиму отправилось на тот свет. Какой-то тихий ужас охватывает тебя, когда видишь эту немую трагедию» (30). Словом, да здравствует «Башкирия без башкир»! Теперь, когда республика и ее армия лишились вождей – Валидов, Юмагулов и другие были на положении заложников в Москве, – башкирский народ сам встал на защиту своей автономии, причем не только в пределах Малой Башкирии. Это стало полной неожиданностью для всех – для ликвидаторов, засевших в Башревкоме, для центральной Советской власти, для властей Уфимской и Оренбург¬ской губерний. Наступил заключительный акт башкирской трагедии…

XI.

Руководствуясь пунктами Соглашения как Конституцией Башкирской республики, несмотря на враждебные выпады властей Оренбургской и Уфимской губерний, Башревком проводил самостоятельную экономическую политику, иную, чем в этих смежных областях. Из Башкортостана был запрещен вывоз сырья, продуктов питания, леса и других природных ресурсов – все это было объявлено собственностью республики, была отменена продовольственная разверстка, а вместо нее введена запрещенная на всей территории России свободная торговля. Башкирские власти первыми отменили политику военного коммунизма, заменив ее рыночными отношениями и товарным обменом. Позд¬нее так же поступит и Ленин, назвав это НЭПом. Их независимость, правда, граничившая с авантюризмом и, по выражению того же Сидельникова, «воинствующим башкиризмом», создавала у народной массы веру в их могущество, по крайней мере, над местными большевиками. Народ Уфимской губернии, измученный политикой военного коммунизма, целыми волостями стал самовольно присоединяться к Башкирской республике. В уездный город Белебей стали поступать тревожные для уфимского Совдепа известия, что по губернии ездят агитаторы Башкортостана и призывают население зажиточных земледельческих волостей по реке Деме присоединиться к Башкирской республике, «обещая населению различные льготы в житейском быту, как-то: что в Башкортостане будет свободная торговля, монополии хлеба и реквизиции скота не будет, как это практикуется в Советской республике России» (31). Крестьянам также обещали, что все граждане республики, вне зависимости от их национальной принадлежности, будут пользоваться землей наравне с башкирами, то есть вотчинники-башкиры должны будут поступиться частью своих земель. Уфимские власти, еще совсем недавно убеждавшие через своих агитаторов население Уфимской губернии и Малой Башкирии, что «автономный Башкурдистан» — это «мыльный пузырь», теперь сами испытывали жуткое волнение от агитации соседей на своей территории. И, надо сказать, что воздействие от агитации Башкортостана было несравненно сильнее, чем их собственная парой месяцев назад. Уфимская губерния затрещала по швам. Уфимский губпродком на своем совещании постановил: «Довести до сведения Губернского ревкома о самовольных переходах целых селений к Башкирской республике… Следует принять неотложные меры к понуждению крестьян Надеждинской, Свято-Троицкой, Тюрюшлинской и Нагаевской волостей…» (32). Как видим, к Башкирии стали присоединяться не только башкирские волости Уфимской губернии, но и чисто русские, например, Надеждинская – бывшее поместье русского писателя С. Аксакова. Теперь пришло время уфимцам писать протесты по поводу вмешательства Башревкома во внутренние дела губернии. Но это было только началом процесса ликвидации, вернее, самоликвидации Уфимской губернии, ибо ликвидаторами выступили крестьяне этой губернии, восстав против своих большевистских властей. Правда, есть мнение, что восстание было инспирировано Башревкомом и конкретно Валидовым. Г.И. Гужвенко, непосредственный участник событий тех лет, писал: «После неудачной попытки произвести контрреволюционный переворот в середине января 1920 года в Стерлитамаке, где находился тогда центр БАССР, их агенты (националистов-валидовцев) разъехались по уездам и волостям и через преданных мулл повели бешеную агитацию против большевиков и Советской власти» (33). Отчасти это является правдой: Башревком сделал крестьянам губернии предложение, от которого те не смогли отказаться. В любом случае, решение о вхождении в состав республики они принимали самостоятельно, так как Башревком не имел возможности воздействовать на их выбор, а Уфимский губревком исчерпал свой административный ресурс. Уфимская губерния, словно судно, потерявшее управление, была увлечена течением исторической предопределенности.
В феврале 1920 года в Уфимской губернии началось так называемое восстание «Черного Орла». Неизвестно, кто придумал это название, данное этому разнородному движению крестьян против Советской власти, которое объединило стихийный протест против большевиков с движением за присоединение к Башкирской республике. Еще в сентябре 1919 года председатель Уфимского ревкома Борис Эльцин делал неутешительный вывод о вверенной территории: «Губерния крестьянская. Большинство крестьян зажиточное, с чисто собственническими настроениями… Как обычное явление в Уфимской губернии, деревня не расслоена. Бедняка-крестьянина еще не приблизил к себе пролетарий, середняк еще не отделен от кулака. В общем, почти вся деревня идет за кулаками, за их идеологией, за их лозунгами» (34). Сплоченность сельского населения губернии позволила ему выступить, хоть стихийно, но в едином порыве. Восстание «Черный Орел» началось 10 февраля 1920 года с истребления крестьянами русской деревни Новая Елань Мензелинского уезда Уфимской губернии продотряда из 35 человек, прибывшего для реквизиции зерна (35). Это стало сигналом к восстанию. В Уфу отовсюду полетели страшные известия о продвижении «Черной Армии»: 22 февраля в селе Актыш Мензелинского уезда произошел бой между отрядом из Сарапула и мятежниками – убито 800 человек. В деревне Дюртюли Бирского уезда окружен отряд красноармейцев – все бойцы уничтожены (36). Повстанческое движение, возник шее как протест против продовольственной политики большевиков, стало приобретать совершенно неожиданные формы. Если поначалу стихийное принятие башкирского «подданства» крестьянами Уфимской губернии объяснялось чисто экономическими соображениями, то теперь еще и идеологическими. Борис Эльцин докладывал на Уфимской партконференции в марте 1920 года: «Народ восстает массами, вооружается вилами, топорами, граблями и бьет коммунистов… Интереснее всего то, что восставшие – мусульманская часть населения [губернии]… Мусульманский мир начинает пробуждаться» (37). Мусульмане, то есть башкиры и татары Уфимской губернии, восстали против «безбожников» с тем, чтобы присоединиться к мусульманскому, по их восприятию, штату Башкурдистан. Один из духовных руководителей восстания ишан Бадреддин разослал воззвание начать войну за веру – джихад: «Собрав все силы, надо начать священную борьбу за веру... Уничтожение одного безбожника-коммуниста равносильно хождению на поклон к гробнице пророка Магомета...» (38). Его призыв был услышан и поддержан многими селениями. В воззвании Бакалинского штаба «Черной Армии» прозвучало обращение к «верующим христианам и мусульманам» расправляться с коммунистами. Другим духовником восстания, наряду с ишаном Бадреддином, был евангелист Василий Тимофеев. Повстанцы организуют отряды и с трех сторон – с севера (из Бирского уезда), запада (из Мензелинского уезда) и юго-запада (Белебеевский уезд) – наступают на Уфу. 29 февраля бирские отряды «Черной армии» уже достигли района в 20 верстах севернее губернского центра. Командующий отрядами ВОХР Аплок констатирует, что правительственные отряды «в силу разрозненности действий принуждены отступить» (39). 1 марта Уфа была объявлена находящейся на военном положении. 4 марта 10 тысяч повстанцев в пешем и конном строю при 150 винтовках и 2 пулеметах выдвинулись со стороны селений Москово, Ляпустино и Ельдяк в сторону Бирска (40). Центральная большевистская власть с тревогой следила за происходящим. Лев Троцкий сообщает Крестинскому телеграммой: «Валидова вчера по прямому проводу предупредил относительно башкирских частей, которых может увлечь мусульманское восстание. Валидов ответил длинным объяснением, где клялся, что ни один башкир (т.е. солдат башкирской армии. – Авторы) не выступит против советской власти…» (41). Накануне приезда в Башкирию Троцкого для проведения совещания по башкирскому вопросу, Валидов постарался заверить пролетарского вождя в своей полной лояльности. Хотя на самом деле между повстанцами и Башревкомом поддерживались определенные контакты. Некто Ахмеддин Гайнанов, кожевенник деревни Бикметово Белебеевского уезда (ныне одноименное селение в Туймазинском районе РБ. — Авторы), после разгрома восстания показывал в ЧК, что жители названной деревни составили приговор о согласии присоединиться к Башкирской автономии. «Причем я был избран делегатом, — продолжает Гайнанов, — чтобы отвезти приговор Валидову, проживающему в г. Стерлитамаке, председателю автономии». Обратно делегат привез странное воззвание «от автономии, где указывалось, что татаро-башкиры не являются противниками Советской власти, но все призывались на борь бу с коммунистами» (42). Могло ли выйти такое по-крестьянски наивное воззвание из-под пера Башревкома: мы за Советы без коммунистов? Однозначно нет, если, конечно, это не специально сочиненная башревкомовскими пропагандистами стилизация под самодеятельность масс. Так или иначе, аналогичные приговоры о присоединении к Автономной Башкирской Советской Республике были вынесены и в других селениях Уфимской губернии, представители которых также ездили в Стерлитамак, после чего воспринимались жителями губернии уже как посланцы самого Валидова. Житель деревни Аднагулово (ныне одноименное селение в Туймазинском районе РБ. — Авторы) Кашафгали Камалетдинов рассказывает: «В средних числах февраля (1920 г. – Авторы) к нам в деревню Аднагулово приехал от Заки Валидова кожевенник дер. Бикметово Ахмаддин Гайнанов, приехал как раз во время базара, на котором говорил жителям, что к Башкирской автономии отошли губернии Перм¬ская, Уфимская, Казанская, сказав затем, что предстоит борьба с коммунистами, но бояться нечего…, так как стоит об этом сообщить Заки Валидову, как он сможет их освободить» (43). К.Камалетдинов признался, что воззвания, привезенные Гайнановым из Стерлитамака, он раздавал населению татарских деревень. В итоге среди народа распространился слух: «Заки Валидов во главе войска идет для уничтожения коммунистов; будут убивать всех, кто общался с коммунистами» (44). Нелепее ничего и придумать было нельзя – Валидов в это время предпринимал последние попытки «отдать долги» большевикам, чтобы те оставили в покое республику, удалив из ее пределов уполномоченных центра Артема, Самойлова и ряд одиозных фигур типа Шамигулова и Измайлова. Но на роль тайного идейного вдохновителя развернувшегося крестьян¬ского восстания Валидов подойти может вполне, так как это отвечало его планам, во-первых, дискредитации уфимских властей и, во-вторых, организации широкого движения за присоединения Уфимской губернии к Малой Башкирии на фоне полной беспомощности Уфы.
А руководство Уфимской губернии, действительно, расписалось в полной беспомощности. На проходившей в дни восстания конференции уфимской организации РКП (б) Борис Эльцин, лидер местных коммунистов, горько признался: «…замечается полное разложение советской власти как в самих советах, так и в войсках. Полный паралич власти. Здесь нет слоев, поддерживающих советскую власть. Мы представляем из себя каких-то бонапартиков, оторванных от масс. В Уфимской губернии мы получили полный политический провал… — Нужно сделать так, чтобы население было кровно заинтересовано в поддержании Советской власти. Мы находимся на краю гибели. Если это восстание будет подавлено, то следующее, — более организованное наступление башкир может свергнуть не только нас, но и вообще советскую власть…» (45). Забегая вперед, скажем, что следующее восстание, уже в Малой Башкирии, действительно поставит под сомнение если не саму Советскую власть, то правильность политики, проводимой центром в Башкирии. Это приведет к более приязненному и чуткому отношению к деятельности органов власти Башкирской АССР со стороны центра и удовлетворению их требований о присоединении Уфимской губернии к автономии.
Тем временем, огромные толпы вооруженных чем попало крестьян приближались к Бирску и Белебею. Видя это, бирские руководители большевиков Пичугин и Чернядьев издают истерическое обращение к населению: «Товарищи крестьяне!... В некоторых волостях, главным образом, с мусульманским населением, кулацким элементом, дезертирами, вернувшимися из Сибири белобандитами поднято восстание против Советской власти, причем, невежест¬венные, одураченные башкирские орды, выдавая себя за Черную Армию, громят население, избивают своих же учителей и учительниц (см. ниже), совет¬ских служащих, библиотекарей, коммунистов и сочувствующих… Такое безумное выступление озверелой башкирской толпы рассчитано на то, что сознательное крестьянство под давлением повстанцев, очертя голову, примкнет к бунтовщикам. Товарищи! Не нужно крови!» (46). Трудно сказать, была ли согласованность в действиях главных группировок повстанцев – бирской, мензелинской и белебеевской – или нет. Так или иначе, все они пытались организоваться на манер регулярной армии. Чекисты получили информацию: «...в Чукадытамаковской волости (Туймазинский район РБ. — Авторы) появились контрреволюционные агитаторы, истолковывая в извращенном смысле Башреспублику, агитировали за «башкирского короля» Заки Валидова, о том, что не будет коммунистов и будет свобода». Агенты сообщали, что восстание готовилось на 15 февраля 1920 года и указывали имена агитаторов за присоединение к Башкурдистану — это мулла Шакиров из Кандры-Кутуево (Туймазин¬ский район РБ), «его помощник пономарь» (т.е. муэдзин. — Авторы) Фаррахетдин из Казаклар-Кубово (Буздякский район РБ). «И вообще, — заключал информатор, — были руководители в каждом селе, из них помню села Кандры-Куль торговца Якуба Юсупова, из села Кандры-Тимекееево — Хазигали, из Балтаево — Хамидуллу Хабибуллина...» И далее подводил итог: «Вообще это движение в моем районе распространилось на все татарские волости, именно: Старо-Тураевскую (Ермекеевский район РБ. — Авторы), Бишиндинов¬скую и Чукадытамаковскую. Составлялись приговоры «долой коммунистов и Красную Армию и за башкирского короля, который уже занял много губерний и идет сюда со своей армией»... 15 февраля прошло благополучно, хотя только лишь в Бишиндиновской волости в тот день обстреляли продагита Теннокеса и местную ячейку на сходе в момент составления приговора за Заки Валидова...» (47).
В действительности восстание только разгоралось. По оперативным данным красных, штаб «Черного Орла» был организован в Бакалах, где 27 февраля прошло его первое заседание. Вероятно, под «заседающим штабом» нужно понимать не что иное, как сходку представителей разрозненных повстанческих отрядов, пытавшихся внести подобие организованности и согласованности в своих действиях. Председатель Белебеевского уездного исполкома Клюев докладывал из Белебея в Уфу: «…банды восставших находятся в 64 верстах от Белебея; в захваченных прокламациях повстанцев фигурируют лозунги «Долой коммунистов! Да здравствует Красная Армия! Да здравствуют большевики и свободная торговля!»… Согласно захваченного приказа, повстанцы имеют целью двинуться на Чишмы, якобы для соединения с ожидающим их там Заки Валидовым. Население, в особенности кулаческое и башкирское, встречает эту банду везде восторженно. По занятии местностей, они мобилизуют всех и гонят вперед, имеют много сборной кавалерии… Ведется травля и избиение даже учителей и мугалимов (см. объяснение в следующей главе)… Штаб их находится в Чалпах Бугульминского уезда (48), приказы подписаны комендантом Ибрагимовым… Высылайте реальную силу прямо в Белебей немедленно… Малейшее промедление грозит непоправимой опасностью…» (49). Однако помощь так и не подоспела – в ночь на 1 марта 1920 года Белебей был занят восставшими. Взбешенный этим известием Л.Троцкий, находившийся в это время в Екатеринбурге, посылает гневную телеграмму в Реввоенсовет Туркестанского фронта: «Сдача Белебея почти невооруженным бандам представляет собой факт неслыханного позора. Предлагаю Реввоенсовету Туркфронта через безусловно компетентных следователей выяснить обстановку сдачи Белебея для привлечения виновников как изменников и предателей…» (50). После подавления восстания названный выше Клюев докладывал в ЧК о причинах восстания в Белебеевском уезде: «с одной стороны, слабая работа партии..., и, главным образом, контрреволюционная агитация, ведущаяся под лозунгом присоединения к Башкирской республике...» (51).
Восстание «Черный Орел» идеологически было многослойным. Тут был и стихийный протест против продовольственной диктатуры большевиков, и религиозный пафос борьбы за веру, и, конечно же, автономистский порыв башкир Уфимской губернии, вылившийся в движение за присоединение к Башкирской республике. Показательно, что их поддержала подавляющая часть татарского населения Уфимской губернии. Вслед за башкирами Бугульмин¬ского уезда Самарской губернии в движение включились и местные татары. По разведданным штаб и интендантство этой части повстанцев находились в деревне Заинской (на территории современного Татарстана. — Авторы). Из Ижевского завода к ним стало поступать оружие. Причем, повстанцы заявляли, что «главным нашим организатором является Заки Валидов… Перебив коммунистов, мы избрали бы главой правительства Заки Валидова. Ему мы дали слово – обещали…» (52).
Здесь нужно сделать небольшое отступление. Татарские деятели во главе с М.Султан-Галиевым, который, будучи татарином по национальности, являлся уроженцем башкирского аула Елимбет современного Стерлибашев¬ского ра¬йона РБ, продолжали, несмотря на крах Идель-Уральского проекта, отстаивать идею единой татаро-башкирской автономии. В отличие от деятелей «Милли Меджлиса», они были более гибки по отношению к башкир¬скому самоопределению. Они признавали, по крайней мере, самобытность башкирского народа. Впрочем, это была не слишком большая уступка с их стороны, учитывая очевидные завоевания башкирского движения и столь же очевидное фиаско «тюрко-татар». Поднаторев в партийной работе, они реанимировали Идель-Уральский проект под новым названием Татаро-Башкирская Советская республика и развернули активную пропаганду своего детища. Вот что писал представитель Башревкома при 1-ой армии Тахир Имаков: «Они ведут подготовительную работу… к восприятию неперевариваемой (башкирами. – Авторы) татаро-башкирской автономии. Они против [отдельной] татарской автономии, ибо без башкир не надеются на таковую… Они теперь встревожены и взволнованы: особенно недовольны арестом т.Габидуллина (военнослужащий башкирских войск, агитировавший против отдельной Башкирской Республики. – Авторы), в котором они видят начало борьбы с татарскими шовинистами и лидерами татаро-башкирской мифологии… Жалеют, что у них нет своего Валидова…» (53). Населению Уфимской губернии они втолковывали, что Башкир¬ская республика, то есть Малая Башкирия, — это лишь часть, хотя уже и вполне реализованная, изначально большого проекта, а именно, проекта Татаро-Башкирской республики. Мол, теперь, когда Башкирия окрепла, настало время приступать ко второму этапу этого плана – созданию единой Татаро-Башкирской республики. Однако, дальше резолюций дело не пошло. Именно поэтому, в феврале-марте 1920 года, когда в Уфимской губернии бушевало пламя восстания «Черный Орел», большинство татарского населения вслед за башкирами включилось в движение за присоединение к Башкирской автономии. В докладе Уфимского губкома РКП(б) о деятельности за март 1920 года констатировалось: «Происходившее восстание указывает на то, какую усердную работу вели левые эсеры в смысле агитации совместно с кулаками и благодаря чему умело подошли к мусульманскому населению; так, например, они издали приказ об организации Башкирской республики, и большая часть населения, ввиду несознательности, присоединилась к восстанию, якобы, «за свои права» (54). О каких правах шла речь? На заседании ответственных работников Уфимской губернии 13 марта 1920 года некто Валиев признал, что в начале восстания виновата «не политика, диктуемая центром, а способы ее проведения, избиение продармейцами крестьян», а также то, что «продармейцы берут взятки, насилуют женщин, издеваются над минаретами, над тюбетейками». Затем привел пример чиновничьего угнетения на национальной почве: «так с регистрацией рождения был такой случай: мусульманского ребенка зовут Харис, а записывают в волости Борис» (55). Крестьянство Уфимской губернии, доведенное до отчаяния произволом и откровенным шовинизмом уфимских большевиков, избрало методом борьбы за свои права вооруженное восстание, целью которого была «организация Башкирской республики», то есть ликвидация Уфимской губернии и присоединение к башкирской автономии. Налицо был коренной сдвиг в неповоротливом сознании крестьянских масс губернии. Если в 1917 году у многих из них идея автономии вызывала большие сомнения, а татарское население в большинстве было против нее, то в 1920 году картина уже была иной. Решающую роль в этом сыграла фигура самого Валидова, его колоссальная популярность не только среди башкир, но и татар. Недаром же на закрытом заседании оренбургского партактива по башкирскому вопросу говорилось: «у киргиз (т.е. казахов. – Авторы) нет лица, вокруг которого происходило бы национальное объединение, у башкир есть пророк — Валидов» (56). Некто Мирсаид Минишев, татарин деревни Туменек (Туймазинский район), давал показания: «в начале февраля туменековцы Муллагали Исмагилов, Рахматулла Галиуллин, Сирай Кильдияров начали вести контрреволюционную агитацию..: «Мы отделяемся от Советов (т.е. от Уфимской губернии. – Авторы) и присоединяемся к Заки Валидову...» М.Исмагилов, вернувшись из Стерлитамака, рассказывал: «Я видел З.Валидова, он просит собрать приговор тех, кто думает присое¬диниться к нему». Приблизительно в то же время съездили туда еще двое: некто Аюпов из деревни Карамалы-Валид, которая ныне называется Гафур, и Гафур Харисов из Атнагулово. Эти тоже повели такую же контрреволюционную агитацию за отделение от Советов и присоединение к З.Валидову… Народ в эти дни в результате провокаций и контрреволюционной агитации был настроен враждебно к Советской власти, особенно же к коммунистам. Распоряжения Совета игнорировались, ему не подчинялись и говорили: «Мы знаем (т.е. признаем. – Авторы) только Заки Валидова»… Вскоре начали распространяться листовки, написанные араб¬ским алфавитом. В этих листовках говорилось: «Будьте готовы, идет армия Заки Валидова. Уничтожим коммунистов! Красная Армия на стороне Заки Валидова. Когда придет Заки Валидов, отбирать хлеб не будут!» (57). Одна из листовок повстанцев была перехвачена и переведена на русский язык с сохранением авторской орфографии и стиля: «Алькеевский штаб, Туматыковский комендант уведомляет эту [волость]. Вы всей волостью вместе эту бумагу хорошо разъясните населению и расскажите следующее: в [каждой] деревне [нужно] выбрать коменданта и этот комендант в деревне, которые есть коммунисты и тех, которые сторонники коммунистов, всех задержать и отправить в Якинский штаб.., [иначе] со стороны Народной Армии будет большое наказание... Если вы эту бумагу, получая...не сообщите [ее содержание жителям других селений], ...то наш отряд Мензелинского уезда [деревни] Альматова (ныне г. Альметьевск Татарстана. — Авторы) и чистайские (т.е. жители Чистополя Татарстана. — Авторы) явятся и в то время будет [таковым] большое наказание... Если есть оружие, по возможности собрать постарайтесь, если у вас есть коммунисты, оружие у них отбирайте, а самих арестуйте. И еще у нас от Заки Валидова письмо получили... Все народы составили тайные приговоры [о присоединении к Башкирии] и направляют [их ему]... Народ, подумай, ...уничтожают церкви и мечети, коммунистов давайте скорее кончим. И эту бумагу удостоверяет подписью Алькеев¬ский комендант Ибрагимов... 26 февраля 1920 года» (58). Как видим, движение за присоединение к Башкирии охватило даже север Самарской губернии, а именно татарские и башкирские волости Бугульминского уезда (Альметьевский и Чистопольский районы современного Татарстана).
Тем временем уфимские губернские власти уже оправились от шока, вызванного неожиданным и неприятным для них восстанием крестьян. Их уязвленное самолюбие требовало мщения, и теперь полная растерянность, сквозившая в выступлениях на мартовской партконференции, сменилась холодной методичностью действий. Бывшие боевики БОНВ, а теперь красноармейцы из отряда Чеверева, перешли к открытым угрозам: «…Рука Чеверева и его отряда не дрогнет и перед «деревянной» кавалерией разных черных армий… Поэтому решительно заявляем всем проходимцам, повстанцам-башкирам, а равно и русским несмысленным людям – оставьте вашу глупую затею… Пом¬ните, что своим восстанием вы погубите десятки коммунистов и советских работников, сами же поляжете тысячами, — и это будет для вас самая справедливая расплата…» (59). Так все и произошло. Товарищ Аплок объединил все имеющиеся силы в строевые батальоны, которые свел в две группы – Уфимскую и Бирскую. Сформировал кавалерийский дивизион и все эти силы – 15 батальонов численностью 7213 штыков и 347 сабель при 50 пулеметах и 4 орудиях – отправил на фронт. Затем мобилизовал все коммунистические силы Уфы и губернии, а также части ВОХР и Губвоенкомата в отряд особого назначения, тем самым «образовав из них надежный резерв в случае осложнений на фронте или выступления Башкирской республики [на стороне повстанцев]» (60). По агентурным данным, повстанцы в числе 25800 человек при 1268 винтовках и 2 пулеметах стояли в 20 верстах от Уфы – с севера и северо-запада. Одновременно, с юго-запада в тыл повстанцев ударили части Туркестан¬ского фронта. «Получив удар в тыл, восстание лопнуло, как мыльный пузырь», — докладывал в штаб Туркестанского фронта командир 2-ой дивизии Карпов. — Бунтовщики побежали в разные стороны… Чувствовалась некоторая организация, судя по приказам, захваченным в различных участках… Бандиты, опираясь на тыл под фронтальным давлением по большому радиусу охвата, отходили, попутно захватывая новые села, с Чистопольско-Мензелинского и других уездов к границам Башкирской республики» (61). К 13 марта все они были разбиты правительственными войсками. Массовые репрессии в отношении мирного башкирского, татарского и русского населения Уфимской губернии окончательно дискредитировали власти этой губернии в глазах народа. Не желая публично признавать свой политический провал, признанный, однако, на мартовской губернской партконференции, уфимские власти объявили причиной восстания не собственные просчеты, а «подрывную деятельность белогвардейских агентов и правительства Башкирии». Однако, политические просчеты и шовинистические перегибы уфимцев не ускользнули от внимания федерального центра. Предвидя дальнейшие осложнения, Артем (Ф.Сергеев) поспешно покидает Башкирию.

XII.

Любой намек на единую Татаро-Башкирскую республику вызывал у башкирских деятелей во главе с Валидовым болезненную реакцию. Автономия была завоевана штыками Башкирской армии, энергией башкирских лидеров и патриотизмом башкирского народа. За нее было заплачено слишком много крови. Теперь валидовцам предлагали отказаться от начатого пути и признать, что, оказывается, они и их закаленные в боях войска все это время выполняли первый этап хитроумного плана кабинетных стратегов – Султангалиева с товарищами. Согласиться с этим они не могли, а заставить принять их этот план ни у кого не хватило бы сил. Это прекрасно понимали все сторонники Татаро-Башкирской республики. Тогда, скрепя сердцем, они решили удовольствоваться только небольшой Татарской республикой, правда, только после того, как узнали, что «против Татарской республики представители Малой Башкирии ничего не имеют, и Валидов обещает даже дать письменное заявление, что башкирский пролетариат в его лице проявляет полное согласие» (62). Однако, вопрос о границах будущей Татарской республики оставался открытым. Султангалиевцы составили проект Положения о Татарской республике. В ее состав они записали Мензелин¬ский, Белебеевский, Бирский и даже Стерлитамакский уезды Уфимской губернии, а также города Уфа, Стерлитамак, Белебей и Бирск. Большая часть Исторической Башкирии входила в состав предполагаемой «Большой Татарии». Однако восстание «Черный Орел» спутало эти планы, так как отмело в сторону территориальные претензии вновь образуемой республики на Уфим¬скую губернию, ибо продемонстрировало мощный порыв башкиро-татарских масс названной губернии соединиться с Башкортостаном. Порыв был настолько мощным, что был замечен в Москве. И это решило дело.
Через несколько дней после подавления восстания «Черный Орел», 22 марта 1920 года, М. Султангалиев и его соратники встретились с Лениным. Вот как описывает эту встречу один из ее участников. «Касаясь вопроса о башкирах, которые остались за пределами Малой Башкирии и, по нашему мнению, должны были войти в Татарскую республику, мы храбро старались убедить Ильича в том, что между татарами и башкирами в сущности разницы почти нет. На это Ильич примерно в таком смысле ставил нам ряд вопросов:
— А есть ли разница в языках или наречии татар и башкир?
— Есть, но совсем незначительная, и то среди крестьян, — следовал наш ответ.
Затем мы указывали на то, что вражда к татарам ограничивается лишь узким кругом шовинистически настроенной башкирской интеллигенции.
Тогда Ильич задал нам примерно такой вопрос:
— Ну, а кто же так недавно выгонял с побоями из башкирских деревень татарских учителей и даже мулл, как колонизаторский элемент, башкирская интеллигенция или сами крестьяне?
— Конечно, — ответили мы, — делали это крестьяне, но это было результатом агитации башкирской интеллигенции.
— А кто формировал полки и бригады из башкирских крестьян и сумел их повести в бой против кого угодно?
— Тоже башкирская интеллигенция, — тихо промолвили мы упавшим голосом.
Мы молчали, ибо дальше некуда было ехать. Ильич нас поставил, что называется, лицом в угол. Этими тремя простыми вопросами Ильич дал нам великолепный урок в том, что как одна из только что освободившихся национальностей, сравнительно более сильная, не должна брать на себя роль благодетеля по отношению к менее сильной народности, а тем более действовать вопреки ее желаниям.
В дальнейшем беседа была сосредоточена лишь на вопросе о татарах и Татарской республике, подразумевая ее осуществление без тех башкир (т.е. башкир Уфимской губернии. – Авторы), о которых мы так усиленно «заботились»*(63).
Учитывая позицию Ленина о дальнейшей принадлежности Бирского и Белебеевского уездов Уфимской губернии, Уфимский губком РКП(б) отменил плебисцит в этих уездах о присоединении их к Татарской республике. Но расчленение губернии все же состоялось – Мензелинский уезд, населенный преимущественно этническими башкирами, был передан Татарской АССР. Учитывая, что еще ранее значительные части Стерлитамакского и Златоустовского уездов уже были включены в состав Башкирской республики, причем многие волости вошли самовольно, Уфимская губерния, таким образом, еще до 1922 года, когда был принят декрет о ее упразднении потеряла половину своей прежней территории. На протесты уфимских коммунистов уже никто не обращал внимания. Вопрос о дальнейшей судьбе таящей на глазах губернии возникнет вновь в 1921 году. А пока вернемся в Малую Башкирию.

XIII.

К весне 1920 года башкирская интеллигенция, о которой говорил Ленин, была отстранена от управления республикой. Валидов и Юмагулов были изолированы от республики ввиду того, что в Москве готовился документ, определявший статус Башкортостана в новых исторических условиях – в условиях почти полной победы над антибольшевистскими силами. 19 мая 1920 года за подписью Ленина и Калинина выходит в свет декрет «О государственном устройстве Автономной Советской Башкирской Республики», согласно которому важнейшие комиссариаты республики – продовольствия, финансов, труда, путей сообщения – подчиняются соответствующим комиссариатам РСФСР. Башкирский военный комиссариат был подчинен Заволжскому военному округу. «Народные комиссариаты: внутренних дел, юстиции, просвещения, здравоохранения, социального обеспечения и земледелия – автономны в своих действиях и ответственны непосредственно перед БашЦИКом» (64). Итак, Центр не только уничтожил экономическую самостоятельность республики, но и в одностороннем порядке разорвал договорные отношения между РСФСР и БАССР, скрепленные «Соглашением Российского Рабоче-Крестьянского Правительства с Башкирским Правительством о Советской Автономной Башкирии» от 20 марта 1919 года. Когда Валидов, находившийся на положении заложника в Москве, в личной беседе с Лениным выразил по этому поводу протест, вождь пролетариата ответил: «Наше с вами соглашение – лишь клочок бумаги, который никого ни к чему не обязывает» (65). Именно этот декрет от 19 мая 1920 года стал тем трафаретом, по которому стали тиражироваться другие «автоном ные» республики РСФСР, например, Татарстан, который был образован декретом от 27 мая 1920 года. Слово «автономные» нужно поставить в кавычки потому, что подлинной и единственной автономией из всех так называемых автономных республик СССР был только автономный Башкортостан 1917—1920 годов, ибо все остальные были ими лишь по названию. Как отмечалось выше, башкирский автономизм ставился Лениным наравне с самостоятельностью Финляндии. А Сталин ставил знак равенства между статусом Украины и Башкирии: «Вы делаете разницу между башкирским и украинским типом федеративной связи, но на самом деле этой разницы нет…» (66). Позднее, выстраивая вертикаль власти, большевики совершенно необоснованно поделили национальные республики на союзные и автономные по принципу близости к государственной границе СССР: союзный статус получили республики, граничившие с иностранными государствами, а автономный – не имевшие таких границ.
В этой связи возникает вопрос: коль скоро после 1920 года большевики начали повальную «раздачу» формальных автономий всем народам России, не напрасна ли была борьба башкир, потребовавшая столько сил и крови? Не пытались ли они выломать открытую дверь? Эта точка зрения вульгарно упрощает реальный ход событий. Во-первых, башкиры справедливо полагали, что автономию получат только те, кто с оружием в руках сумеет ее завоевать. А во-вторых, большевики только потому и пересмотрели свои позиции по национальному вопросу, что испугались мощного национал-автономистского движения украинцев, башкир, русских, казаков, татар, туркестанцев, кавказцев и других. Чтобы победить в национальных окраинах, нужно было выбить почву из-под ног местных национал-демократов. Поэтому их буржуазному национализму, грозившему растащить всю территорию Российской империи на отдельные государства, были противопоставлены пролетарский интернационализм вместе с советской моделью общежития всех народов в национальных квартирах. Буржуазной автономизации «снизу» большевики противопоставили советскую автономизацию «сверху». В-третьих, башкиры добивались и добились совсем иной, подлинной автономии. Но большевики нивелировали завоевания башкирского движения. В итоге все стали равны: и те, кто добивался автономии, и те, кто о ней и не помышлял. Словом, большевики строили свою национальную политику, сообразуясь текущим моментом. Поэтому они были вынуждены сначала перейти от национал-нигилизма к национал-федерализму в отношении некоторых краев (Башкирия, Украина, Закавказье), постепенно сужая уровень их самостоятельности. Одно бесспорно: вооруженное движение башкир сыграло едва ли не главную роль в устройстве Российской республики – в повороте от первоначальной большевистской идеи унитарной республики к национально-территориальной федерации. Сначала реальной, затем фиктивной.
Тем временем, Валидов тайно писал из Москвы своим соратникам в Башкирию: «В настоящее время для защиты Башкортостана и достижения полной автономии вы должны осуществить следующие меры:
1. Центр отнимает все экономические богатства Башкортостана, а также подчиняет себе их политические органы, нам оставляет нечто вроде национально-культурной автономии. Поэтому нужно стараться захватить в свои руки богатства Башкортостана. Выбирайте меня и Юмагулова в органы продовольствия.
2. Произведите в мгновенном времени кантонные съезды и выборы местных властей. Требуйте меня и Юмагулова. Подавайте телеграмму в Центр.
3. …………
4. Если не получатся никакие результаты…, тогда отъединитесь от РКП и крепко объединитесь с коммунистами Востока и образуйте восточную компартию Азии с определенным лозунгом «освобождение всех бедных народов Востока»…
5. …………
6. Разъезжайтесь по Востоку – туда, где находится больше мусульман, и работайте энергично. Не оставляйте никого в центре из башкир, которые долж¬ны были бы служить прихвостнями русских шовинистов и могли бы своим влиянием привлечь башкирский народ» (67).

«К июню 1920 года стало очевидно ясно, что провал контрреволюционных националистов и на съезде Советов неизбежен, — писал историк Х.Сайранов, отражавший официальную позицию Башкирского Обкома КПСС. – Ввиду этого сообщники Валидова, выполняя его указания и не дожидаясь открытия съезда Советов, с 16 июня стали разбегаться со своих постов… Сам Валидов сбежал из Москвы. Так злейшие враги башкирского народа – контрреволюционные валидовцы, потеряв окончательно всякое влияние на трудящихся, разоблачив себя в глазах народа, испытав все средства борьбы, вплоть до тесного сношения с кулацким восстанием «Черный Орел», и потерпев полный провал, позорно бежали к басмачам и превратились в шайку бандитов» (68). 20 июня 1920 года состоялся официальный акт передачи полномочий по управлению республикой новому составу Башревкома, предложенному обкомом ВКП(б). Во главе его стояли Ф.Мансырев, П.Викман, С.Лобов и другие лица, не представлявшие интересов башкир. Через месяц состоялся I съезд Советов Башкирии, избравший ЦИК Башкирской республики. Председателем БашЦИК и СНК стал Гали Шамигулов, ярый противник башкирского самоопределения. В республике установилась кровавая диктатура, получившая название «шамигуловщины». Ситуация складывалась по сценарию, предсказанному Валидовым: оставление постов башкирскими лидерами выбило почву из-под ног шамигуловцев. В башкирских массах и войсках зрело настроение недовольства и возмущения против нового Башревкома, во главе которого стояли ликвидаторы башкирской нации и башкирской автономии. Новый председатель БашЧК С.Лобов, недавно прибывший в Башкирию из Саратова, удивленно писал: «Здесь, по-видимому, не считаются контрреволюцией выступления перед парадом войск с речами такого содержания, что Ленин изменил башкир¬скому народу, что им автономии не дали никакой…, что они одинаково будут бороться и с Колчаком, и с Советской властью…» (69). За словами последовали действия. Летом 1920 года на территории Малой Башкирии вспыхнуло восстание, возглавленное бывшим председателем БашЧК и членом старого Башревкома Сулейманом Мурзабулатовым. Впоследствии он писал: «…По всей Башкирии царствовал произвол, арестовывали и расстреливали сторонников прежнего правительства… Свободолюбивый башкирский народ не вытерпел, не мог спокойно перенести такую жестокую диктатуру,.. учитывая гибельность восстания для него же самого, решил умереть, чем жить презренным в осуществлении коммунизма» (70). На подавление восстания были брошены красноармейские части. Однако, несмотря на жестокие репрессии, вновь обрушившиеся на башкирское население, восстание так и не было подавлено. В октябре 1920 года «Повстанческая Башкирская Красная Армия», как себя называли повстанцы, повела наступление на Белорецк, Баймак и Стерлитамак, столицу Башкирской республики. В этих условиях центр счел за благо начать переговоры с Мурзабулатовым. Между повстанцами и правительственными органами было заключено соглашение. Основные его пункты:

1. Всем гражданам, перешедшим в распоряжение Советской власти с оружием и снаряжением, имеющимся у них, объявляется полная амнистия.
2. Одобряются предпринятые БашЦИК шаги и настаивается на скорейшем проведении в жизнь такого порядка, при котором все уполномоченные центральных учреждений подчинялись бы БашЦИК как верховному толкователю декретов центральной Советской власти Советской федерации внутри Башкирии… (То есть признавалась ошибочной практика грубого вмешательства центра через своих представителей в дела республики, так как именно вызывающее поведение Артема и Самойлова вдохновляло местный партактив на борьбу с националистами-валидовцами. – Авторы).
3. Необходимо устранить всех лиц (то есть Шамигулова и его сторонников. — Авторы), выступающих и действующих против Башреспублики и ее населения, с выселением их из пределов Башкирии и привлечением виновных к суду Ревтрибунала;
4. Реввоенсовет Повстанческой Башкирской Красной Армии прекращает свое существование. Члены его используются для советской работы, причем со стороны БашЦИК не встречается препятствий к привлечению одного из них на ответственный пост в Башвоенкомате (71).

В последнем пункте шла речь о Мурзабулатове, предводителе повстанцев. Он был назначен помощником вновь назначенного наркома по военным делам Мусы Муртазина, который вскоре стал председателем БашЦИК. Это были вынужденные меры. Башкирский народ хотел видеть во главе республики людей, которым мог доверять. Поэтому в руководство республикой были возвращены люди с далеко небезупречным, с точки зрения большевиков, прошлым – Муса Муртазин, Ахмедулла Биишев, Хафиз Кушаев, Муллаян Халиков, Сулейман Мурзабулатов и другие. II съезд Советов, прошедший в июле 1921 года, закрепил новую расстановку сил: председателем БашЦИК стал бывший колчаковец Муса Муртазин, главой правительства (СНК) стал Муллаян Халиков. Руководство Обкомом партии и БашЧК осталось в руках большевиков. Шамигулов и другие одиозные деятели ликвидаторского толка были навсегда высланы из республики. Некоторые, как, например, Поленов, подверглись аресту. Для идеологического обоснования произошедших изменений Башкирский обком ВКП (б) 8 февраля 1921 года обратился с письмом к партийным ячейкам республики: «Нельзя отрицать того, что многие из партийных товарищей отнеслись к автономии башкирского народа, как к какой-то фикции… До последнего времени не существовало авторитетной, твердо установившейся власти. Так, например, старый Башревком не был авторитетным среди русской части населения, в нем не было представителей русского населения, и, наоборот, благодаря сложившейся политической обстановке, не были также представлены в новом составе Башправительства (БЦИК) авторитетные представители башкирского населения и, естественно, поэтому оно не могло быть вполне авторитетным для всего населения, особенно для башкир» (72). Таким образом, состоялось официальное признание порочности политической линии партии последних трех лет, а именно нигилизма по отношению к самоопределению башкирского народа, а также ошибочность политики выдавливания башкир из властных структур Башкирии («Башкирия без башкир»). В последующие годы сложилось своеобразное разделение власт¬ных полномочий в рес публике по национальному признаку: во главе высших органов законодательной и исполнительной власти – ЦИК и СНК БАССР стояли представители коренного населения – башкиры: М. Муртазин (председатель БашЦИК 1921 год), Х.Кушаев (председатель БашЦИК 1922–29 гг.), А.Тагиров (председатель БашЦИК 1931–37 гг.), М. Халиков (председатель СНК в 1921–26 гг.). Во главе органов политического контроля, занявших к 30-м годам доминирующую роль в жизни страны, стояли лица, не связанные своим происхождением с Башкирией: секретари Башкирского Обкома ВКП(б) П.Викман (1920–21 гг.), Б.Нимвицкий (1922–23 гг.), Э.Юревич (1926–30 гг.); председатели БашЧК (с 1922 г. БОГПУ) – С.Лобов (1920 г.), И.Каширин (1920–21 гг.), Н.Волленберг (1922 г.) и др. Такой баланс сил создал долгожданное равновесие, этнополитический status quo, и в республике установилось относительное затишье, если не считать страшного голода, разразившегося в Бурзян-Тангауровском кантоне республики, а также нового повстанческого движения на юго-востоке Башкирии.
Весной 1921 года некто Охранюк-Черский, бывший командир Красной Армии, направленный для подавления крестьянских волнений в Самарскую губернию, но затем повернувший оружие против Советов (73), и Амантаев, называвший себя правой рукой Валидова, выпустили декларацию, в которой заявлялось: Россия должна стать «… демократической республикой. Башкиры, украинцы, поляки и другие народности создают свои автономные государства на правах штатов и подчиняются президенту России, как «Соединенные Штаты». В Российской республике объявляется частная собственность на землю и орудия производства. Немедленно вводится свободная торговля…» (74). Столицей новой Башкирии — первого штата демократической России, Охранюк-Черский и Амантаев провозгласили поселок Зилаир. Собрав 3-тысячный отряд, повстанцы перешли в наступление. К повстанцам присоединились Магасумов и Усманов – амнистированные главари прошлогоднего восстания. В июне повстанцы захватили Баймак и Темясово, собирались поднять казаков станицы Магнитной. Однако, подоспевшие части Красной Армии подавили мятеж. Остатки отрядов повстанцев во главе с Охранюком-Черским решили пробиваться в Среднюю Азию для соединения с Валидовым, который к тому времени став председателем «Туркестанского национального объединения».

XIV.

В марте 1921 года новый БашЦИК обратился во ВЦИК с телеграммой о необходимости расширения границ БАССР за счет присоединения к ней Уфимской губернии. Целесообразность этого решения обосновывалась башкир¬скими деятелями, во-первых, завоеванным в вооруженной борьбе и ставшим к тому времени непререкаемым правом народов на национальную автономию, и, во-вторых, экономической необходимостью объединения двух территорий в один хозяйствующий субъект: «Образование Большой Башкирии в корне изменяет все административные и экономические условия Башреспублики, которая получит свыше миллиона башкир, в настоящее время оторванных от нее…» (75). Бросается в глаза то, что в переписке Стерлитамака с Москвой рассматриваются резоны только Башкирской республики и игнорируются пожелания Уфимской губернии. И это понятно. Уфимские власти, совершенно потерявшие доверие Москвы, верные партийной дисциплине, «проглотят» любое решение центра. Башкирия, до сих пор пышущая мятежом, продолжала таить потенциальную угрозу спокойствию. Поэтому с ней пока деликатничали. В 1920 году вопрос об остав шейся части Уфимской губернии рассматривался лишь в двух плоскостях: либо ее отдают Татарстану, либо присоединяют к Башкортостану. Вариант самостоятельного существования Уфимской губернии уже никем всерьез не рассматривался. Валидовский Башревком (1919 – июль 1920 гг.), утомленный постоянной борьбой с шовинистами из числа большевиков, с одной стороны, и с «татаро-башкиристами» (поборники Татаро-Башкирской республики) – с другой, несмотря на заявленную в качестве конечной цели еще в 1917 году Большую Башкирию, пришел к мысли, что синица в руках лучше журавля в небе. Лучше сохранить уже имеющуюся Малую Башкирию, чем добиваться призрачной Большой Башкирии. Во-первых, в 1919 – начале 1920 года вопрос о возможности упразднения Уфим¬ской губернии путем ее раздела между Башкорт¬останом и еще не существующим Татарстаном, был не очевиден. Во-вторых, башкирское население Уфимской губернии, как подвергшееся сильному татарскому языковому и культурному влиянию, в глазах башкирских лидеров, выходцев из Малой Башкирии, не представляло особенной ценности, и это была грубейшая ошибка, повторяющаяся до сих пор. Но вот в начале 1920 года вспыхивает восстание «Черный Орел», в ходе которого башкиро-татарские массы Уфимской губернии «проголосовали» за присоединение к Башкирии, ибо, как писал официальный орган «Известия Башкирии», «в нынешней Уфимской губернии башкиры и татары составляют большинство» (76). Уфимские же власти тогда потерпели полное политическое банкротство. Это влияет на Ленина: он высказывает свою точку зрения в том смысле, что башкиры Уфимской губернии должны быть только (!) в составе Башкирии. Новое руководство Башкирской республики, в котором были не только выходцы из Малой Башкирии, но и представители башкир Уфимской губернии и иных территорий, как, например, глава правительства Муллаян Халиков (уроженец деревни Актау Буздякского района), член БашЦИК Ризаитдин Фахретдинов (уроженец деревни Кичучатово Альметьевского района Татарстана) и другие, не могло не проявлять заинтересованности в судьбе башкир, проживавших вне Башкирской республики, и активно берется за работу. Халиков, обосновывая необходимость объединения Уфимской губернии с Малой Башкирией, писал: «В Малой Башкирии было 400 тысяч башкир и 200 тысяч татар, а в то время как в Уфимской губернии было 800 тысяч башкир и более 200 тысяч татар и, кроме того, по своему экономическому положению Малая Башкирия область потребляющая, а Уфимская губерния – производящая, и поэтому Уфимская губерния для Малой Башкирии была необходима» (77). Кроме того, в адрес II съезда Советов БАССР, проходившего в июле 1921 года, было прислано постановление и прибыла делегация от 17 волостей Белебеевского уезда Уфим¬ской губернии с требованием присоединения их к Башкирии (78). В итоге – 14 июня 1922 года вышел декрет ВЦИК «О расширении границ Автономной Башкирской Советской Социалистической Республики», санкционировавший присоединение к Малой Башкирии Уфимского, Бир¬ского, Белебеевского и части Златоустовского уездов. Так была образована Большая Башкирия, явившаяся результатом мощного движения татаро-башкирских и частично русских масс Уфимской губернии за присоединение к Башкирской республике.

Примечания

1. НГУБ. Т.2. Ч.2. С.405.
2. Там же. С. 196.
3. Там же. С. 102.
4. Там же. С. 195.
5. Там же. С. 234.
6. Там же. С. 198.
7. Там же. С. 223.
8. Там же. С. 229.
9. Там же. С. 65.
10. Там же. С. 135.
11. Там же. С. 149.
12. Там же. Т.3. Ч.1. С.122.
13. Там же. Т.3. Ч.2. С.164.
14. НГУБ. Т.3. Ч.1. С.90.
15. Там же. С. 68.
16. Там же. С. 65.
17. Там же. С. 69.
18. Там же. С. 92.
19. Там же. С.121.
20. Там же. С.106–107.
21. ЦГИА РБ, ф.1107, д.78, л.28.
22. НГУБ. Т.3. Ч.1. С.203.
23. Там же. Т.3. Ч.2. С.367.
24. Там же. С.368.
25. Кульшарипов М.М. З.Валидов и образование Башкирской Автономной Советской Республики. Уфа, 1992. С. 94.
26. НГУБ. Т.3. Ч.2. С. 382.
27. Там же. С. 457.
28. Там же. Т.3. Ч.1. С. 343.
29. Там же. Т.3. Ч.2. С. 441.
30. Там же. С. 450.
31. ОБАССР. С.362.
32. Там же. С. 363.
33. ЦГАОО РБ. ф. 1832, оп.4, д. 311, л. 87.
34. ЦГИА РБ. ф.1, оп.3, д.70, лл. 19–19 об.
35. Юлдашбаев Б.Х. Новейшая история Башкортостана. Уфа, 1995, с.66.
36. ЦГАОО РБ. ф. 1832, оп.4, д. 311, л. 99.
37. НГУБ. Т.3. Ч.2. С. 557.
38. ЦГАОО РБ. ф. 1832, оп.4, д. 305, л. 62.
39. ЦГИА РБ. ф.954, оп.1, д.96, л.187.
40. ЦГАОО РБ. ф.1832, оп.2, д.155, л. 27.
41. НГУБ. Т.3. Ч.2. С. 556.
42. ЦГАОО РБ. ф.1832, оп.4, д. 311 , л.176.
43. Там же. л.178.
44. Там же. л.180.
45. НГУБ. Т.3. Ч.2. С. 557.
46. ЦГИА РБ. ф. 954, оп.1, д.96, л.208.
47. ЦГАОО РБ. ф.1832, оп.4, д.305, л.116-117.
48. Башкирское селение, из которого происходил пугачевский полковник, старшина Юрминской волости, впоследствии старшина 10-го башкирского кантона Нагайбак Асанов.
49. ЦГИА РБ. ф. Р-1, оп.3, д.83, л.24.
50. Там же. л.17.
51. ЦГАОО РБ. ф. 1832, оп.4, д.305, л. 105.
52. ЦГАОО РБ. ф.1832, оп.4, д.311, л.183–184.
53. НГУБ. Т.2. Ч.2. С.376.
54. ЦГАОО РБ. ф. 1832, оп.4, д.305, л. 28.
55. Там же. л. 40.
56. Там же. Т. 2. Ч.1. С. 122.
57. ЦГАОО РБ. ф.1832, оп.4, д.312, лл. 8-10.
58. ЦГАОО РБ. ф.1832, оп.4, д. 305, 97-98.
59. Там же. Т.3. Ч.2. С. 553.
60. ЦГИА РБ. ф.954, оп.1, д.96, л.386.
61. ЦГАОО РБ. ф. 1832, оп.4, д. 305, л. 5-6.
62. НГУБ. Т.3. Ч.2. С.308.
63. В.И. Ленин и Татария. Сборник документов, материалов и воспоминаний. Казань, 1970. С.339.
64. ОБАССР. С.488.
65. Валиди Тоган Заки. Воспоминания. Кн.1. Уфа, 1994. С. 365.
66. Ленин В.И. Сочинения. Изд. третье. Т.XXV. С.624.
67. ОБАССР. С. 494.
68. Сайранов Х.С. Упрочение Совет¬ской власти в Башкирии (1919 – 1922 гг.), Уфа, 1957. С. 59.
69. цит. Мардамшин Р. Башкирская чрезвычайная комиссия. Уфа, 1999. С. 56–57.
70. ЦГИА РБ. ф.1107, оп.1, д.144, л.8 об.
71. ОБАССР. С. 565–566.
72. ОБАССР. С. 576.
73. Кульшарипов М.М. Башкирское национальное движение (1917–1921 гг.), Уфа, 2000. С.317.
74. ЦГАОО РБ. ф.1832, оп.4, д.311, л.126–127.
75. Образование БАССР. С.730.
76. Там же. С. 732.
77. Власть труда 26.09.1922.
78. ЦГИА РБ. ф.394, оп.4, д.2, л.95.

Салават Хамидуллин, Рустем Таймасов


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2017