Рами

Часть вторая

Здравствуй, Москва!

В Москву, непременно в Москву! Из столицы родного Башкортостана в столицу великого Советского Союза! Когда Рами читал о беспримерном героизме панфиловцев, ценою собственной жизни отстоявших главный город страны под натиском фашистов, в память его врезались слова «Назад дороги нет: за нами Москва!». Этот ставший крылатым боевой клич прозвучал на весь мир, превратившись в священный завет героев потомкам. И теперь, под размеренный стук колёс поезда Уфа – Москва, Рами шепчет себе под нос перефразированные им на свой лад слова политрука Клочкова: «Назад дороги нет: впереди Москва!». Решение его бесповоротно, даже если найдутся причины для сомнений.
Как говорил Лев Толстой, в первой половине пути путешественник думает главным образом о тех, кого покинул, а потом пытается представить себе, что ждёт его впереди. Гарипова некому было провожать. В те дни у каждого из выпускников были свои заботы. Ребята готовились к поступлению в разные вузы, кто – в Уфе, а кто – за пределами Башкортостана.
Попутчиком Рами был его однокашник Асхат Ашрапов, вместе с которым он исходил немало дорог по донским степям по следам 112-й Башкирской кавалерийской дивизии. В Москве много известных учебных заведений, но друзья выбрали институты с непривычными для слуха названиями: Рами Гарипов мечтал поступить в Литературный, Асхат – во ВГИК.
Сидя в вагоне, Рами торопил время, с нетерпением ожидая отправления поезда. Стремясь как можно скорее попасть в Москву, он в то же самое время скучал по матери, по близким ему людям, по неповторимым красотам родного края. Когда по окончании школы парнишка приехал в родной аул, односельчане, желая с ним пообщаться, уговаривали его погостить подольше. Но тот в Аркауле не задержался, снова упорхнул.
Кстати, о полётах. Земляки, а особенно сверстники Рами, не могли надивиться, прослышав, что он посещает аэроклуб и даже летает в небе, как настоящий лётчик. А после чтения «Записок пилота» изумились ещё больше. «Так ты и взаправду летал?! И тебе не было страшно? Как же ты не разбился?!» – наперебой расспрашивали его.
Оказавшись в родной деревне после целой череды напряжённых выпускных экзаменов, Рами чувствовал себя так, как будто вынырнул наверх из-под толщи океана. Он наслаждался свободой, бегал каждое утро на Юрюзань купаться. Но, раз влекаясь, юноша не забывал и о книгах. Он продолжал читать роман Мухтара Ауэзова «Абай» и изучал наделавшую много шума статью Сталина о языке* , напечатанную в «Правде» в конце июня. В этой работе было много непонятного для него. Но больше всего его поразила изничтожающая критика Сталиным учения Марра** . Как выразился сам Рами, «Поднятый до небес Марр – совсем тар-мар»*** .
Сплавляясь на плоту по Юрюзани до Каратау, парень открыл для себя немало интересного. Желая узнать названия всех частей этого древнего средства передвижения по воде, он беспрестанно теребил старших. А иной раз и сам их придумывал. Благословенное лето в родном ауле он описал в письме своей любимой учительнице Марьям Гималовой: «Как здорово, что здесь можно позагорать на солнце. А как дивна Юрюзань! Лицезреть ночной лес, алую маковую зарю, восход солнца, переговаривающиеся между собой, как в сказке, сосны, наблюдать, как встречают ласковый рассвет «осины-джигиты» и «берёзки-девицы» в красных одеяниях с серебристыми блёстками росы – это уже само по себе счастье. Такое блаженство, как будто тобой сотворён какой-то необыкновенный, потрясающий стих! Усыпанные ягодами, словно накрытые красным чекменём лужайки, черёмуха, сладкие вишнёвые заросли! Вдыхая до головокружения напоённый всевозможными ароматами чистейший воздух, ты валяешься среди полевых цветов и смотришь ввысь – в бездонное и безоблачное лазурное небо…».
Всё так живописно и убедительно, что читающий эти строки будто и сам пребывает среди описываемых красот. Преломлённая в восприятии восторженного юного поэта, природа Башкортостана предстаёт перед нами совершенно по-новому.
Даже в быту Рами умудрялся находить общее с поэзией. Например, в том же послании он пишет: «Плот крепко-накрепко перевязывают, рифмуют, будто стихотворение, чтобы не разошёлся» и приводит слова Маяковского: «…без рифмы стих рассыплется. Рифма возвращает нас к предыдущей строке, заставляет вспомнить её, заставляет все строки, оформляющие одну мысль, держаться вместе».
Всё, что привлекает и волнует его в жизни, Рами привязывает к творчеству, сравнивает разные явления с теми, что имеют отношение к литературе. «Впечатление от сплава на плотах до Каратау у меня такое же, как от чтения стихов М. Карима», – отмечает он в письме к учительнице. Только истинный художник может сопоставить наслаждение, испытываемое им при созерцании прекрасного утра, с ощущением радости, которую доставляет поэту рождение нового стихотворения...
Конечно, не исключено, что Рами прибегает к эффектным сравнениям намеренно, чтобы порисоваться перед учительницей, продемонстрировать лишний раз свою образованность и склонность к поэзии. Для молодого человека, готового душу отдать ради творчества, это вовсе не грех. В сознании Рами всё перепуталось. Не поймёшь, то ли он подыскивает поэтические строки и образы, то ли наоборот – стихи сами преследуют его. Но, тем не менее, парень даже не сомневается в том, чего хочет. А хочет он поступить в литературный институт!
Как же Рами выдержит вступительные экзамены? Хоть бы его хлопоты не оказались напрасными. По мере приближения к Москве такие думы тревожили его всё чаще. И они практически не оставляли места другим мыслям. Пред ставляя себе родные места, интернат, юноша то и дело задавался мучительным вопросом: «Если не поступлю, как же я буду смотреть в глаза матери, учителям, товарищам?»
Нет, этого нельзя допустить. Он должен победить. Быть побеждённым Рами не имеет права. Сдаваться не в его характере. Во имя цели ему придётся приложить все усилия, подключить разум, знания и волю. Внушая себе это, юный путник преображался даже внешне: взгляд становился острее, губы сурово сжимались.
Наконец-то вагон приходит в движение: поезд неотвратимо приближается к месту назначения. За окнами замелькали перроны пригородных станций. Люди суетятся, собирая вещи. А Гарипову на сборы времени почти не требуется.
Он вспоминает, как летом 1946 года приехал в Уфу. Самым ценным в его котомке были дневники, первые стихи и баллада «Маленькие партизаны». Если он тогда не спасовал, почему же теперь не справится? У него накопилось множество тетрадей – целая рукописная библиотечка, в которой есть путевые заметки под названием «В донских степях», «Записки пилота», стихи и изречения мудрецов. В кармане – аттестат зрелости и паспорт гражданина СССР. Всё это придавало ему уверенности и постоянно напоминало об ответственности, которую он на себя взял.
Выйдя из вагона на Казанском вокзале, Рами Гарипов неторопливым, но твёрдым шагом пошёл за толпой.
Вступительные экзамены абитуриент сдал успешно. Четвёрку получил лишь по немецкому, а по всем остальным предметам – пятёрки. Уложились в шесть дней. Уж сколько экзаменов пришлось Рами сдавать в школе, а всё равно так, как в Москве, он не волновался и не боялся. Говорят, лиха беда – начало. И пусть не дали времени на подготовку, пусть на экзамене его долго пытали, забрасывая вопросами, выпускник интерната вышел победителем. Не подкачал, не посрамил республику и своих учителей. Это ж надо было добиться такого успеха в самой Москве! Ещё ни разу в жизни Рами не был настолько доволен собой.
А чтобы узнать, что с ним было потом, заглянем во второе письмо, адресованное Гариповым Марьям Гималовой: «После сдачи последнего экзамена нас пригласили в комиссию. Двенадцать человек в упор смотрят на стоящего посередине башкира.
– Какие у него оценки? – спрашивает директор у секретаря.
– Это наш отличник, – отвечает тот.
– Ты очень хочешь у нас учиться? – осведомился директор.
– Иного пути у меня нет, – не замедлил с ответом я.
Раздался смех.
– Ты собираешься съездить домой?
– Нет, на дорогу у меня нет денег. Поеду в какой-нибудь совхоз, поработаю.
Но работа нашлась и здесь. Маляром! Ради заработка я с радостью согласился».
Как видим, будущий студент не смутился перед солидными мужами, разговаривал с ними с достоинством.
Так началась его московская жизнь. За десять дней Рами многое успел. Он общался со своими будущими сокурсниками разных национальностей. Слушал стихи на болгарском, карельском, молдавском и на туркменском языках. В большом зале консерватории имени Чайковского был на встрече с писателями из Кореи, повидал и послушал многих советских писателей. На том же вечере Рами повстречался с Гилемдаром Рамазановым, о чём написал в своём дневнике: «Для меня это был большой праздник. Мы с ним хорошо посидели и вволю наговорились по-башкирски. На другой день он прочёл мою «Юность», и мы подружились».
Однако дальше складывалось уже менее благополучно. У Рами Гарипова не осталось денег не только на то, чтобы съездить в Уфу, где бы он мог поделиться радостью с близкими, но и на самое необходимое. Ломая над этим вопросом голову, студент в очередной раз вспоминает выпускной вечер, на котором читал свои стихи об учителе, о воспитателе и вызвал тем самым недовольство директрисы, ожидавшей, по-видимому, услышать посвящение себе. А ведь Рами очень уважал эту женщину, даже отметил в дневнике, какой она прекрасный человек. На поверку же директор оказалась не такой уж и хорошей. Юноша знал, что она могла ему помочь материально, но она не сделала этого. В результате в дальний путь тот отправился практически с пустыми карманами, по причине чего уже через несколько дней по приезде в Москву начал голодать. И ведь надо же было такому случиться, чтобы в самый нужный момент Аллах послал навстречу одинокому сироте Хызыр-Ильяса – ангела-спасителя в образе Фёдора Сухова* .
Фёдор был студентом третьего курса литературного института. Летние каникулы ещё не кончились, так что в общежитии молодой человек остановился, можно сказать, случайно, возвращаясь домой через Москву из творческой командировки в Крым. Прошедший через горнило Великой Отечественной войны, он отличался особой проницательностью и милосердием.
Заприметив Рами, студент-фронтовик наблюдал за ним дня три и, поняв вскоре, что парень находится в бедственном положении, заговорил с ним. Фёдор нашёл для Рами слова утешения, в которых тот так нуждался, и сумел уверить в том, что он будет хорошо учиться. Когда Сухов сказал: «Давай-ка, пройдёмся с тобой немножко. Люблю я хороших людей», — над головой Гарипова будто солнце взошло и весь мир озарился светом. Новый знакомый попросил его почитать стихи по-башкирски.
Разница с ним в годах показалась Рами не такой уж и великой. Поэту-фронтовику было в ту пору двадцать семь лет.
Юноша ещё больше воодушевился, когда Сухов пригласил его в гости: «Давай-ка я свожу тебя к себе, на родину Горького. Сходим с тобой в музей, побываем в доме Каширина. До начала учебного года поживёшь в нашей деревеньке. Там так хорошо пишется и читается. И яблок у нас навалом!»
Побывать на родине Максима Горького! Посетить дом любимейшего писателя, походить по тропинкам, по которым бегал тот в детстве! О таком Рами и мечтать не смел. В самое трудное время Горький был для него опорой. С ним он постоянно вёл диалоги на страницах дневника. Рами перечитал столько его книг! И теперь вот судьба преподнесла ему щедрый подарок – поездку не куда-нибудь, а в город и область, носившие имя писателя!
Порою кажется, что многое в жизни происходит случайно. Если бы Фёдор не заехал в общежитие, он не встретился бы с Рами и не протянул бы ему руку помощи. И тогда не было бы той памятной поездки. Так неужели это всего лишь случайность? У судьбы свои законы и тайны, недоступные человеческому разуму и не поддающиеся разгадке. Не зря, наверное, говорят, что невозможно избежать того, что на роду написано.
Среди писателей для Рами Гарипова не существовало, пожалуй, другого такого авторитета, как Максим Горький. На формирование его взглядов и жизненных принципов великий писатель оказал не меньшее воздействие, чем современная ему эпоха.
Всё творчество Максима Горького можно определить одной чёткой принадлежащей ему самому фразой «Человек – это звучит гордо!», в которой заложена главная суть его философии. Эти громкие, звучащие с пафосом слова порождены светлым гуманистическим отношением писателя к жизни и неподдельной его любовью к человечеству. Романтик и философ Максим Горький одухотворил мировую литературу, заставил человека поверить в себя. Этим он как раз и привлёк к себе Рами, когда тот ещё только начал знакомиться с его творчеством. Связь его с писателем укреплялась от книги к книге. Так что юному башкирскому поэту, по-видимому, суждено было, прежде чем вступить в новый этап жизни, побывать на Волге. Он должен был поклониться учителю и получить от него благословение. Разве можно считать столь замечательные факты совпадения случайными?
Нам неведомо, задумывался ли над этими странностями судьбы сам Рами, но то, что он побывал на родине Максима Горького, безусловно, способствовало упрочению в его душе любви к писателю.
Фёдор Сухов тоже почитал своего великого земляка и даже знал некоторые из его рассказов наизусть. Ему были даже известны такие подробности о жизни Горького, Маяковского, Блока и Есенина, о которых Рами никогда прежде и слыхом не слыхивал. Общаясь с новым приятелем, он понял, что, несмотря на изрядное количество прочитанных книг, своей осведомлённостью он пока похвастаться не может.
Многолетней привычке возить с собой повсюду дневники Рами не изменил и на этот раз. Отдыхая во Владимирове, в родной деревне Фёдора, он вновь возвращается к своей «Юности», дорабатывает её и местами сокращает.
Рами просиживал за этим занятием ночами. После окончания школы прошло совсем немного времени, а Рами уже видит слабые стороны своего произведения. Раньше он смотрел на него более благосклонно, а теперь безжалостно расправляется с записями, кажущимися ему слишком наивными. С той же решительностью перечёркивает Рами и кое-какие страницы со стихами.
Ночью он, как заворожённый, смотрел в тёмную высь, наблюдая за августовским звездопадом. Иногда издали доносились гудки пароходов, после чего вновь воцарялась полная тишина. Изредка падали на землю яблоки, заставляя молодого человека каждый раз вздрагивать. А тем временем по небосклону то и дело проносились, словно наперегонки, метеориты.
Рами не сводил зачарованных глаз с усыпанного мириадами звёзд ночного неба, не мог наглядеться на это волшебное зрелище. И вот ещё одна яркая вспышка. Говорят, в момент появления на земле человека зажигается новая звезда. Как хотелось бы Рами узнать, которое из неисчислимого множества небесных тел ознаменовало его рождение. Да разве ж кто-нибудь ответит на этот вопрос… Окидывая взором чёрный бархатный свод, юноша вдруг задумывается: а по чьему велению зажигаются звёзды на небосклоне поэзии, и что ждёт в этом огромном мире его, Рами Гарипова, отправившегося в Москву постигать секреты творчества?
Приглашая Рами в гости, Фёдор нисколько не преувеличивал, когда говорил, что у них в деревне полным-полно яблок. К тому же и год выдался яблочным. Деревья прямо-таки прогибались под тяжестью плодов. Яблоки – один сорт вкуснее другого, так и просились сами в рот. Рами насытился ими тогда впервые и, наверное, впрок на всю жизнь.
Подобное случилось с ним однажды в Аркауле. С хлебом во время войны было очень туго, и как-то летом пасечник, накачавший много мёда, расщедрился и угостил новым урожаем Рами и его товарищей, пускай, мол, хоть раз наедятся всласть. Как и следовало ожидать, голодные мальчишки не заставили себя упрашивать и набросились с жадностью на лакомство, будто стая ос. Наевшись, они в изнеможении попадали прямо в траву. Потом их еле-еле добудились.
Вот так закончилось их пиршество. Теперь же он объелся яблок. Но в жизни есть нечто, кроме хлеба и воды, чем Рами никогда не пресытится. Это чудо называется поэзией.
По возвращении с Волги новоявленный студент Рами Гарипов приступает к занятиям. О существовании Литературного института имени Максима Горького он узнал ещё до похода по донским степям и, когда на обратном пути заехал вместе с ребятами в Москву после, очень надеялся его увидеть. Мечтая поступить в это учебное заведение, в десятом классе Рами навёл справки о нём в Союзе писателей. Там одобрили намерение многообещающего юного поэта. Председатель правления Ахнаф Харисов оформил Гарипову направление и сам же напутствовал его.
Московский литературный институт был основан в 1933 году по инициативе Максима Горького, чьё имя было ему присвоено в 1946 году. Под патронажем Союза писателей СССР он находился с 1936 года. Главным назначением института было обучение и воспитание молодых писателей.
В разных сферах искусства уже с давних времён существовали всевозможные школы: консерватории, студии, институты, художественные академии. Некоторые из них добились мировой известности. Что касается литературы, то в этой области, ни в нашей стране, ни где-либо ещё, не было прежде специализированного учебного заведения, которое готовило бы будущих писателей, если, конечно, не считать Высших литературно-художественных курсов, организованных в начале двадцатых годов прошлого века известным русским поэтом Валерием Брюсовым.
Что и говорить, то было прекрасное начинание, однако для удовлетворения растущих запросов кратковременных курсов стало мало. Назрела необходимость в создании высшего учебного заведения со своей стройной системой обучения и чётко разработанной программой. Таким учреждением как раз и стал Московский литературный институт, открытие которого явилось поистине беспрецедентным шагом. Во главу угла здесь были поставлено не только изучение истории всемирной и русской литературы, обучение навыкам и приёмам литературного творчества, но и всеобъемлющая гуманитарная подготовка, эстетическое воспитание и приобщение к основам искусства. Делалась также ставка на многочисленные столичные очаги культуры, посещение которых должно было способствовать углублению получаемых студентами знаний и формированию их вкусов.
Из постановления Президиума ЦИК СССР от 17 сентября 1932 года:

«В ознаменование 40-летия литературной деятельности Максима Горького Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР, отмечая заслуги Максима Горького в области воспитания новых писательских кадров из рабочих и крестьян, постановляет:
1. Основать в Москве Литературный институт имени Максима Горького.
2. Литературный институт им. Максима Горького организуется:
а) как литературный учебный центр, дающий возможность писателям, творчески себя проявившим, и, в первую очередь, писателям из среды рабочих и крестьян, повысить свою квалификацию, получить всестороннее развитие и критически усвоить наследие литературного прошлого;
б) как лаборатория для изучения художественной литературы народов Союза ССР.
3. В учебной работе вновь организуемого Института применять метод обучения, учитывающий особенности каждого работающего в Институте писателя, его творческие навыки и приемы».

Литературный институт возник в самый разгар культурной революции. В тот период начали выходить такие журналы, как «Литературная учёба», «Литературный критик», «Литературный современник». Были образованы Союз писателей СССР, республиканские писательские организации и прочие творческие объединения. Оживилась деятельность большого числа открывшихся после Октябрьской революции 1917 года литературных музеев. Печатались многотомные литературные энциклопедии. На фоне проходившей по всей стране борьбе с невежеством и за ликвидацию безграмотности большое значение придавалось привитию народу любви к литературе, пропаганде книжной продукции. Наряду с этим в творческий процесс активно вовлекалась и учащаяся молодёжь. В печати очень часто можно было видеть заметки юнкоров, селькоров, рабкоров. И одним из наглядных примеров того, из каких слоёв населения складывались в те времена литературные силы, за счёт кого обеспечивался сюда приток, были такие звания, как «рабочий-поэт» или «крестьянин-поэт».
Столь повышенное внимание к сфере культуры со стороны партии и правительства вполне объяснимо. Оно было продиктовано стремлением держать творческий процесс под неусыпным контролем, не пускать его на самотёк и задавать ему направление в соответствии с политическими и идеологическими установками.
Безусловно, история не знает таких фактов, когда бы государство не довлело над литературой и искусством. Как в советские времена, так и в прочие эпохи творческий процесс не мог выходить за определённые рамки. Если бы только этим всё ограничивалось, было бы ещё полбеды, а то ведь сколько людей пострадало ни за что, ни про что во время политического террора тридцатых годов, сколько судеб было исковеркано. И всё же, нельзя огульно отрицать достижений культурной революции тех лет, включая рост национальной литературы и печати, а также внимание, оказываемое творческой молодёжи.
Каждый день Гарипов не переставал удивляться. Он с упоением слушал лекции именитых профессоров, готовился по их учебникам. Языкознание у них вёл, например, Александр Реформатский. Рами и прежде задумывался над магической силой языка, пробовал читать об этом кое-какие труды. А тут в школах повально стали изучать новую работу Сталина о языке, в связи с чем этой проблемой заинтересовалась вся страна, переживая целый бум.
Реформатского башкирский студент готов был слушать неделями, не сходя с места. Внешне профессор напоминал ему Ленина. Его лысая голова блестела и словно излучала нимб. Рами смотрел на него как на солнце, а себя ощущал повёрнутым к светилу подсолнухом.
Лекции по дисциплине «Теория литературы» читал автор одноимённого учебника Геннадий Поспелов. А вечерами юноша брался за чтение «Теории литературы» Ахнафа Харисова. Он почти физически ощущал, как обогащается, насыщается новыми знаниями, и от этого чувствовал себя едва ли не самым счаст¬ливым человеком на свете. Рами уходил с очередной лекции обновлённым и окрылённым, с неодолимым желанием воспарить над землёй.
Ему были интересны и поэзия, и проза, и критика. Но было ещё нечто, что доставляло Рами огромное удовольствие, – это творческие семинары, во время которых студенты разбирали рукописи, обсуждали произведения друг друга. Они напоминали ему проводившиеся в школе-интернате заседания литературного кружка. Только здесь такие беседы происходили чуть ли не ежедневно и планки предъявляемых к авторам требований были гораздо выше.
Творческие семинары проходили под руководством известных поэтов и прозаиков. Рами посещал семинар поэзии, которым руководил Сергей Васильевич Смирнов, сам учившийся до войны в этом институте.
Такого шума и суматохи, как в школе, здесь не наблюдалось. Да и количество студентов было невелико, причём многие из них прошли войну. На бывших фронтовиков вчерашние школьники смотрели с благоговением. Присутствие рядом этих людей подтягивало их, обязывало быть более собранными и серьёзными.
В институте учились посланцы разных областей, республик и даже иностранцы. Рами Гарипов был среди них единственным представителем Башкорт¬остана. Это накладывало на него большую ответственность. Юноша хорошо сознавал, что по нему будут судить о его народе и в целом о республике. А он не мог допустить, чтобы родина за него краснела.
Общаться с многонациональным студенчеством Гарипову нравилось. Дело тут было не только в интересе, но и в пользе, которую он от этого получал. И всё бы хорошо, если бы не накатывавшая время от времени тоска по родному краю, жгучая потребность перемолвиться с кем-нибудь по-башкирски, почитать на родном языке стихи, ведь до сих пор в его жизни не было ещё такого периода, когда бы он находился в отрыве от привычной среды, башкирского языка и песен. Вместе с тем, Рами понимал, что ему не обойтись без добротных знаний, которые можно было получить именно здесь, и насколько важен для его развития столь широкий и разнообразный круг общения. Зная по себе, как всё это необходимо для творчества, он искренне желал, чтобы эту школу прошли как можно больше башкирских писателей, в особенности молодых. «Пускай скорее, скорее ко мне сюда приедут мои товарищи. Пускай приедут те, кто жаждет работать, засучив рукава!», – то и дело твердил Гарипов, представляя рядом с собой своих друзей, с которыми он мог бы обсуждать написанное, делиться радостями. А пока ему приходилось довольствоваться лишь письмами.
Литературный институт, располагавшийся в самом центре Москвы на Тверском бульваре, был средоточием творческой среды. И не только он, но и бывшее в ведении Литфонда СССР общежитие, находившееся в тридцати километрах от Москвы в дачном посёлке писателей Переделкино. Рами с товарищами проживал там в двухэтажном деревянном коттедже. Эта дача была приспособлена под студенческое общежитие после кончины в 1945 году её хозяина – лауреата Сталинской премии, автора пьесы «Любовь Яровая» Константина Тренёва. Таких домов, приютивших молодых литераторов, в Переделкине было достаточно. А тем временем, совсем рядом, жили и творили на своих подмосковных дачах знаменитые на весь мир писатели. Рами частенько проходил мимо дома руководителя Союза писателей СССР, автора знаменитой «Молодой гвардии» Александра Фадеева и не один раз видел его самого. В посёлке можно было встретить также Корнея Чуковского, Николая Тихонова, Бориса Пастернака и Мариэтту Шагинян. Всех не перечесть. Да Рами пока ещё не всех обитателей посёлка знал в лицо.
Утром, прежде чем попасть в институт, нужно было прошагать до станции два километра, сесть в поезд и доехать до Москвы. После лекций и семинаров нередко приходилось заниматься в библиотеке или бегать по разным делам. Вечером снова нужно было спешить к Киевскому вокзалу, потом добираться на электричке до станции Переделкино… И такая вот круговерть каждый день.
Из автобиографии Рами Гарипова: «Так началась моя учёба в Литературном институте имени М. Горького, в этом лучшем институте мира, где я был первым студентом из башкир среди студентов разных национальностей разных республик и разных стран и самым младшим по возрасту, т.к. на нашем курсе почти все студенты были фронтовиками. Я среди них был как «сын полка». Это был самый интересный период литинститута, где всё дышало прошедшей войной и где всё кипело, горело спорами о послевоенной литературе. Здесь весь воздух был насыщен стихами… Творческими семинарами руководили тогда такие мастера слова, как Луговской, Сельвинский, Маршак, Антокольский, Коваленков, Паустовский, Катаев, Лидин, Ромашов, Крон, Перцов, Бялик, Озеров, Огнев и др. Своим творческим опытом делились Фадеев, Эренбург, Чуковский, Ауэзов, Злобин, Назым Хикмет, Неруда, Линдсей, Олдридж, Амаду и др. Я занимался в семинаре…» На этом запись обрывается. Но выше уже было сказано, что семинаром, который посещал Рами, руководил Сергей Смирнов.
Будучи даже самым младшим по возрасту среди прошедших горнило войны товарищей, чем-то вроде «сына полка», в учёбе Гарипов никому не уступал. Уже на старте он показал себя усердным и способным, целеустремлённым и не по годам серьёзным юношей.
А студенты там были самые разные. Опытные и эрудированные однокурсники вызывали у Рами восхищение и даже некоторую зависть. У них было чему поучиться, и он старался общаться с ними как можно чаще. Только таких, к сожалению, было немного.
Не всё устраивало его и в самом учебном процессе. Например, в группах нерусских студентов обучение русскому языку проходило по школьным учебникам. Это было вполне нормально для тех, кто недостаточно им владел. Но Рами такой уровень преподавания не удовлетворял. Он рассчитывал на большее, полагая, что «знания русского языка нужно требовать от каждого национального студента». Без этого молодой человек не представлял себе полноценного образования, впрочем, как и без самообразования. Рамки учебной программы были для него тесноваты. Когда, например, однажды в комскомитете обсуждали студентов, которые прочитали за весь год не больше двух-трёх книг и ни разу не взяли в руки словарь, Гарипов сказал своё веское слово. Он утверждал, что поэт не должен ограничиваться чтением одних стихов, а прозаик – читать исключительно прозу.
Как видим, и тут Рами не оставался в стороне от общественных дел. Как активист и примерный студент, он удостоился за успехи в учёбе повышенной стипендии имени Крылова и был избран в комитет комсомола института. При жёстком режиме Рами выкраивал время и для занятий спортом. У него был девиз: «Чем быть первым среди плохих, лучше быть последним среди лучших».
Даже находясь в Москве, он не изменял заведённой со школьных лет привычке вести дневник. Его студенческие записи были подготовлены к печати Танхылыу Карамышевой. В бытность заместителем главного редактора газеты «Йэшлек», она опубликовала их в сокращённом варианте. Этот материал печатался с первого января на протяжении всего 1990 года. Обнародовав его, поэтесса внесла существенный вклад в дело увековечения имени Рами Гарипова.
Публикация дневников отдельно взятого писателя – первый случай за всю историю башкирской литературы. Данные материалы вошли в изданный в 1998 году второй том трёхтомного собрания сочинений Гарипова.
Дневники московского периода были начаты им в сентябре 1951 года. Этот факт вызывает сомнение, ибо трудно поверить в то, что Рами мог забросить любимое занятие на целый год. Он вёл дневники не только ради констатации происходящего, но и для того, чтобы полемизировать как с самим собой, так и заочно с другими, чтобы размышлять о тех или иных явлениях, анализировать их. Поэтому столь длительный перерыв кажется просто неправдоподобным. Рами не мог допустить такого. Очевидно, его записи с осени 1950 года до второго курса, были утеряны.
С первых же дней Рами с головой ушёл в учёбу. Он внимательно слушал профессоров, старательно записывая их лекции, добросовестно писал конспекты. Особенно много ему давали творческие семинары, где можно было получить ценные советы по поэтическому мастерству, где с дотошностью разбиралось чуть ли не каждое слово. Вместе с тем, по мере постижения премудростей литературного труда росла неуверенность в себе.
Для Рами Гарипова, давно уже решившего посвятить свою жизнь творчеству, поэзии, было счастьем оказаться в Москве и иметь возможность получить высшее образование именно в литературном институте. Каждый день приносил ему новые знания и открытия. Он с удовольствием изучал литературу, историю, философию, искусство, самозабвенно слушал музыку Глинки, Балакирева, Римского-Корсакова, Чайковского, Глазунова, Рахманинова и по-прежнему много читал. Далеко не всё из того, что Рами читал в учебниках или слушал на лекциях, он принимал безоговорочно. Невзирая на авторитеты, молодой человек мог спорить, высказывать и защищать собственное мнение. Не согласен он был, например, с трактовкой Пушкинской «Полтавы» Благого, читавшего лекции в МГУ, хотя тот и ссылался на самого Белинского. Рами считал, что, берясь за героико-историческую тему, писатель не должен игнорировать личную жизнь человека. И во время обсуждения стихов о Сталине, которого к тому времени уже не было в живых, Гарипов высказывал точку зрения, отличную от других. По его мнению, большинство из них слишком общи и однообразны. Он позволил себе, например, резкие выпады в адрес произведений известных поэтов: «Стихотворение Берггольц «Сталину» имеет неудачную концовку и многословно. А у С.Маршака вместо стихотворения – чертёж. Много непростительной искусственности. Надо плакать без слёз! Незачем суетиться! Хороши стихи у Суркова, Исаковского, Симонова, Самеда Вургуна, Гафура Гуляма, Мустая Карима»* .
Больше всего Гарипова, как и многих его однокурсников, интересовали наука и учёба, творчество и стихи. От студентов института требовались в первую очередь хорошая успеваемость и соблюдение дисциплины. Рами, отвечавший этим параметрам, зарекомендовал себя с наилучшей стороны. На первых курсах у него были сплошь отличные оценки. Выслушав на экзамене его ответ по языкознанию, Реформатский даже воскликнул: «Молодец, Башкирия!». Экзаменовавший башкирского студента по логике аспирант профессора Асмуса Корчагин тоже остался доволен, промолвив с улыбкой: «Неплохо знаешь, Гарипов!». А на экзамен по фольклору Рами шёл с особым волнением, так как его принимал известный специалист в этой области Виктор Михайлович Сидельников, с которым он подружился ещё в самом начале. В своём послании Марьям Гималовой юноша пишет: «Ни на одной лекции он не забывает упомянуть башкирский народ и его представителя».
Для Рами Гарипова это было очень важно. Он и сам, по возможности, старался увязывать любую проблему с историей Башкортостана, раскрыть заявленную преподавателем тему с той стороны, которая была ему ближе. Вот кон кретный тому пример. Когда проходили фольклор, ему поручили подготовить выступление по песенному творчеству Лебедева-Кумача. Об этом популярнейшем в то время поэте-песеннике было сказано и написано немало. Только найди то, что тебе нужно, и все дела. Ан нет, Гарипову подавай что-нибудь нетривиальное. Какой же прок от повторения чужих высказываний? А коли нечего сказать, так и незачем тратить на это время. Поэтому Рами предложил профессору свою тему «Башкирский фольклор и русские писатели». Вот уж действительно целина так целина!
Именитый фольклорист, естественно, приветствовал встречную инициативу студента. Но эта работа требовала основательной подготовки: Гарипову пришлось поднять огромный материал и изучить его. Он был поражён, обнаружив, что до него никто всерьёз за эту тему не брался. В итоге Рами подготовил к занятию не обычное выступление, а представил целый научный труд. Если бы он опубликовал написанный им в 1951—1952 годах доклад «Башкирский фольклор и Владимир Даль» как статью, для башкирской фольклористики это стало бы событием. Кстати, она не потеряла своей актуальности и поныне.
Вот как начал студент второго курса своё выступление: «Мне очень хочется поговорить о своём народе. Но для этого надо много знать. Поэтому многого обещать не могу. Постараюсь коротко охарактеризовать башкирское устное народное творчество, несколько слов скажу о том, как собирал его, и остановлюсь на легенде-рассказе Владимира Даля «Башкирская русалка».
Башкирский народ, как и другие колониальные народы под гнётом царского самодержавия, жил в нищете. Но он не был нищим духовно. Царские палачи отрезали языки свободолюбивым башкирам за произносимые ими слова «свобода», «восстание» и «Салават». Законом было беззаконие. Но народ не мог молчать. Он боролся. Кто борется, тот и творит. Письменной литературы при таких нечеловеческих условиях в такой отсталой стране не могло быть. Зато у башкирского народа было своеобразное устное народное творчество – очень богатое, как по содержанию, так и по форме».
Прежде чем взяться за эту работу, Рами добросовестно проштудировал то немногое, что было написано до него. «Я прочёл статью Усманова. Но она поверхностна», – пишет Гарипов. Между тем, в его собственных рассуждениях о письменной литературе в приведённом выше фрагменте ощущается влияние бытовавшей в то время ложной точки зрения на духовное наследие нерусских народов. А чего ещё можно было ожидать от студента, не имевшего доступа к скрываемым от широкой общественности ценным образцам того наследия, к памятникам письменной литературы его народа? Откуда ему было знать об их существовании? Но то, что он смог проникнуть в почти не изученные слои устного творчества башкирского народа и попытался его проанализировать и оценить, говорит о масштабности его мышления: «У каждого языка есть своя красота, свойственная только ему. У каждого народа есть свои добрые черты. Много общего и много своеобразного, национального. Русские гордятся своим «Словом о полку Игореве», армяне – «Давидом Сасунским», французы – «Песней о Ролланде», киргизы – «Манасом», финны и карелы – «Калевалой», а башкиры – «Салаватом Юлаевым», «Акбузатом» и «Уралом». Все они разные и хорошие. Потому что народ – самый великий поэт и самый великий философ».
Перечисленные Гариповым названия литературных памятников, считающихся жемчужинами общечеловеческой, мировой культуры, известны повсеместно. А вот о башкирском фольклоре, о выдающихся башкирских эпических сказаниях, к сожалению, пока мало кто знает. Каким же образом сделать их всеобщим достоянием?
«Башкирский народ в своих песнях и кубаирах, легендах и эпических поэмах, сказках и баитах отражал тянувшуюся веками борьбу за свободу, мечты об облегчении тяжёлой жизни, свои чаяния о возрождении.
Если у армян были ашуги, у казахов – акыны, то у нас были сэсэны, которые свою общественную задачу видели в том, что выражено в следующих строках:

Зла он не защищает,
Врага не щадит,
Добро он любит,
Говорит о чаяниях народа,
К бою он призывает,
К восстанию зовёт.

В то же самое время сэсэны являются ревностными хранителями дорогого нержавеющего сокровища».
Гарипов хотел показать москвичам высокий уровень гражданской позиции сэсэнов, как и то, что судьбой башкирского народа, а также его фольклором интересовались многие русские писатели и учёные, включая Пушкина, Толстого, Аксакова, Рыбакова, Игнатьева и других. Но он предпочёл выделить заслуги В. Даля, заботившегося о развитии в русской литературе гуманистических традиций. Рами даже вступил в полемику с глубоко уважаемым им преподавателем, записав в своём дневнике: «Когда у нас читал лекции А.А. Реформатский, говорил, что Даль – дилетант. Но, по-моему, это неверно. Даль – великий труженик, глубоко русский человек душой, хотя отец его был выходцем из Дании. Сам Даль свою национальную принадлежность определил так: «кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю на русском». Даль не только думал, но и чувствовал по-русски. Великолепно знал всё русское. С детства он любил русский склад ума, русскую речь, русский быт, русское народное творчество, русский народ. Поэтому великий Тургенев писал о нём, что русского человека он знает, как свои пять пальцев».
В подготовленной им работе Рами приводит высказывания Белинского и Гоголя о Владимире Дале, упоминает о дружбе его с Пушкиным, обращая особое внимание на оренбургский период их общения: «Такой глубоко русский человек, как Даль, не мог не интересоваться жизнью, языком и творчеством башкирского народа. Этому способствовала деятельность Даля в Оренбурге… Великий Пушкин слушал в этих степях о Пугачёве и о его сподвижнике Салавате Юлаеве, собирал материал для «Капитанской дочки». Пушкину помогал в этих делах Даль».
Как мы видим, ещё будучи студентом начальных курсов, Рами Гарипов проявил склонность к серьёзным научным исследованиям. Статья «Башкирский фольклор и Владимир Даль» стала для него первым опытом в данном направлении. Этот студенческий труд продемонстрировал недюжинные способности Рами к научной деятельности, глубину и силу его мышления. Вместе с тем следует признать, что некоторые наблюдения представлены здесь лишь схематично, как тезисы. По всей вероятности, он намеревался вернуться к своим выкладкам позднее и раскрыть их более детально.
Этой работой Гарипов не ограничился, написав в 1952 году статью «О судьбе стихов и песен Салавата Юлаева». Тем самым он сделал ещё один твёрдый шаг вперёд.
К празднованию 200-летия со дня рождения Салавата в 1952 году в Башкортостане была намечена целая программа мероприятий, включавшая в себя торжества и научные конференции. В тот год вышла в свет книга «Салават Юлаев. Стихи и песни». И статья Гарипова явилась своего рода откликом на неё. Она стала результатом скрупулёзного исследования. В этом достаточно объёмном материале Рами подробно описывает жизнь Салавата, размышляет о его судьбе, о его героизме и боевых подвигах, рассказывает о том, каким образом были обнаружены стихи, оценивает их значение и рассуждает о задачах, которые стоят перед переводчиками.
Уже с первых строк читатель погружается в трагическую историю башкирского народа: «Кровавое зарево догоравших аулов приветствовало рождение Салавата. Ещё дым сожжённых царскими карательными отрядами башкирских аулов не рассеялся. Ещё слышался звон цепей и кандалов, которыми царские палачи заковывали свободолюбивых башкир. Ещё слышались стоны казнённого народа, у которого был отрезан язык и были разодраны уши, чтобы он не мог говорить о борьбе против угнетателей-крепостников, слышать призывов и песен батыров, зовущих к борьбе за свободу. Колонизация башкирских земель усилилась. Народ был разорён грабежами. Всё это видел мальчик Салават. Он рос на земле, пропитанной кровью и слезами его народа».
Выявляя корни башкирского национального освободительного движения и истоки поэзии того времени, автор ссылается на работы русских исследователей девятнадцатого века Ф.Нефёдова и Р.Игнатьева. Когда он приступал к анализу выпущенного к юбилею Салавата сборника, то прекрасно понимал, насколько осложняло задачу его составителям отсутствие оригиналов, какого труда им стоило подготовить его к изданию при наличии множества вариантов его стихов, сохранившихся в памяти народной, и подстрочных прозаических переводов на русский язык. Рами сознавал, какую ответственность на себя берёт, решившись дать оценку этой книге, вступительную статью к которой написал кандидат исторических наук Ш.И.Типеев. Он же был редактором стихов, переведённых Владимиром Филовым. Студент намеревался выяснить, насколько успешно справились составители сборника с возложенной на них задачей. Удалось ли им привнести нечто новое в образ национального героя, поэта и воина?
С высоты сегодняшнего дня трудно судить о степени новизны этой тоненькой книжицы со стихами Салавата Юлаева на русском языке, благо за последнее время появилось большое количество трудов о нашем национальном герое. После долгих дискуссий о дате рождения Салавата был утверждён 1754 год, и в 2004 году наша республика с невиданным доселе размахом и воодушевлением отметила 250-летнюю годовщину со дня его рождения. К этому юбилею было выпущено до двух десятков книг разных жанров. Увенчал же эту серию фундаментальный труд – энциклопедия «Салават Юлаев», представляющая собой уникальное явление не только в масштабах России, но и всего мира.
В соответствии с указом, подписанным президентом Республики Башкорт¬остан М.Г. Рахимовым, дни рождения Салавата отмечаются с тех пор ежегодно на государственном уровне. А в середине прошлого столетия празднества по поводу юбилея героя проходили намного скромнее нынешних, и поэтому выход книги его стихов в переводе на русский язык был воспринят как выдающееся событие.
С особым нетерпением ожидал её появления и Рами Гарипов, который был его земляком и подписывался под своими стихами не иначе, как Рами Салаватский. Однокурсники знали, до какой степени он этим гордился. Салават Юлаев прославился на всю страну благодаря школьным учебникам по истории и художественному фильму, снятому ещё до войны. Поэтому у многих Башкортостан ассоциировался в первую очередь именно с образом этого героя. Теперь же Рами Гарипову предстояло рассказать студентам литинститута не только о жизни своего земляка-батыра, но и познакомить их с ним как с поэтом!
С трепетом берёт он в руки только что вышедший сборник, раскрывает его, вчитывается в первое стихотворение… И что же? – Восторг на его лице почти сразу же сменяется миной разочарования: книга не оправдала надежд молодого поэта. Он встревожился: если его коллеги из других республик её прочтут, они могут потерять интерес к Салавату. Не переменится ли к нему отношение? Не перестанут ли считать его великой личностью? Нет, Рами просто не имеет права молчать!
Некоторые переводы он нашёл удачными, но понимал, что они не спасут положения. И чем скорее Рами заявит о недостатках, тем будет лучше. Чтобы не дать злопыхателям повода к разного рода нападкам, нужно заранее их пресечь.
Нетрудно себе представить, какая буря поднялась в душе Гарипова, который вырос с именем Салавата на устах. Но он не поддался стихии эмоций. Сохраняя трезвость рассудка, Рами всесторонне изучил проблему, после чего написал основательную, хорошо продуманную статью. Отметив положительные моменты, он высказал претензии к переводчику Владимиру Филову, упрекнув его в недостаточной самокритичности. Заодно досталось и автору вступительного слова Шамгуну Типееву, который не проявил, по мнению Гарипова, должной требовательности к нему.
«Есть удачные переводы, передающие настоящую душу салаватовской поэзии. Но есть переводы, которые идут не от Салавата, а от самого Филова, где много слов и мало поэзии.
Совсем непростительным является перевод стихотворения Салавата «Урал»… Филову почему-то понадобилось делать стихотворение сухим, холодным и выдать свои крикливые строки за строки Салавата. Нет здесь и колорита. Нет салаватовской тёплой задумчивости, мечтательной влюблённости в природу, глубокого лиризма Салавата и простора, широты. Величавая картина Урала филовским стучащим ритмом уничтожается:

«Славен мой Урал
Высотою скал.
Гребни горных круч
Блещут из-за туч» и т.д.

И как же «Гребни горных круч блещут из-за туч»? Несерьёзно. Это пародия на Салавата».
Очень резкие слова. Но они определённо имеют под собой основу. Критика для автора – не самоцель. Если бы данное издание было достойно похвал, Рами принял бы его всей душой. Он ведь возлагал на него столько надежд. И обманулся. Не видя иного выхода, студент решил высказать своё мнение о книге и предпринять всё от него зависящее, чтобы оно дошло до читателя.
Рами подробно проанализировал почти все вошедшие в сборник произведения, в том числе и стихотворение «Джигиту». В целом он оценил его положительно, но выразил своё недовольство вольным обращением переводчика с материалом: «Филов брал то, что принадлежит Салавату. Но последнюю строфу опять добавляет от себя, вытягивая мысль, как тесто, в то время как у Салавата она ясно и чётко помещается в двух строках».
Порою своеволие переводчика переходит все границы дозволенного, доходя до настоящего произвола. Так, например, стихотворение, подаваемое Игнатьевым под названием «Сеча», превращается у Филова в «Славу богатырей». Рами, не церемонясь, высказывает то, что о нём думает: «Это стихотворение Филова, а не Салавата. Мы отказываемся от таких подделок, написанных руками спекулирующего именем национального героя башкирского народа. В его стихотворении нет ничего, кроме неконкретных, нехудожественных строк с восклицательными знаками. Не было у Салавата таких стихов и песен, которые не являлись бы сильным оружием в борьбе за свободу… Нельзя же заниматься фальсификацией произведений Салавата, когда есть на башкирском языке стихи и песни, записанные у народа».
Обвинения Филова в самоуправстве Рами Гарипов убедительно аргументирует. Выступая против вольного обращения со стихами, он в то же самое время не принимает дословного перевода и приводит в связи с этим высказывание Пушкина в адрес Жуковского: «Рабская верность может стать рабскою изменою». Рассуждения автора о параллелях с башкирским фольклором и об образной антитезе в стихах Салавата («Стрела»), о свойственном батыру-поэту «воинствующем гуманизме» говорят о том, насколько глубоко проникся он этой темой. Концовка статьи обращена к будущему: «Стихи и песни Салавата ждут нового переводчика, настоящего поэта, который должен хорошо знать Салавата, его время и историю Крестьянской войны 1973—75 гг., башкирское устное народное творчество и башкирский язык, на котором пел и писал бессмертный Салават».
Выход книг башкирских писателей на русском языке в то время, в начале пятидесятых, был очень редким явлением. Поэтому сборник стихов Салавата не мог не привлечь к себе внимание как башкир, так и людей других национальностей, не говоря уже о местных литераторах, некоторые из которых наверняка должны были заметить явные промахи переводчика. Только публично никто даже не заикнулся о них – ни поэты, ни учёные. Чем объяснить данный факт – отсутствием вкуса, незрелостью литературного мышления или банальной беспечностью? Что бы там ни было, но поднять вопрос о недостатках отважился один лишь двадцатилетний студент по имени Рами Гарипов, проявивший невиданную для того времени принципиальность. Причём, для такого шага требовались не столько решительность и дерзость, сколько основательная подготовка, широта взгляда, интуиция, понимание сложности и своеобразия процесса поэтического перевода, но, самое главное – искренняя озабоченность судьбой родной литературы.
К сожалению, в период его учёбы в литературном институте ни одна из двух статей не была напечатана. Может быть, автор сам не пожелал отдать их в газету или в журнал, заведомо зная, что никто не возьмёт на себя смелость опубликовать эти материалы, особенно статью о сборнике стихов Салавата.
В шестидесятые годы книги национальных поэтов на русском языке стали выходить уже чаще, а пик пришёлся на семидесятые. Между тем, переводческая работа зачастую больше смахивала на ремесло, а не на искусство. Рами Гарипов забил тревогу по поводу недостаточной требовательности к качеству переводов уже за два-три десятилетия до этого. И пусть он даже не годился в прорицатели, но обеспокоенность его была вполне оправданной.
Рами читал горы книг, как русских, так и зарубежных авторов, находя также время для знакомства с творчеством великих композиторов, внимательно изучал и конспектировал произведения классиков марксизма-ленинизма, регулярно посещал творческие семинары и занимался научными исследованиями. Время от времени он представлял материалы в газеты. Готовя их, Рами старался выявить все детали описываемого. Например, чтобы написать очерк о Зое Космодемьянской, он несколько раз побывал в московской школе, в которой она училась, добирался лунной ночью на лыжах до деревни Петрищево, где фашисты казнили юную партизанку. Ему удалось разыскать двух женщин, видевших, как Зою допрашивали, били и пытали. Рами обошёл места, где мучили героиню, побывал у мраморного памятника, поставленного ей посреди деревни.
О Зое Космодемьянской было очень много написано, но ему хотелось самому всем сердцем прочувствовать то, что она пережила, чтобы донести это в свою очередь до читателя. И Рами со своей задачей успешно справился, сумев правдиво и живо передать увиденное и услышанное. Он описал местные дома и подворья, избу, в которой прошли последние минуты жизни Зои, заснеженную улицу, где происходила страшная казнь, и привёл воспоминания очевидцев.
Очерк Гарипова был напечатан пятнадцатого марта 1953 года в газете «Совет Башкортостаны». Находившийся в то время в Уфе, он слышал о нём много добрых отзывов. Это был первый серьёзный шаг, сделанный им в журналистике. Столь памятное событие молодой автор не преминул запечатлеть в своём дневнике: «Утром в витринах и на щитах уфимских улиц были размещены и расклеены экземпляры «Совет Башкортостаны» со статьёй «Бессмертная девушка». Я с восторгом наблюдал, как люди останавливались и читали её. Купил целую пачку и раздарил друзьям, знакомым, воспитателям детдома и интерната».
В послании Мустаю Кариму от 9.10.51г. Рами Гарипов писал: «Нужно торопиться. Не успеешь и глазом моргнуть, как московские годы пролетят, а мне так и кажется, что я не успею научиться всему, что нужно». Вот он и прикладывал все усилия, чтобы повсюду успеть. Иногда Рами бегал в «Детгиз», где проходили интересные беседы о детской литературе. А однажды ходил в Московский университет специально ради того, чтобы почитать стихи известного турецкого поэта Назыма Хикмета в оригинале.
Несмотря на все старания, объять необъятное Рами не мог. Ему не хватало на всё времени. Однако Москва – на то и Москва, что здесь невозможно и дня прожить, не узнав и не увидев чего-нибудь нового. Театры, музеи, литературные вечера были Гарипову, конечно же, не в диковинку. Всё это было знакомо ему по уфимскому периоду, разве что в столице культурная жизнь происходила на ином уровне и в других измерениях. Студентам литературного института предоставлялись в этом плане большие возможности. Их культурный досуг не ограничивался посещением всемирно известных театров и музеев, выставок и участием в незабываемых творческих встречах. Организовывались также поездки и за пределы Москвы. Рами посчастливилось, например, дважды побывать в Ленинграде. Отправившись туда во второй раз, по пути он заехал с товарищами в Великий Новгород, где их возле памятника «Тысяча лет с Россией» застал дождь. Пока молодые люди отсиживались в укрытии, пережидая, когда он кончится, они старательно переписали сведения об истории создания памятника.
В Ленинграде студенты осмотрели главные его достопримечательности: Эрмитаж, Русский музей, Петропавловскую крепость, крейсер «Аврора». Своими впечатлениями Рами не замедлил поделиться с Марьям Гималовой, отослав ей письмо прямо из Ленинграда: «Такое ощущение, будто за неделю я поумнел… Многое узнал, закрепил то, что знал, и понял, что того, чего я не знаю, стало ещё больше, и выяснил, чего мне ещё не хватает. От этого становится как-то неловко и стыдно перед самим собой… И в то же самое время – радостно. В музее Пушкина я плакал, точно собственными глазами видел его смерть и слышал прощальную фразу: «Прощайте, друзья!».
Когда-то, будучи в интернате, Рами проплакал целую ночь над книгой о Тукае и теперь испытал настоящее потрясение при посещении дома, где прервалась земная жизнь гениального Пушкина.
«Сегодня побывал в Петропавловской крепости. Незабываемый день! Когда-то сюда был заключён Радищев за своё «Путешествие», здесь мучили декабристов. В этом жутком месте Чернышевский создал роман, который озарил лучом просвещения стольких людей, а в одной из сырых, холодных и тёмных камер харкающий кровью больной Горький за месяц написал «Детей солнца»… Если бы я всего этого не увидел, многое потерял бы. А мне нельзя ничего упускать. Нужно спешить. Ведь эти годы никогда ко мне уже не вернутся».
Да, в день посещения крепости Рами как будто наяву повстречался со своими кумирами Чернышевским и Горьким, увидел, в каких условиях они, не теряя присутствия духа, творили свои знаменитые произведения. Подобные встречи выпадают человеку не часто, они не проходят бесследно. «И стыдно, и радостно», «и горестно, и приятно», – пишет Рами. Такие вот несовместимые чувства рождаются и сталкиваются в его душе. Он стыдится, что многого ещё не знает, и одновременно радуется самой возможности познания. Страдания великих болью отзываются в его сердце, и вместе с тем он несказанно счастлив от того, что может, хотя бы немного, побывать в окружавшей их некогда обстановке, погрузиться в их мир и ощутить на себе исходящую от них энергетику. Что ж, затейливые игры противоречивых чувств свойственны поэтическим натурам, когда муки доставляют радость, а холод обдаёт теплом.
Знакомясь с Ленинградом, молодой человек жадно впитывал в себя новую информацию, насыщая свой интеллект, и заряжался духовной энергией этого неповторимого города. Вместе с тем он ни на минуту не переставал ощущать силу притяжения родного Башкортостана.
Ещё до отъезда в «северную столицу» он записал в дневнике: «Зашёл к Тихоновым, чтобы расспросить о Саляме. Но у них оказались гости. Тётя Маруся позвала его жену. Я сказал, что в Ленинграде умер Салям и что я хотел бы найти его могилу. Но хозяйка его не помнит.
– В каком месяце он умер? – спросила она.
– В июне или в июле 1939 года. Николай Семёнович сам написал некролог для «Литературной газеты». Видимо, он хорошо знал Саляма. Тот был очень большим поэтом…» (27 июня, 1953 год).
Приехав в Ленинград, Рами в первую очередь наведался в Дом литератора, но и там не смог ничего разузнать. «Могилу Саляма я так и не нашёл. Какая жалость. В Союзе не знают, где он похоронен, – пишет молодой следопыт. – От этого мне просто не по себе».
Повторная поездка в Ленинград в 1955 году вдохновила Гарипова на стихотворение «Белая ночь». В истории этого города поэт обнаружил следы башкирского народа:

Обагрила их кровь поле этого боя –
За родину павших башкир-героев.
Вечной славой покрыли себя джигиты –
Батыры, подобные Шагиту.

О том, что студентов литературного института возили по историческим местам, можно судить также по следующему факту: в сентябре 1954 года Рами в третий раз побывал в Ясной Поляне. Для кого-то хватило бы и одного раза. Но любознательный Гарипов одним посещением не удовлетворился. По-видимому, великий писатель привлекал его, прежде всего, тем, что писал о башкирах. Особый восторг вызвал у него в последний приезд один любопытный предмет, привезённый Толстым из Башкирии. Это были ковш и прикреплённая к нему цепь, очень искусно вырезанные из цельного куска дерева. Подарок украшала арабская вязь. На вопрос писателя, что означала сия надпись, его секретарь Булгаков пояснил: «Графу Льву Николаевичу Толстому от Арслангали Султанова».
В прошлый раз Рами почему-то не заметил этот экспонат. Ему очень хотелось узнать историю необычного подарка.
Какая гармония! На душевное состояние молодого поэта повлияли два взаи¬мосвязанных момента: во-первых, в Ясной Поляне Рами Гарипов ещё раз убедился в причастности своего народа к Толстому, во-вторых, он сделал для себя вывод, что башкиры могли вдохновить великого русского писателя на написание некоторых философских рассказов. Радуясь этому, он проникался еще большим уважением к его титаническому труду.
Подобные поездки способствовали более глубокому пониманию значения сокровищ мировой литературы и были очень важны для становления его как поэта! Со своей стороны, эти благотворные взаимные связи содействовали развитию национальной литературы, расширяя её границы.
Неизгладимое впечатление произвела на Рами Гарипова библиотека: «Библиотека Толстого – настоящий клад! Одно только последнее издание его сочинений включает в себя 96 томов. Тридцать из них состоят из одних писем! В библиотеке Ясной Поляны 22 тысячи книг! Он читал на 12 языках! Просто поразительно!»
Нет ничего удивительного в том, что библиотека писателя вызвала у молодого литератора такое восхищение. Ещё бы, столько богатства было сосредоточено в руках одного человека! Это казалось ему невероятным. Рами Гарипову, который сызмальства был помешан на книгах, хватило бы и малой толики от такого количества, чтобы чувствовать себя счастливым. На хорошую книгу он не пожалел бы последнего гроша. Уж сколько рыскал Рами по московским букинистическим лавкам в поисках многотомного собрания Даля и словаря Ушакова, но так пока и не нашёл.
Большинство посетителей толстовской усадьбы в первую очередь, наверное, волновал вопрос о количестве принадлежавших помещику крестьян. Рами же материальная сторона жизни писателя не трогала. Он пожирал глазами его книги, не переставая поражаться тому факту, что один человек мог написать почти сотню томов! А ведь сколько было среди них толстенных романов и повестей…
Рами невольно задумался о незавидной доле родной литературы: после расправы над первыми романистами во время кровавого террора тридцатых башкирские прозаики не создали пока ни одного романа. То ли стыдиться, то ли горевать по этому поводу? Да что толку – ни то, ни другое не поможет. Остаётся только надеяться на молодых.
Если в Уфе Рами Гарипова больше всего привлекала республиканская библиотека, то в Москве таким же святилищем стала для него Московская Всесоюзная Государственная библиотека имени Ленина. Безусловно, она была несравнимо богаче уфимской, представляя собой бездонный и безбрежный океан. Башкирский студент проводил здесь порою даже не дни, а целые недели. И до того он, бывало, увлекался, что забывал даже про институт, о чём можно узнать, читая его дневник: «Не хожу на лекции, дни напролёт сижу в Ленинской библиотеке, составляю словарь. Главное богатство языка народа хранят его прекрасные легенды, песни, пословицы и поговорки. Вот уже десять дней переписываю «Героический эпос». Записал также легенды «Мэргэн и Маянхылыу», «Юлай и Салават», «Карахакал» и «Акбузат»».
Одним из самых любимых его занятий было копаться в толстых словарях, о чём читатель может судить по фрагментам его записей разных лет: «Самая ак туальная для меня тема: слова, слова, слова! Это мои боги!» (18.03.52); «Вернувшись в Переделкино, принимаюсь за словарь. Я начал записывать башкирские слова, которые не употребляю и редко слышу, вместе с их толкованиями: названия камней и минералов, полезных ископаемых, трав, цветов, деревьев, товаров, тканей, животных, птиц, насекомых, разных болезней. Я очень много думал о том, как нам нужен толковый словарь башкирского языка» (27.04.53)»; «Единственное моё утешение – слова!» (1—10.10.53).
«Слова поэта суть дела его», – говорил Пушкин. Вся жизнь литератора проходит среди слов. Но сколько же творческому человеку приходится испытывать потрясений и гореть, чтобы творить при помощи слов произведения, могущие запасть в душу читателю.

Сомнения и поиски

На девятнадцатом «перевале» Рами Гарипов оказался на таком подъёме, что увидел, как горизонты вокруг него расширились и мир предстал его взору более ярким и насыщенным. Такое происходило с ним во второй раз. Впервые же Рами испытал подобное состояние в конце лета 1946 года, став учеником Уфимской школы-интерната, перед которым распахнула свои двери страна знаний, искусства и творчества. Оказавшись среди дарованных ему чудес, благодарный мальчик старался жить так, чтобы ни одного дня не тратить впустую. Но сколь бы отчаянно ни боролся человек, физические возможности его, увы, ограничены. Даже для тех, кто готов работать с полной самоотдачей, нет исключений. И всё же настырный парень изо всех сил пытался обуздать судьбу, крепко-накрепко вцепившись ей в гриву. Подчинив своей цели ресурс времени, он выжимал его до последней капли. И вот теперь, оказавшись на новом витке спирали жизни, Рами должен был максимально использовать ещё один предоставленный ему шанс, какой выпадает далеко не каждому. Почва для роста была самая, что ни на есть, благодатная. С тех пор как выпускник одной из уфимских школ был принят в литературный институт, его окружала совершенно особенная, необыкновенная среда. Полный надежд, он радовался открывшимся перед ним перспективам, предчувствуя грядущие великие перемены.
Общение с эрудированными людьми, содержательные лекции, увлекательные семинары, беседы и жаркие дискуссии с однокурсниками на всевозможные темы – всё это захватило Гарипова с самого начала. В не меньшей степени он был очарован самой Москвой, где улицы, площади и чуть ли не каждое здание имели свою историю. А театров и музеев было столько, что не счесть, и уж тем более – не обойти. Чего стоила одна только Ленинка! Даже если все дни напролёт просиживать в читальных залах этой богатейшей библиотеки, не начитаешься. Ты можешь считать себя достаточно образованным человеком, но, попадая в круги столичной интеллигенции, начинаешь осознавать, насколько ещё невежественен, и понимаешь, что тебе есть к чему стремиться. Только вот откуда взять столько сил и терпения, чтобы одолеть труднейшие задачи, которые ты поставил перед самим собой?
Рами уже успел сделать несколько важных шагов по направлению к цели: приехал в Москву, поступил в желаемый вуз и, засучив рукава, принялся за учёбу. Зарекомендовав себя с наилучшей стороны, он пользовался уважением не только среди студентов, но и преподавателей. От него много ждали, на него возлагали большие надежды. Вопрос в том, сумеет ли Рами их оправдать? Верный ли избрал он путь? Сможет ли найти себя, занять достойное место и утвердиться в огромном мире литературы?
Не прошло и двух месяцев с начала учёбы в Москве, а парень уже в смятении, что видно из его письма Гималовой: «Марьям-апа, иногда мне, только-только вышедшему из-за парты, кажется, что я рановато явился в Москву. К тому же я здесь один. Думаю, что прежде чем поступать сюда, мне нужно было проучиться пару лет в нашем пединституте. Но в то же самое время, сознавая, что каждая прослушанная здесь лекция даёт мне столько, сколько я знал до сих пор, я буквально схожу с ума от радости и восторга».
В начале декабря 1950 года перед студентами литинститута выступил Илья Эренбург, рассказавший им о психологии творчества. Находясь под глубоким впечатлением от его блистательного выступления, Рами спешит поделиться им с любимой учительницей: «Марьям-апа! Если бы и вы побывали здесь! Какой это прекрасный человек – Эренбург! Я слушал его с ещё большим трепетом, чем Фадеева. Это высокообразованный, эрудированный, в высшей степени культурный человек. Уж сколько писателей мы повидали, но такого, как он, я пока ещё не встречал».
Будучи студентом первого курса, Рами должен был чувствовать себя невероятно счастливым, слушая признанных во всём мире литераторов. Так оно и было, но это вовсе не мешало ему трезво и беспристрастно оценивать их выступления. У него была возможность сравнивать и делать определённые выводы.
Как видим, из числа маститых писателей Рами выделил Илью Эренбурга. Но суть его письма Марьям Гималовой заключалась в другом. Вот его продолжение: «Однако эта встреча меня расстроила. Я ощутил себя вырванным с корнем растением. Как будто я ошибся в выборе института. Не имея достаточного жизненного опыта, я вдруг очутился в профессиональной среде. А ведь самая большая школа для писателя – это жизнь и постоянная работа над собой. Если бы Горький не закончил своих жизненных университетов, он не смог бы стать Горьким. И если бы Толстой не был очевидцем Севастопольских событий, то мир не имел бы «В.И.М.» («Война и мир». – Р.Б.). Главное для писателя – находиться в гуще жизни. Я же чувствую себя как в клетке. А ведь даже учёба в аэроклубе стала для меня большой жизненной школой. И сколько дал мне поход 1948 года! Я чувствую себя раздвоенным, как никогда. Даже каюсь за своё первое опубликованное стихотворение…»
Далее сомнения юного поэта не только не рассеиваются, но ещё сильнее одолевают его: «Знать бы, куда всё это меня заведёт… Боюсь, а вдруг ничего не получится и из меня не выйдет никакого толка… Прямо не знаю, что и думать. Кажется, в жизни моей наступает творческий кризис».
Такая вот коллизия. С одной стороны – блестящие перспективы, возможность учиться, будучи студентом единственного в своём роде института, у именитых учёных – у авторов вузовских учебников, а также постижение секретов литературного творчества, общение с интереснейшими людьми и прочие пути духовного обогащения, с другой же стороны – ощущение себя как в клетке, в отрыве от реальной жизни. До чего же переменчиво настроение у молодого человека, который беспрестанно стремится к росту и ежедневно чего-то добивается. Конечно, этот антагонизм не был столь трагичен, как ему казалось. Расколоть такую сильную личность он не мог.
И вот Рами снова в главной библиотеке страны, где отвлекается настолько, что забывает об остальном мире. Да и на лекциях в институте не заснёшь. Они были очень интересны и познавательны. А ведь Рами Гарипов только и делал, что заботился о наращивании багажа знаний. Между тем, главенствующее место среди его приоритетов неизменно занимало творчество. Именно ради обожаемой им поэзии он так рвался в Москву, готовый положить на служение ей всю свою жизнь. Отсюда и усердие в учёбе, желание расширить кругозор. Чтобы достичь высокого уровня профессионализма и мастерства, Рами жаждал как можно глубже проникнуть в мир литературы, овладеть необходимыми приёмами и навыками, научиться смело и правильно излагать мысли, умело защищать свою позицию. Для творчества всё это, безусловно, необходимо. Но было нечто более важное – это радость, которую доставляли ему собственные искания и открытия. Совсем как в школьные годы, особенно в старших классах.
Если написанное тобой печаталось в республиканских изданиях, значит, поиски твои были вовсе не напрасными. Всё так, но только здесь, в столичной литературной среде, ты уже иначе воспринимаешь свои прежние достижения, замечаешь недостатки и становишься ещё более строгим, требовательным к себе. Стоит ли удивляться после столь безжалостной переоценки тому, что тебя начинают терзать сомнения.
В течение первого семестра первокурсник Рами Гарипов занимался стихами, написанными в Уфе. Дорабатывал старые, добавляя к ним новые и в конце 1950 – начале 1951 года завершил цикл «От мечты – к реальности». В подборку вошли шесть его стихотворений: «После экзамена» («По улице Пушкина»), «Последняя ночь», «Покидаю тебя, Уфа», «Думы о столице», «Студенческая осень» и «Я – хозяин». Перечисленные стихи были навеяны в основном событиями последнего года в школе, прощанием с Уфой и мыслями о том, что его ждёт Москва, мол, «Я к тебе ещё вернусь, а пока я спешу в институт».
В названии, которое Рами дал этому циклу, ощущается влияние такого распространённого в башкирской поэзии тридцатых – сороковых годов приёма, как антитеза. Да, поэт не очень отклоняется от заданного курса, от истоптанной тропинки типа «Раньше было трудно, а сейчас легко», но темы, которые он затрагивает, уже сами по себе выводят его за рамки такого рода примитивных сравнений. И то, что выпускники башкирской школы, встречающие рассвет в уфимском парке имени Салавата, обсуждают на родном языке планы на ближайшее будущее, собираясь ехать учиться в Москву, является не только показателем, но и символом больших перемен, произошедших в судьбе башкирского народа. Пусть это нельзя назвать историческим событием, всё равно данный факт говорит о духовном росте Башкортостана. И как же замечательно, что мы воспринимаем его с подачи поэта, воспитанного в той самой среде, о которой он пишет. Невольно начинаешь думать, что приход такого человека в нашу литературу был не случаен, а обусловлен временем, что в его появлении назрела объективная необходимость.
Несмотря на то, что название цикла «От мечты – к реальности» не отличается оригинальностью, вошедшие в него стихи интересны тем, что автор стремился выразить в них настроения и чаяния юного поколения, чему в башкирской поэзии до сих пор уделялось очень мало внимания. На первый взгляд кажется, что эти произведения вполне соответствовали требуемому уровню, но вместе с тем им явно недоставало конкретных деталей и ярких образов.
Впоследствии подборка из четырёх стихотворений этого цикла под названием «Дорога в жизнь» войдёт в первый сборник Рами Гарипова «Юрюзань». По-видимому, поэт и сам понимал, что некоторым из его стихов далеко до совершенства, иначе бы он не занимался их переработкой, представляя в разных книгах в новых текстологических вариантах.
Однако вернёмся ко времени их написания, к тому моменту, когда автор сообщает о том, что завершил свой цикл под названием «От мечты – к реальности». Он явился этапным – по сути дела итогом творческих исканий школьника Рами Гарипова. И теперь молодой поэт ставит перед собой другие задачи.
Казалось бы, насквозь пропитанная живительным творческим духом литературная среда, включая институт и дачи, где жили студенты, будет постоянно вдохновлять его ж созданию новых стихов. Но это было не так. Очень много времени отнимали у Рами как учебный процесс, так и подготовка к занятиям. Такую нагрузку ещё можно выдержать, как не привыкать к бессонным ночам и к трудностям. Только вот писать удавалось редко. Это обстоятельство удручало его больше всего. Конечно, нельзя сказать, что Рами был в полном творческом простое – новые стихи всё же появлялись. Так, после цикла «От мечты – к реальности» Рами написал длинное стихотворение «Любимой». Бурная школьная любовь всё еще напоминала о себе. И причиной этого творения была всё та же Марият. Её образ нет-нет да и встанет у него перед глазами, кольнёт в сердце. Только где найти такие слова, чтобы пронять неприступное девичье сердце?
Рами всё ещё не может избавиться от пафосных обещаний, заклинаний и от трафаретов типа: «Если бы эти руки годились для работы, я считал бы себя полноценным человеком и чувствовал бы себя счастливым», «Не могу освободиться от душевной пустоты и бродить вечерами, заглядываясь на девушек». Он и сам, наверное, чувствует, что эти строчки, как и словосочетание «полноценный человек» беспомощны, но у него рука не поднимается зачеркнуть их. Со временем Рами многое выбросит из этого стихотворения, последнюю строфу слегка сократит, а первую оставит. В итоге его длинное стихотворение предстанет примерно в таком виде:

Коль скоро ценишь в людях ты
Одну лишь красоту,
Не надо мне твоей любви.
Пусть красит человека труд.
А будут искусны руки мои,
Я сам себе счастье сковать смогу.
Высока моя честь и чиста душа.
Не ради любви я на свете живу –
Любовь мне для жизни нужна.

Всё вроде бы складывалось хорошо – и учёба, и общественная работа. Только вот со стихами не ладилось. Московские впечатления выливались в какие-то отдельные стихотворные строчки, но дальше этого не шло. Передать их на бумаге пока не получалось. Взять, например, стихотворение «На Красной площади». Казалось бы, строки зарифмованы, как надо, и слова на своих местах. Но написанное Гарипова всё равно почему-то не удовлетворяло. Как выразился он сам, нет того ощущения, которое испытываешь от хорошего стихотворения. Не берёт за душу.
Рождение стихотворения «Повестка» тоже не доставило поэту радости. Оно начинается словами о том, как вечером, вернувшись из института в общежитие, он обнаруживает на столе повестку с требованием явиться на следующий день в военкомат. Рами понимает, что нужны какие-то особенные слова, чтобы выразить состояние, вызванное у него событием, столь знаменательным в жизни каждого молодого человека. Но начало не обнадёживает. Оно звучит скорее как сообщение. А если написать ту же строфу без соблюдения рифм, то это будет уже не что иное, как проза.
Девятого октября 1951 года Рами пишет письмо Мустаю Кариму: «Мустафа-агай! Прошу прощения за то, что так долго молчал и уехал, не попрощавшись. Причина в том, что я не хотел являться к вам с пустыми руками. Потому что ничего путного я не написал. Всё лето промучился, сердце ныло. Когда получается хуже, чем раньше, я расцениваю это как преступление. А писать есть о чём. Как-то раз получил повестку, сходил в военкомат и, когда вернулся, быстренько накропал кое-что. Это была первая ласточка после долгого простоя. Но такой радости, как прежде, которая охватывала меня после каждого написанного мною стихотворения, я не испытал. Даже подумалось, что ничего из меня не выйдет. Прямо не знаю, что и делать. А учёба продолжается. Весело. В прошлом году, поддавшись сомнениям, я решил, что сильно ошибся. Это неверие в себя постоянно меня терзало. Я чувствовал себя так, как будто потерял что-то ценное, очень нужное мне. А в этом году мне хорошо. Только времени не хватает. Надо учиться, учиться и чему-нибудь научиться. Больше всего боюсь оказаться неучем».
В том же 1951 году Рами написал стихотворение «Река счастья». Не исключено, что оно было навеяно посещением Горьковской области – родины Фёдора Сухова и впечатлениями от Сталинграда. Во время кровопролитной исторической битвы, происходившей на берегах Волги, погиб его отец. Сколько страшных картин представлял он себе, бродя вместе с другими школьниками среди развалин и пепелищ, сколько мучительных переживаний было связано у него с этим городом. Всего, что здесь когда-то происходило, не передашь ни в стихах, ни в поэмах, ни в романах! Впрочем, молодой поэт такую грандиозную задачу перед собой и не ставил. По всей вероятности, для него имело значение только то, что касалось лично его.
Одним из самых ценных достижений в поэтическом творчестве считается умение добиться того, чтобы другие трепетали и думали, как ты, разделяли твои волнения и тревоги, чтобы вызвать у читателя и слушателя изумление и восхи щение тем, что именно тебе удалось выразить чувства, которые они испытывали, но не смогли бы сами передать. Далеко не каждому такое под силу.
А среди самых частых напастей в искусстве стихосложения – общие слова и фразы. Особенно грешат этим начинающие поэты, что видно по стихотворению Рами Гарипова «Река счастья», где они преобладают. Это один из многочисленных образцов, порождённых шаблонным мышлением, тормозящим рост поэта. Уже само его название напоминает господствовавший в литературе того периода оптимистический принцип, исключавший трагическую развязку сюжета, дескать, «в нашей стране нет места несчастью». Следование этому принципу неизбежно приводило к бесконфликтности. Несмотря на то, что официальная критика на словах осуждала это явление, все понимали, что иной подход был фактически исключён. Между тем, в реальной жизни без конфликтов не обходится. Даже то, что изображалось в кинофильмах и в литературных произведениях, противоречило действительности. В то время как, например, колхозники, проливавшие в поле пот, жили впроголодь, на экране царила идиллия, зрителю показывали красочные столы, ломившиеся от всевозможных яств. Да и сами главные герои были, как правило, чересчур идеальны, мало напоминая реальных людей. Соответственно этому складывались у них личная жизнь и карьера. Произведения разных литературных жанров создавались словно по одной схеме. Между тем, известные постановления ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» (от 14 августа 1946 г.) и о репертуаре драматических театров (от 26 августа 1946 г.) ещё больше ограничили творческие возможности деятелей культуры.
Получилась довольно-таки неприглядная картина состояния послевоенной советской литературы в целом и башкирской в частности. Возможно, мои рассуждения покажутся кому-то резковатыми, ведь мы постоянно только и слышали, что о поступательном развитии всех сфер нашей жизни, и большинство из нас беспрекословно принимали навязываемую обществу позицию. Но вот наступило время, когда нам открыли глаза на то, что замалчивалось, скрывалось или выставлялось в ложном свете, однако это ведь не значит, что мы должны игнорировать положительные моменты нашего прошлого, коих тоже было немало, чернить и фальсифицировать, как нам заблагорассудится, советскую действительность. Нельзя, например, забывать и отрицать то прогрессивное, наряду с отрицательным, что дала Октябрьская революция башкирскому народу и другим нациям СССР. А насколько опасно беспамятство, история уже не раз доказывала.
В каком бы трудном положении не находилась башкирская литература в послевоенные годы, она не стояла на месте, продолжая накапливать опыт и потенциал. Ряды литераторов пополнили в то время Хаким Гиляжев, Гилемдар Рамазанов, Шариф Биккул, Муса Гали, Габдулла Ахметшин, Динис Исламов, составившие целую плеяду поколения фронтовиков, так сказать, «могучую кучку». В 1949 году стал выходить журнал «Эдэби Башкортостан». Наладило работу республиканское книжное издательство. Повысилось внимание к переводу. Росло количество переводимых книг, среди которых были не только уже известные, но и совершенно новые произведения, получившие высокую оценку как читателей, так и критики.
Одержавший Великую Победу народ переживал в те годы небывалый духовный подъём. Всеобщая эйфория захлестнула в числе прочих и литературу. Наше советское общество создано исключительно для счастья, мы с уверенностью смотрим в будущее, нашим людям неведомы страхи, тревоги и сомнения, наш путь – путь победы, и каждое произнесённое великим Сталиным слово открывает перед нами новые горизонты – такие вот «непреложные истины» внушались людям, внедрялись в их сознание самыми разными способами. Этой цели должны были беззаветно служить в первую очередь деятели литературы и искусства, в немалой степени – киноискусства, образования и науки, в особенности истории и философии. И многие из них действительно служили ей верой и правдой, отдавали этому делу свою энергию и талант. Некоторые даже удостаивались за рвение высоких правительственных наград, причём не по одному разу. В конечном итоге именно они стали задавать тон в искусстве и в литературе. На них, что бы эти деятели не выдавали, должны были ориентироваться остальные. А творили они, как уже подчёркивалось выше, чуть ли не по официально утверждённому образцу.
Этот примитивизм отравлял сознание представителей молодой смены, искусственность опутывала их, как паутина, ложный оптимизм въедался в плоть и кровь. Именно тогда и была написана «Река счастья» – стихотворение, которое не стало, да и не могло стать исключением в условиях, когда вся совет¬ская литература испытывала на себе влияние фальшивых ценностей. Ситуация не изменилась, и даже более того, во второй половине века декларативные призывы, подобострастные реверансы в адрес вождя, проклятия в сторону империализма достигли своего апогея. Поэтические опусы такого характера заполонили все центральные и местные печатные издания. Начинающим литераторам, разумеется, было трудно сориентироваться в обстановке засилья серости и уж тем паче найти в ней собственный путь. Рами Гарипов тоже не был в состоянии избавиться от штампов и сказать в поэзии своё слово. Об этом можно судить по его студенческим стихам.
Конечно, он привнёс через них в башкирскую поэзию не характерные для неё детали, вроде метро и Тверского бульвара, но его мышление осталось пре жним: воспевание всё той же любви к труду и вечной весны, переживаемой страной. Если, например, в стихотворении «Мои маленькие друзья» заменить Москву на Уфу, а Тверской бульвар – на улицу Тукая, в нём ничего не изменится. У молодого Гарипова были лишь готовые клише, а вот своеобразные люди, которых знал только он, его собственные поэтические образы и независимые суждения, к сожалению, пока отсутствовали.
Рассуждая об этом, предвижу упрёки, мол, зачем вести речь о ранних стихах, написанных первокурсником, и уж тем более заниматься разбором слабых. Дескать, неблагодарное это дело. Вместе с тем, я не исключаю и злорадных усмешек. Кто-то может воспользоваться высказанным мною мнением себе в оправдание: «Рами тоже не сразу раскрыл свой великий талант, вон какие у него были стишки».
И те, и другие предполагаемые оппоненты будут по-своему правы, однако я ставил перед собой задачу проследить весь жизненный и творческий путь поэта от начала до конца, в связи с чем посчитал необходимым уделить внимание каждому его произведению. Что же касается начального периода творчества Рами Гарипова, то я ни в коей мере не осуждаю его за огрехи, а наоборот, пытаюсь выявить их причину и оправдать. Даже талантливейшие мастера слова или гении не отважились бы назвать свои первые произведения совершенными. Удачи, несомненно, бывают, но они крайне редки и являются скорее исключением, чем правилом. Главное ведь заключается не в том, что ты проходишь этап ученичества, подражая кому-то и повторяя кого-то, а в самом результате – суметь преодолеть трудности и найти свой путь.
Когда поколение Гарипова искало своё место в поэзии, эти и без того нелёгкие поиски усложнялись известными ограничениями, не допускавшими никаких отклонений от генеральной линии. Оглушённые риторическими призывами и громкими словами, молодые были вынуждены блуждать в дебрях безжизненных штампов. Они пребывали в плену свойственных эпохе заблуждений и вместе со всем народом свято верили в ложь до тех пор, пока она не была разоблачена. Рами, как и остальные, жил идеей построения самого справедливого и передового в мире общества, искренне поклонялся зовущему на великие дела вождю. А иначе и быть не могло, ведь всё это впиталось в его кровь чуть ли не вместе с колыбельными песнями.
Примем во внимание два знаменательных, ставших достоянием истории страны события, которые произошли в год появления Рами на свет. Одно из них случилось на территории Башкортостана: в мае 1932 года рядом с башкирским аулом Ишимбай из вышки № 702 забил нефтяной фонтан, после чего слава о башкирской нефти распространилась по всему миру. Открытие этого нефтяного месторождения, способствовавшее подъёму мощи СССР, окрылило жителей Башкортостана и дало новый импульс башкирской литературе. Так что, когда Рами учился читать, вся печать была пропитана всеобщей гордостью за великие стройки века.
Второе событие тоже имело отношение к Уралу: в сентябре 1932 года в деревне Герасимовка Тавдинского района кулаки убили пионера Павлика Морозова. Имя трагически погибшего от рук врагов Советской власти мальчика было фактически канонизировано, из него сделали чуть ли не святого мученика. Его образ превратился в символ честного, убеждённого пионера. На протяжении многих лет он эксплуатировался в качестве образца в деле воспитания школьников в духе верности идеалам коммунизма. В память о юном пионере-герое открывали музеи, о нём писали книги, слагали стихи и снимали фильмы.
После Октябрьской революции минуло всего лишь пятнадцать лет, но за этот период успело подрасти и сформироваться поколение, не знавшее иной эпохи и, соответственно, иной политической системы. Молодых людей воспитали так, что они готовы были в любую минуту, если потребуется, пожертвовать собой во имя торжества новой жизни. Нетрудно себе представить, какие стихи заучивали, какие песни пели и каким памятникам поклонялись родившиеся в год гибели Павлика Морозова детишки. Огонь, зажёгшийся в груди юного пионера-героя, передастся комсомольцу Олегу Кошевому, с ещё большей силой воспламенившись в его сердце, и заложенная в те годы вера ещё прочнее укоренится в сознании поколения Гарипова. Москва же превратится для них в Мекку, Красная площадь и Мавзолей – в Каабу. Свидетельством тому строки, написанные Рами на втором курсе:

Жить в одном городе с вождём!..
Я вначале не верил этому.
И сегодня пишу вам письмо:
Из Москвы шлю детдому приветы я!

В этом стихотворении, названном «Привет детдому из Москвы», проглядывает сюжет, достойный целой поэмы или романа: воспитанный в детдоме мальчишка получает образование в Москве. И не где-нибудь, а в единственном на весь мир Литературном институте! «Из Москвы шлю детдому приветы я!» – чтобы произнести эти слова, чтобы подняться на такую высоту, сколько же нужно было стараться, сколько трудностей преодолеть, сколько помощи и поддержки потребовалось от окружающих людей! Как же тут не гордиться счастливой судьбой, как не благодарить любимое Отечество?! И благодарный юный поэт живёт радостями и бедами своей страны.
Его жизнь проходит в ускоренном ритме московской жизни. Из дневника 1953 года: «1 апреля, среда. Вся Москва сияет весенним светом. Лицо каждого лучится. Москвичи всё куда-то спешат и спешат. Таких суетливых и торопливых людей больше нигде не увидишь. И я привык к этой спешке. Сам того не замечая, начинаю ускорять темп своей жизни… Люди останавливаются перед газетными витринами и с радостью читают о снижении цен на продукты и одежду».
Несмотря на послевоенные трудности, жизнь в этом сияющем мире улучшалась, быт постепенно налаживался. А ведь ещё совсем недавно Москва выглядела по-другому. После известия о кончине Сталина люди ходили с почерневшими от горя лицами. С тех пор прошёл почти месяц. Рами вспоминает строки, написанные им в момент невыносимой боли от невосполнимой утраты:

Медленно падает хлопьями снег,
То не белый снег, а горе чёрное…
Есть ли на свете беда страшней,
Чернее этой и горше?..

Навеки мы потеряли друга
Самого дорогого и близкого.
Прочь слёзы! Они не помогут
Обратно его вернуть.

Трижды в жизни я видел тебя,
И на три жизни набрался силы.
До последней капли её теперь
Готов я отдать за дело Отца.

В стихотворении «Навеки вместе» нет ни капли искусственности. Не чувствуется никаких потуг и стороннего влияния. Оно исходит из самого сердца человека, который искренне поклоняется идолу и слепо верит ему.
По прошествии стольких лет и событий чувства советских людей середины двадцатого столетия могут показаться неправдоподобными. Их не понять молодому поколению начала века нынешнего. Но это не может служить основанием для осуждения прошлого. И уж тем более мы не имеем права судить паренька, который признаётся, что трижды видел Сталина и каждый раз получал от этого мощный заряд, как и за то, что он называл вождя Отцом. Если уж мы дойдём до этого, то не исключено, что найдутся люди, которые подвергнут сомнению и многочисленные факты подвигов, совершавшихся нашими воинами, шедшими в атаку со словами «За Родину, за Сталина!». С этим кличем с львиной яростью бросались наши герои на вражескую амбразуру и против танков, отдавали жизнь во имя спасения Отечества. Поэтому нельзя допускать извращения высокого смысла героической гибели. Впрочем, это уже происходит. И обиднее всего, что среди тех, кто осмеивает наши исторические ценности, встречаются и соотечественники.
В середине прошлого столетия, когда Рами писал свои патриотические стихи, мало кто из советских людей представлял себе жизнь без веры и преданности идеалам. Если бы начинающему поэту Гарипову сказали, что наступит время, когда вера, которой они жили, пошатнётся, что их идеалы будут растоптаны и оплёваны, он испытал бы глубокое потрясение.
А пока его московская жизнь шла своим чередом. Целебная сила времени заживляет раны, притупляет боль, облегчает страдания. Быстрее всех оправляется от горя живущая будущим молодёжь, открытая для перемен, для обновления. Вот и Рами, взбудораженный звенящей весной, приходит в себя после целого месяца переживаний: «1953 год. 5 апреля, воскресенье. Отдых. У русских Пасха. День солнечный, и я не смог усидеть в комнате, вышел в поле. Переправился через речку, улёгся под стогом сена и принялся за стихи. Жаворонки в голубом небе заливаются радостными песнями. Порхают первые бабочки. Снега почти не осталось. Земля источает живительные соки».
Знать бы, какие стихи слагал он в тот благословенный апрельский день. Может быть, именно тогда обласканный приветливым весенним солнцем Рами совершил одно из своих поэтических открытий? Душистое тёплое сено должно было пробудить в душе деревенского парня ворох дорогих и приятных сердцу воспоминаний. А под пение сладкоголосого жаворонка он не мог не представлять себе голубизну бездонного неба родного края, тропинки, помнившие следы его детских ног, берега Юрюзани, мать и родных. Не о них ли писал Рами? Не в этот ли день его многолетние, беспрестанные искания начали давать добрые плоды?
1953 год стал поворотным в его творческом развитии, годом первых настоящих открытий и откровений. Именно в то время из-под его пера появлялись стихи, под которыми он мог бы с гордостью поставить личную печать со словами «Я – произведение Рами Гарипова!». По мере образных открытий разгорался и его творческий азарт. Сомнения, тревоги всё ещё не оставляли молодого человека, но они уже не могли остановить его, подавить в нём задор и устремлённость к цели.
О том, что волновало Рами летом 1953 года, после окончания третьего курса, можно узнать из его записей, которые он сделал во время поездки в Ленинград: «28 июня. Автобус подали только в 5 часов. Мы тронулись. Москва – в рассветных лучах. Выехали на площадь Пушкина и помчались по улице Горь кого. Горделивый поэт проводил нас, а когда мы проезжали мимо Белорусского вокзала, появился Горький со шляпой в одной руке и с тросточкой – в другой. Я с каким-то безотчётным волнением думал о них обоих. Это ведь мои самые любимые учителя. Только я их слишком мало знаю. Мне столько ещё нужно узнать и работать так, как работал Бальзак! Надежды мои велики и всё крепнут. Я должен писать. Мне так хочется творить, писать стихи и поэмы, рассказы и романы, пьесы и сценарии, критические статьи о фольклоре. Задумал написать о жизни и творчестве Саляма. А времени так мало. Срок короткий. Мне уже двадцать. А я пока ничего не совершил! В моём возрасте Добролюбов столько сделал! Тукай сочинял великие стихи! Я же, как мне кажется, потухну, так ничего и не успев сотворить. Этого я как раз боюсь… Надо торопиться, торопиться, торопиться жить!»
Какая целеустремлённость, понимание ценности каждого мгновения жизни! Время торопит, но Рами как будто и сам старается его ускорить. У внешне сдержанного и невозмутимого парня воля собрана в кулак, душа неустанно трудится, пребывает в движении. И вот он берётся уже за более крупные вещи.
Произведение «Салават-батыр» Рами отправил в журнал «Пионер». Он назвал его зачем-то сказкой. Впрочем, трудно судить о жанре без наличия рукописи. Но то, что с образом Салавата в тот период были связаны его творческие поиски, очевидно. Задумав сделать свой первый сборник, Рами отобрал наиболее удачные, на его взгляд, из его стихов и переписал их в отдельную тетрадь. Зимой, будучи на третьем курсе, Гарипов проходил практику в уфим¬ской редакции и ближе познакомился с творческой средой. Зайдя как-то в Союз писателей, он долго беседовал с Мустаем Каримом, прочёл ему своего «Салават-батыра». Из дневника: «Сказка ему не понравилась. Только язык хорош, говорит. Посоветовал глубже продумать. А насчёт стихов сказал, что у них узкая тематика. Посоветовал отнести в газету те, которые ему понравились».
Рами так и сделал. Редактор газеты «Совет Башкортостаны» Гафаров ознакомился с его подборкой и высказал своё мнение. Ему не понравились кое-какие места, и в качестве образца он привёл стихотворение народного поэта Мажита Гафури «Ленинизм – мой маяк». Однако Рами мыслил иначе, утверждая, что оно тяготеет к риторике. У Гафури можно и нужно учиться, считал молодой поэт, но не мог не отметить некоторой узости этого произведения. Они долго спорили с Гафаровым. Рами категорически был не согласен с позицией редактора, который, трясясь за своё место, уверял, что стихи должны быть в первую очередь правильными. Под конец же раздалось зловещее предостережение: «Ох, и упрямый же ты, однако, кустым. Это ни к чему хорошему тебя не приведёт».
После этого разговора Гарипов чётко сформулировал свои требования к литературе: «Стихи на страницах газет не должны отпугивать читателей. В виде пугала они могут лишь внушить отвращение к поэзии. Не потому ли в последнее время появился термин «газетный язык»? А ведь есть ещё и «газетные стихи», которые читатель не признаёт».
К тому времени Рами уже понимал, что распространившаяся в послевоенной башкирской поэзии риторика уходила корнями в двадцатые-тридцатые годы, и не принимал считавшееся классическим произведение «Ленинизм – мой маяк». А между тем поэт-студент и сам этим грешил. Разве не он писал ещё совсем недавно, скорбя о кончине Сталина, что все силы отдаст до последней капли за дело «Отца».
Стихи Гафури и Гарипова написаны в одном ключе, они созвучны друг другу, причём последний даже перещеголял народного поэта, ибо его стихотворение представляет собой не что иное, как клятву. Одно дело – понимать, что риторика – это не очень хорошее явление, и совсем другое – избавиться от неё. Попробуй-ка выбить догмы из головы, напичканной ими с ранних лет.
Во время вакханалии, творившейся в стране под видом «перестройки», когда множество светлых идеалов, которым советский народ поклонялся несколько десятилетий, втаптывались в грязь, когда рушились духовные опоры, нашлись те, кто поспешил развенчать авторитет Павлика Морозова, объявить его доносчиком и предателем. А ведь мальчик был убеждён в своей правоте и, когда погиб, ему было всего лишь четырнадцать лет. В этом возрасте легко сбиться с толку. Что касается Мажита Гафури, который видел и пропустил сквозь собственное сердце принесённую революциями и войнами трагедию, то ему уже было пятьдесят два года, когда он, доведённый до крайности несправедливостью, воскликнул с горечью и болью, заставив содрогнуться весь мусульманский мир: «Видно нет тебя, Аллах!».
В 1932 году написал такие строки:

Я бесконечно предан Родине,
Но с тем условием,
Чтобы Родина эта была Советской.
Враг Советов — мой враг,
Если даже он — мой отец!..

Уж коли проживший на свете полвека, умудрённый жизненным опытом народный поэт был способен объявить врагом отца, если бы тому вдруг вздумалось выступить против Советов, что уж там требовать от четырнадцатилетнего фанатика? Любая идеология, особенно та, что зиждется на классовом антагонизме, использует любые средства, чтобы подчинить себе волю человека. И даже если попытаешься отклониться в сторону, это будут лишь тщетные потуги. Опутанный по рукам и ногам и облепленный репьями, ты не сможешь двинуться ни вправо, ни влево.
Где и когда эти колючки к нему пристали, Рами и сам не заметил. Ими пестрят не только его уфимские, но и московские стихи. Тем не менее, он упорно продолжал искать себя, а препятствия как будто сильнее закаляли его. При этом случались критические периоды, один из которых был запечатлён им в дневнике: «1953 год. 1–10 октября. Такое ощущение, будто мне чего-то не хватает. Словно я потерял что-то очень и очень дорогое. Лишь одна мысль питает мою надежду: я должен писать и я смогу писать. Только вот не знаю, смогу ли я жить, как прежде. В сердце нет былого огня. Оно не горит и не трепещет от волнения. Чего-то жду, что-то ищу – но что именно? И сам не пойму. Раньше горел, чувствовал и никогда не испытывал того, что со мной сейчас происходит! Ночами не сплю. Всё думаю и думаю».
Эта запись производит тяжёлое впечатление. Но сколь бы ни был откровенен человек наедине со своим дневником, всё равно он не в состоянии передать словами всю гамму своих ощущений. И мы можем только догадываться, какое отчаяние владело молодым человеком на самом деле.
В чём же всё-таки причина его тревог и связанной с ними бессонницы? Какие могут быть у студента проблемы, если новый учебный год ещё только начался? Летние каникулы Рами провёл в родных местах, что уже само по себе должно было оказать на него благотворное влияние, утроить силы и энергию. Он уже преодолел больше половины пути, поднявшись на четвёртую ступеньку. Казалось бы, учись, живи себе в удовольствие! Да где там! Душа его в смя тении, внутри происходит какая-то мучительная борьба, голову снова одолевают сонмы вопросов и сомнений.
Но кто сказал, что душа поэта должна быть умиротворённой? Разве для пытливой, ищущей личности это не нормальное состояние? Неспроста же перед мысленным взором Рами уже в школьные годы постоянно маячил одинокий, жаждущий бури парусник. А теперь его мятежный дух ещё больше неистовствует, обрастая крыльями для полёта в бескрайние дали. И чтобы достичь совершенства в поэзии, он постоянно мечется в поисках каких-то новых форм и слов. Когда же вдохновение отсутствует, молодой поэт проводит бессонные ночи за чтением.
В такие периоды книги были для Гарипова единственной утехой. Овладевая всем его существом, они отвлекали его от тягостных переживаний, будоражили воображение. Очень помогали молодому поэту также внутренние диалоги и споры с авторами тем, что подталкивали его к творчеству, позволяли озвучить мысли и более чётко обозначить планы. Так, прочитав в начале октября рассказы Николая Крашенинникова, Рами пишет: «Только не нравится мне, что он всё время старается изобразить башкир покорными, безропотными. Башкиры у него задавлены, унижены, смиренны. Они не выказывают своего недовольства. Это – однобокий подход к башкирской истории… Слишком однобокий!»
Здесь Рами Гарипов выступает не только против позиции отдельного писателя, но и против официальной концепции, которой придерживались в то время все советские историки, представлявшие дореволюционную действительность в искажённом виде. И очень похвально, что в то время, когда об этом нельзя было говорить открыто, поэт рассуждал столь объективно и здраво, демонстрируя свою осведомлённость в данной области. Важно также и то, что в процессе этой дискуссии он пришёл к мысли глубже изучить литературу, связанную с историей Башкортостана. И то, насколько Гарипову было необходимо чтение подобных книг, подталкивающих к полемике, видно из следующего фрагмента: «Между тем, рассказы эти мне многое дали для создания поэмы о Салавате. Пришлось ещё раз пересмотреть планы. Я понял, что нельзя опираться на одни лишь легенды… Мой Салават должен быть новым, грандиозным и полновесным. Пока я не в состоянии его таким сделать. Но он всё равно не идёт у меня из головы. Нет ни одного дня, когда бы я не думал о поэме».
Возможно, это и было основной причиной его тревожного состояния. Заботясь о своих будущих творениях, поэт вместе с тем размышляет над задачами, стоящими перед всей башкирской литературой: «Если вдуматься, сколько же произведений можно было бы написать об истории Башкортостана и его людях! Взять, например, борьбу с ханом Батыем, поход против польских интервентов в составе ополчения Минина и Пожарского, участие башкирских полков в войне 1812 года и взятии Парижа, в Семилетней войне вместе с войсками Суворова, Пугачёвское движение, в котором башкиры были едва ли не главной ударной силой, участие башкирских воинов в защите Севастополя в русско-турецкой войне, в боях, происходивших в Петрограде в дни Великого Октября… Можно было бы рассказать о жизни Шагита Худайбердина, о рейде Башкирской кавалерийской дивизии и о генерале Шаймуратове, о Тагире Кусимове, Байгуже Саитгалине, о Батыре Нафикове, Зубае Утягулове, о Мусе Гарееве и многих-многих других ярких представителях башкирской нации. Всё это наша замечательная история! И как же нам ею не гордиться?!».
Сколько важных и масштабных тем приходят в голову студенту, в то время как уже состоявшиеся писатели даже не заикаются о них. На прошлое своей нации он смотрит не только глазами поэта, но и историка. И это при том, что Рами никогда не изучал историю Башкортостана ни в школе, ни в институте. Он сам до всего доходил. А если бы ему удалось довести свои замечательные идеи до общественности уже тогда, то, кто знает, может быть, башкирские литераторы прислушались бы к юному коллеге и сделали надлежащие выводы. Впрочем, несмотря на то, что целый ряд заявленных им когда-то захватывающих дух тем уже успешно реализован, своей актуальности они не потеряли и поныне.
Продолжая рассуждать об истории своего народа, Рами Гарипов пишет: «Мы, конечно, ею гордимся, но ничего не делаем. Беспечно относимся к своей истории и к лучшим представителям нашего народа. Не собираем прекрасные образцы народного творчества, не изучаем их и не обрабатываем. Обвиняем пылких патриотов в национализме и губим, не оказывая им никакой поддержки. Нам не хватает знаний, умения чувствовать себя и быть хозяевами, недостаёт чести, решительности и настойчивости. Мы занимаемся мелкими делишками, в то время как народ ждёт от нас больших дел. Он тоже хочет, наравне с другими народами, гордиться своими сыновьями. А мы не можем показать, как следует, даже то, что имеем. Нам не хватает единства. Мы не способны радоваться успехам друг друга и не помогаем ближним. Не умеем сопереживать».
Перед нами один из великолепных примеров башкирской публицистики середины двадцатого века. Эти мысли высказаны двадцатилетним парнем, всей душой болеющим за свой народ. В отличие от авторов парадных статей, изобилующих напыщенными общими фразами и лозунгами, этот юноша мыслит столь глубоко, что докапывается до самой сути, и озвучивает то, о чём многие думают, но сказать не смеют. Нам же остаётся лишь сожалеть, что его размышления так и не вышли за рамки дневника…
Человек подчас недооценивает себя. Возможно, как публицист, Рами Гарипов созрел раньше, нежели как поэт, что как раз и подтверждают многие его дневниковые записи. Он вполне мог бы опубликовать их в виде отдельных статей. Но прежде чем сокрушаться по поводу того, что их не использовали в таком качестве, подумаем над тем, насколько это было возможно тогда, в 1953 году.
Предположим, что статья написана, автор предлагает её к публикации. И что же? Трудно себе даже вообразить, чтобы кто-то взял на себя смелость напечатать в то время материал крамольного, по всем канонам тогдашней идеологии, содержания.
Выше уже говорилось о том, что в споре с молодым поэтом редактор газеты «Совет Башкортостаны» призывал его равняться на стихотворение Гафури «Ленинизм – мой маяк», которое на самом деле представляло собой наивную политическую декларацию. Рами не пожелал прислушаться к его наставлениям, принять за основу навязываемую ему готовую схему. Но, несмотря на то, что он решительно её отмёл, выразить свою принципиальную позицию публично не отважился и вряд ли об этом даже помышлял, ибо в те годы не было принято брать под сомнение, обсуждать и оспаривать партийные установки, которые довлели над всеми сферами искусства и литературы. Поэтому таким произведениям, как «Ленинизм – мой маяк», было несть числа. Их проходили и заучивали школьники многих поколений.
Рассуждения об историческом сознании и национальной гордости в годы, когда немалому числу башкирских литераторов было предъявлено обвинение в национальной ограниченности только за то, что они прославляли родную землю и свой народ, были непозволительны даже для личного дневника. Когда ещё до окончания войны двадцать седьмого января 1945 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О состоянии и мерах улучшения пропагандистской и аги тационной работы в партийных организациях Башкирии», ревнители благонадёжности с поспешной готовностью бросились выискивать в произведениях башкирских писателей политические ошибки, с пристрастием проверяя на этот предмет чуть ли не каждое слово. Для некоторых эта кампания обернулась настоящей трагедией. Пострадали Мухаметша Бурангулов и Баязит Бикбай, которым вменялось в вину искажение истории башкирского народа. Первому из них присудили десять лет наказания в виде лишения свободы, а второго исключили из партии.
Не избежали несправедливых обвинений также Кадыр Даян, Рашит Нигмати и Джалиль Киекбаев. Вот как откликнулся на это Рашит Нигмати, выступая на Республиканском собрании писателей Башкортостана, проводившемся в 1951 году: «Товарищ Чанышев, хотите вы того или нет, нравится вам это или не нравится, но мы, башкирские писатели, будем писать и об Урале, и о Дёме. И не только мы, но и те, кто придёт после нас. В любом случае, вам не удастся положить этому конец. Это не местничество, а патриотизм».
Столь резкие слова раздавались не часто. Позволить себе произносить их могли лишь такие непоколебимые правдолюбы, как Рашит Нигмати. В том же духе формировались творческие принципы, политические и эстетические взгляды Рами Гарипова. Избрав это направление для своих поисков, он подготовил твёрдую почву для будущего роста.

Московская школа

Как мы уже знаем, Рами Гарипов, поступивший в 1950 году в Литературный институт имени Горького, оказался там единственным представителем Башкортостана, если не считать учившегося заочно драматурга Габдуллу Ахметшина, проторившего туда дорогу до него. Рами надеялся встретиться в Москве с молодым поэтом Маратом Каримовым, после того как его приятель отслужит в армии. Но тот находился пока на Дальнем Востоке. Зато когда он перешёл на третий курс, в литинститут поступили сразу трое его земляков – Рафаэль Сафин, Шакир Янбаев и Раис Низамов. Дахи Бабичев учился тогда на втором курсе.
Вполне естественно, что у них образовалось землячество и Гарипов уже не чувствовал себя таким одиноким, как вначале. Было с кем перемолвиться словечком, поговорить на родном языке по душам. Друзья читали новые стихи, после чего обсуждали их. Свой восторг по этому поводу Рами выразил в дневнике: «Как здорово, что нас здесь столько! Стало веселее! Мы объединились! Упиваюсь радостью живого общения, а то ведь раньше единственной отрадой для меня были письма. Уже месяц, как здесь, со мной, мои земляки. Интересные ребята. Они такие разные. Но каждый из них хорош по-своему». «Дахи подготовил к завтрашнему дню доклад. Он собирается рассказывать о втором издании «Молодой гвардии». Читали и изучали книгу вместе» (2.10.53).
После ужина товарищи частенько собирались в столовой у рояля. Играл на нём Рафаэль. Он же пел своим красивым, мелодичным голосом. Друзья засиживались допоздна, слушая башкирские, татарские и русские песни. Бывало, запевал и Шакир. К нему присоединялся иной раз под настроение Раис. А Рами подпевал им. Родная музыка сплачивала молодых людей. Но больше всего крепила их дружбу, конечно же, литература, творческие идеи и замыслы.
В это учебное заведение каждый из них пришёл своим путём. Самым старшим среди выходцев из Башкирии был Шакир Махиянович Янбаев, родившийся в 1925 году в деревне Бикбулатово Кугарчинского района. В 1943 году его, ученика десятого класса, забрали в армию, где он прослужил шофёром. Так что жизненный опыт у него, как у бывшего фронтовика, оказался богаче, чем у остальных. В общении с окружающими Янбаев отличался учтивостью. По пустякам не раздражался. Был спокоен, сдержан, не расточителен. А для студента это очень даже немаловажное качество. Вернувшись с войны в родные края, Шакир учительствовал, затем поступил в музыкальное училище в Уфе, работал на башкирском радио диктором и одновременно редактором. Радиослушателям Янбаев полюбился своим проникновенным голосом, мягким тембром. Шакир великолепно владел родным башкирским языком, разбирался во всех его тонкостях и более всего был склонен к прозе.
Рафаэль Сафич Сафин, родившийся и выросший на берегах реки Ай в деревне Йыланлы Кигинского района, тоже окончил уфимское музыкальное училище. Он писал стихи и начал печататься ещё до отъезда в Москву.
Раис Гильметдинович Низамов был ровесником Рафаэля, но по сравнению с ним успел понабраться к тому времени немалого жизненного опыта. Родился он в Альшеевском районе, в ауле Ташлы, что близ озера Асылыкуль. После окончания в 1949 году уфимского речного училища Низамов работал на пароходе сперва кочегаром, потом – помощником машиниста. Стихи он начал пи сать, будучи учеником Башкирской школы-интерната. Некоторые из них опубликованы в республиканских газетах.
Рами от всей души радовался появлению всех троих в Москве. Он давно их знал. И в том, что они сюда приехали, была отчасти и его заслуга: каждый раз, приезжая на родину, Рами рассказывал своим товарищам об институте, уговаривал последовать его примеру. Они переписывались.
Выше уже упоминалось о том, что Шакир Янбаев, возглавлявший комсомольскую организацию школы-интерната, присутствовал на том самом собрании, когда разбиралось дело Рами Гарипова, чрезмерно увлёкшегося стихами в ущерб учёбе. В преддверии выпускных экзаменов руководство и учителя встревожились по поводу того, что такой примерный ученик – гордость всей школы – начал вдруг отставать. Он часто вспоминал, как Шакир Янбаев внушал ему тогда: «Сейчас самое главное для тебя – учёба».
Рами, Рафаэль и Раис были одногодками. Наверное, поэтому они лучше всех понимали друг друга, легко находили общий язык. Друзья любили вместе проводить досуг, читать за пивом стихи или рассуждать о любви.
«Близкие отношения связывают нас с Раисом ещё со школьных лет, – писал Рами в октябре 1953 года. – Наши жизненные пути во многим схожи. До школы он учился в профессиональном училище, после чего работал на пароходе. В школьные годы начал писать стихи для выпускаемого мной журнала. Нас обоих радует, что теперь мы снова вместе, учимся в одном и том же институте. Я могу высказывать ему своё мнение, критиковать, давать советы. Когда же речь заходит о моих вещах, он ничего не говорит. Знай себе, повторяет «Хорошо!» да «Хорошо!». Стихи у него пока слабоваты. Приехав сюда, Раис стал намного серьёзнее относиться к литературе. Он, конечно, старается, но работает не в полную силу. Как в человеке, я ценю в нём открытость, простоту и радушие».
Поначалу Раис смотрел на Рами, словно ученик – на учителя. Так повелось у них со школы. К тому же, теперь их разделяли два года учёбы. Может быть, именно поэтому ему нечего было сказать о стихах друга, кроме слов одобрения. А когда Рами его критиковал, долгое время обдумывал сказанное им. Подобные разговоры нисколько не вредили их дружеским отношениям. «Раис – человек открытый, простой, естественный. Он – не позёр. Я испытываю постоянную потребность делиться с ним всем, что наболело, накипело на душе, исповедоваться перед ним».
Объединяло их также то, что оба выросли без отцов, которых у них отняла война. И это нашло отражение в их творчестве.
Попробовав себя в поэзии, Раис Низамов, в конце концов, поймёт, что это не его стихия, и всерьёз переключится на прозу. Диплом он защитит по написанной им повести «Сын солдата», получившей высокую оценку известного поэта Владимира Луговского.
Однако самым близким другом Рами, с которым он постоянно общался, был Рафаэль. В Уфе они часто встречались. К некоторым стихам Гарипова студент музыкального училища Рафаэль Сафин сочинял мелодии и, бывало, сам же исполнял написанные в содружестве песни. И вот судьба снова свела их. Разве это не счастье – вместе заниматься творчеством! Они ходили вдвоём в кино и на вечера, зачитывались стихами одних и тех же поэтов. «Сегодня мы с Рафаэлем были на Арбате, где купили в киоске 1-й том Лермонтова. Целый день радовались этому, как дети» (26.11.54).
И таких вместе пережитых приятных мгновений случалось у них немало. Тем не менее, несмотря на взаимную симпатию, когда дело касалось сочиняемых ими стихов, они могли не только хвалить друг друга, но и высказывали порою нелицеприятное мнение.
Годы учёбы в литературном институте для Рами Гарипова и Рафаэля Сафина – это время самого тесного их творческого общения и взаимного влияния. Этот этап в их жизни можно назвать периодом Московской школы.
В послевоенные годы связь нашей республики со столицей переросла в новую стадию. Москва оказывала благотворное воздействие на духовную жизнь Башкортостана, став настоящей кузницей молодых национальных кадров. В процессе такого плодотворного сотрудничества сформировалась, в полном смысле, Московская школа.
Русская литература, культура, просвещение и наука и прежде играли прогрессивную роль в судьбе башкирского народа. Находившаяся на протяжении многовековой эпохи под влиянием восточной мусульманской культуры – арабской и персидской, — с конца девятнадцатого века башкирская нация всё больше подпадала под власть духовных традиций русского народа.
Столетия и тысячелетия, прожитые среди степей и гор, соединяющих Европу с Азией, ужасные потрясения, пережитые башкирами в ходе перемещения через их земли полчищ многочисленных племён, уже сами по себе способствовали их сплочению. Существовать изолированно друг от друга бытовавшие на просторах Евразии этносы не могли. Движение с востока на запад и наоборот, с юга – на север и с севера – на юг, то активизировалось, то ослабевало, но никогда не прекращалось. И это периодическое массовое переселение не могло не сказаться на судьбах целых народов. Одним этносам удавалось сохранить на чужбине самобытность, другие на новом месте рассеивались кто куда, и их следы безвозвратно исчезали. Кто-то, несмотря ни на что, выживал, а кто-то растворялся, поглощаемый чужеродной средой.
Башкирский народ многократно подвергался испытаниям. Сколько раз удавалось ему противостоять захватчикам, отстоять свою самобытность и сохранить за собой священный Урал, в котором глубоко проросли корнями бесчисленные поколения его племён. В разные эпохи наш народ поддерживал связи с другими этносами на разных уровнях. Эти контакты были более или менее регулярными.
Описываемая в древнейшем из мировых эпосов «Урал-батыре» история начинается с семейной жизни Янбирде и Янбики и доводится до благородной и святой идеи защиты родины. Здесь утверждается торжество вечной жизни, символизируемой бьющим из-под земли источником живой воды, и будущее народа. Сказочные батыры, набравшись силы от родной земли, отправляются в дальний путь и, одолев чужеземных силачей, становятся настоящими героями, защитниками своего отечества. Следование девизу «Движение – есть жизнь» обусловливает существование как отдельного индивидуума, так и целых стран.
За последние четыре-пять веков судьба Башкортостана накрепко сплелась с судьбой Российского государства. Дороге, проторённой послами – главами башкирских родов от Урала до Москвы с целью переговоров с Белым царём и заключения международного договора, было суждено стать для нашего народа путём прогресса.
На Московской дороге, соединившей Башкортостан с Россией, бывало разное. Этим путём приходили на башкирские земли добрые люди и умные книги. И сколько раз в том же направлении спешили вооружённые до зубов каратели, чтобы пресечь, потопить в крови очередное из многочисленных восстаний за освобождение Башкортостана. Обратно по этой же великой дороге текло в царскую казну награбленное – несметные сокровища башкирской земли.
Много чего видела Московская дорога – как хорошего, так и плохого. Но как бы там ни было, мы не можем отрицать тот факт, что именно она обеспечи ла выход Башкортостана в мир. Она во многом определила историческую судьбу нашего народа, его будущее.
С интенсивным развитием капитализма в Российской империи в конце девятнадцатого века оживились международные связи. И хотя основы древнего уклада жизни в мусульманских колониях оставались в ту пору ещё достаточно прочными, новые веяния проникли и туда, вызвав разной силы движения. Башкортостан же был одним из первых регионов, где это движение зародилось. «Башкиры мои, нам нужно учиться и учиться!» – призывал своих соплеменников мудрец Мифтахетдин Акмулла, желавший покончить со старой жизнью, заставить их взглянуть на неё по-новому, расширить кругозор:

Не бойся постигать науки,
К совершенству стремиться.
Учись говорить не только по-русски,
Но если надо, и по-французски.

В те времена, когда в башкирских и татарских аулах владевших русским языком невозможно было найти, что называется, днём с огнём, до многих эти слова Акмуллы ещё не доходили. Но время доказало правоту поэта-просветителя. Поставившая своей целью воспитать человека в благочестии, в соответствии с нравственными канонами ислама, в то же самое время, когда речь шла о науке, просветительская литература отстаивала право на более смелое и широкое внедрение новых методов обучения. Так, к столетию Пушкина Мухаметсалим Уметбаев первым перевёл на язык тюрки «Бахчисарайский фонтан».
Если прежде связи с русской литературой и культурой, а через неё – знакомство с духовным богатством Европы и всего мира, осуществлялись лишь эпизодически, по сути дела случайно, то в двадцатом веке они уже приобрели систематический характер. В тюркоязычном пространстве Российского государства, а именно в Азербайджане и в Татарстане, эти процессы особенно активизировались под влиянием революции 1905 года. В Башкортостане тоже были сильны революционные настроения, ощущалась тяга к новой жизни. В это время в Уфу, где находились Центральное духовное управление мусульман и резиденция главного муфтия России, устремилась увлечённая наукой молодёжь. С каждым годом растет авторитет уфимского медресе «Галия», в котором практиковались современные методы обучения. Именно тогда Мажит Гафури написал своё известное произведение «Сибирская дорога», пропитанное духом жажды перемен. Этапным на пути к обновлению и своего рода программой для башкирской литературы на тот период стало его стихотворение «Аурупа – Азия». Ставя во главу угла вопрос о всестороннем развитии народа через диалог между двумя континентами, поэт призывал соотечественников решительнее вступать на путь прогресса.
Спустя без малого полвека, в 1954 году, вышла в свет книга почти с тем же названием с циклом стихов Мустая Карима – «Европа – Азия». За это время в нашей республике произошли необратимые изменения. Башкирский народ добился заметных высот как в социальной жизни и образовании, так и в эстетическом плане. То, к чему в 1906 году призывал народный поэт Мажит Гафури, к середине двадцатого века стало реальностью. Добрые перемены коснулись и башкирской литературы, прежде всего, поэзии. Если появившееся в начале прошлого столетия стихотворение «Аурупа – Азия» считалось событием за счёт заявленной в нём едва ли не впервые проблематикой, то с высоты пятидесятых годов оно воспринималось уже несколько иначе. Стало очевидно, что это произведение не дотягивало до уровня эстетических требований.
Если сравнить с ним сборник Мустая Карима, то можно заметить, что он выгодно отличается не только содержанием, но также образной структурой и оригинальным построением. В этой книге обрисована грандиозная поэтическая панорама, рефлексы которой ощутили даже национальные литературы других народов.
Сопоставляя произведения двух народных поэтов, нельзя, однако, не учитывать, во-первых, своеобразия того и другого, во-вторых, имеющихся у них возможностей. Каждый из авторов судит о мире, отталкиваясь от своей эпохи, исходя из занимаемой им позиции, и выражает мнение, соответствующее его собственному мировоззрению. Что касается Мустая Карима, то он оценивает судьбу личности и народа с философской и евразийской точек зрения. На такой уровень его поднял личный талант в соединении с эстетическим опытом, наработанным всей башкирской поэзией.
Немаловажен и временной фактор. Между книгой «Европа – Азия» и стихотворением Мажита Гафури, как уже отмечалось, был интервал в полсотни лет, за которые наша страна вместе со всей планетой успела очень многое пережить. Мир сотрясали революции и войны. В России, а вслед за ней – в целом ряде стран, сформировалась совершенно новая политическая система, и, таким образом, судьбы отдельных народов и наций оказались в ещё более тесной связи между собой и с судьбой всего человечества.
В тридцатые годы в Москве и Ленинграде среди посланцев всех советских республик значительно возросло число молодых людей из Башкортостана, многим из которых предстояло стать видными деятелями науки и искусства. Тогда же закладывалась система перевода на башкирский язык шедевров русской литературы и – через посредство русского языка – зарубежной. Одновременно пополнялся произведениями мировой классики и репертуар молодого башкирского драматического театра. Обращение к этим общепризнанным образцам способствовало обогащению театрального искусства республики ценным опытом. И всё это оказалось возможным благодаря Московской школе.
Каждая нация воспринимала её по-своему. Но пути, пройденные большинством входивших в состав Советского Союза народов, были схожими в главном: первый этап обучения происходил зачастую в процессе простого калькирования, либо осмысленного творческого заимствования, затем переносимое и перенимаемое приживалось в национальной среде настолько, что уже становились своим.
Однако без взаимного влияния в таких случаях не обходится. Со своей стороны, нерусские народы России тоже внесли значительный вклад в развитие всей страны, что никоим образом не может подвергаться сомнению. Известно, например, что стремительному росту горного дела в России в восемнадцатом веке немало способствовали не только природные богатства исконных земель башкир, но и их умы. Особенно проявил себя в данной области организатор разработок месторождений Исмагил Тасимов, по чьей инициативе в Петербурге было открыто учебное заведение, которое должно было готовить специалистов горного дела. В том же столетии Надир Уразметов ходатайствовал о разрешении на закладку нефтяного завода. Он стал первым, кто на государственном уровне известил о наличии нефтяных месторождений на территории Башкортостана.
Да, в многонациональном государстве есть все предпосылки для обоюдного влияния народов и взаимного обогащения. Вместе с тем, мы не можем закрывать глаза на обусловленные противоречивой сущностью советской идеологии факты. С одной стороны – массовый довоенный политический террор, уничтоживший великое множество граждан страны, в том числе цвет национальной творческой интеллигенции, с другой – бодрый лозунг «Кадры решают всё!», призывающий к подготовке новых специалистов. А дело было, главным образом, в том, что государству потребовались силы, которые бы верно служили официальной политике и безропотно выполняли любой приказ сверху. И чтобы получить послушных марионеток, нужно было сделать так, чтобы процесс воспитания молодёжи проходил в установленных рамках и при помощи определённого набора догм.
Только вот в реальной жизни, увы, далеко не всё удаётся держать в узде. Действительность оказывается нередко сильнее ограничений и запретов. У каждой нации есть ядро, способное продержаться в тяжелейших условиях и пробиться через какие угодно препоны.
Парадоксы случались даже в советскую эпоху. Взять, например, основоположников башкирской советской литературы Даута Юлтыя, Афзала Тагирова и Булата Ишемгула. В 1938 году всех троих расстреляли, а их дочери в военные и послевоенные годы учились в Ленинграде и в Москве. Если Нинель Юлтыева и Майя Тагирова завоевали себе славу как талантливые мастера балета, то Клара Ишемгулова добилась учёного звания и стала автором целого ряда книг. Им повезло, а ведь сколько семей выдающихся людей, жертв репрессий, были обречены на хождение по мукам. Так что можно сказать, что известный сталинский принцип «Дети за отцов не в ответе» срабатывал лишь в исключительных случаях.
В пятидесятые годы, как и в тридцатые, в учебных заведениях Москвы было немало представителей Башкортостана. Со многими из них Рами был знаком. Кирей Мэргэн, Гайса Хусаинов, Гилемдар Рамазанов и Мидхат Гайнуллин учились в аспирантуре и собирались защищать диссертации по башкирской литературе. В тот же самый период Загир Исмагилов работал над своей ставшей впоследствии классикой оперой «Салават Юлаев».
Из дневника: «В консерваторию мы с Рафаэлем опоздали. Впустили нас только после защиты диплома, когда Исмагилова уже поздравляли. Там было очень много наших парней и девушек – студентов и аспирантов. Ахнаф Кирей расспрашивал нас о съезде. Мы очень жалели о том, что не смогли послушать «Салавата» (8.06.54).
Хусаин Мажитов тоже учился в консерватории. Чтобы послушать, как он будет петь на дипломном экзамене, земляки решили вместе сходить туда. Там же обучался и Рафик Сальманов.
Асхат Ашрапов, с которым Рами приехал в Москву, учился во ВГИК-е на кинооператора. А другой одноклассник Рами – Диккат Буракаев – собирался стать геологом.
Особенно много наших ребят получали образование в технических вузах. Выходец из той же деревни, что и Гарипов, Акрам Закиров защитил диплом на «отлично». Этот его труд, посвящённый башкирской нефти, получил высокую оценку московских учёных.
И в ГИТИС-е, куда выпадает счастье попасть лишь избранным, проходила подготовку для работы на башкирской сцене специально укомплектованная группа талантливых юношей и девушек. Благодаря мудрому решению республиканского руководства, заботившегося о завтрашнем дне национального искусства, коллектив башкирского драматического театра обогатится целой плеядой звёзд. Ильшат Юмагулов, Гюлли Мубарякова, Хамит Яруллин, Зинира Атнабаева, Муллаян Суяргулов, Виль Каримов, Роза Каримова, Амир Абдразаков, Фардуна Касимова и другие таланты ярко проявят себя не только на сцене, но и в других областях, включая ту же литературу или педагогическую деятельность.
Студенты литературного института частенько наведывались в общежитие ГИТИС-а. Когда Рами вместе с Сафиным и Янбаевым пришёл впервые к будущим артисткам, он поначалу смущался. «Хорошо ещё, что Шакир такой разговорчивый! – пишет он в дневнике. – Язык будто отточенный. Что бы ни сказал, всё к месту». А когда он появился в общежитии во второй раз вдвоём с Диккатом, то чувствовал себя уже не столь скованно и сумел разглядеть, что собой представляли Гюлли, Фардуна и Зинира. В дневниковых студенческих записях Рами сохранились словесные портреты юных в ту пору красавиц.
В Первопрестольной земляки жили дружно, всегда старались держаться вместе и отмечать праздники в шумной компании. Между тем, повсюду, где есть молодёжь, нередко дело доходит до свадеб. На одном из таких мероприятий, куда Гарипова пригласила односельчанка Рагида, близко знакомая ему по детдому и интернату, он решил прочитать сочинённые им стихи. Рами записал их в свой дневник. В книги же то стихотворение вошло потом в основательно отредактированном варианте.
Кстати, на свадьбе своих учеников присутствовала и бывший директор уфимской школы-интерната Мусалия Галиевна Хайруллина, учившаяся в то время в Москве в аспирантуре.
Второго мая 1953 года молодые люди ходили ватагой в Измайловский парк на встречу с татарской диаспорой. В дневнике Рами Гарипова зафиксирован следующий эпизод:
«Давайте их удивим, – предложил Хусаин. – Начнём бороться, и все к нам сбегутся…
И вот мы разделись и затеяли с Хусаином почти нешуточную борьбу. Он оказался прав: в мгновение ока нас облепили со всех сторон. Мы сбились в одну кучу с татарами. Ох, и разошёлся народ! Просто оторопь берёт от их количества… Их песни нисколько не похожи на те, что поют у нас».
В конечном варианте стихотворения, которое Рами Гарипов прочёл на свадьбе, звучит такое пожелание: «…где б вы ни были, пускай никогда не покидает вас московская весна». А как же иначе? Для молодых людей, выучившихся здесь, получивших специальность в самых разных областях, проведённые в Москве годы навсегда останутся символом высоких духовных устремлений и интеллектуального развития.
Говоря о «Московской школе», я отнюдь не имею в виду образование в отдельно взятом вузе. В это словосочетание я вкладываю значительно более ёмкое и сложное понятие. В последнее время нередко раздаётся мнение, будто бы русские оказали на другие народы, мягко говоря, не самое лучшее влияние. Это крайняя точка зрения. Но в любой ситуации необходим объективный подход. Исторические судьбы народов – многогранное явление, и их нельзя изменить волевым решением или по чьей-то прихоти, точно так же, как немыслимо повернуть вспять течение реки. Мы не можем отрицать характерную для исторического развития непреложную истину: немногочисленные нации, поддерживающие духовную связь с великой культурой, приобщаясь к древним и вечным ценностям человечества, обогащаются, многого достигают в своём развитии. Безусловно, у каждой нации есть своя основа, свой потенциал, обеспечивающий ей поступательное движение вперёд. Только в таких случаях, при наличии прочной базы, культурное взаимодействие может принести народу пользу, дать ей силы и стать импульсом для дальнейшего его развития.
На протяжении веков башкиры приобщались к мировой культуре посредством арабского и фарси. Ещё до начала двадцатого столетия эти источники продолжали подпитывать их умы и оказывали на них мощное влияние. Так, например, мать и дед великого историка, основателя Башкирской республики Ахмет-Заки Валиди воспитывались в башкирско-тюркской и арабско-персидской традициях. Однако, если бы Валиди, повторив их путь, ограничился лишь восточной культурой, он вряд ли смог бы добиться столь выдающихся успехов в политике и в науке, приобрести всемирную известность и признание. В стремлении пробиться к новым источникам знаний, мальчишкой он даже отважился на побег из родного дома. Овладев русским языком, Заки Валиди принялся изучать написанные на нём научные труды, познакомился с самыми видными востоковедами России, принимал участие в археографических экспедициях в Среднюю Азию. Это позволило ему в свою очередь выйти на другие источники. Изучая труды таких выдающихся историков мусульманского мира России, как Шигабетдин Марджани, молодой учёный смог значительно расширить не только свой кругозор, но и сферы научной деятельности.
Одни малочисленные народы постигают сокровища мировой культуры через английский язык, другие – через французский. Судьбоносные перемены в жизни башкирского народа, усвоившего общечеловеческие духовные ценности при помощи арабского языка, привели к росту значения русского языка. Поскольку дороги к восточной школе были перекрыты, связи со знаменитыми учебными заведениями Бухары и Каира прервались, функция центра просвещения перешла к Москве.
В ту пору, о которой идёт речь, очень многие представители башкирской молодёжи проходили Московскую школу. И в своём стихотворении «Родные места», сочинённом в 1953 году, Гарипов высказывает важную мысль: «Хоть и рождён я на Урале, в Москве родился я умом». Здесь, разумеется, присутствует поэтическая гипербола. Что бы там ни писал Рами, умом, душой и телом он обязан родному Уралу. А Москва подарила ему, уже без преувеличения, второе рождение. Основную часть знаний и источников, которые были доступны ему в Уфе, он усваивал бессонными ночами в интернате и проводя целые дни в Республиканской библиотеке. Но не менее важным для Рами было пребывание в московской благотворной среде. Круг общения, который он имел, учась в столичном литературном институте, он бы ни на что другое не променял. Не потому ли поэт вынужден был признать, что, как личность, он родился и сформировался в Москве. Тем не менее, в том же самом стихо¬творении он пишет:

Москва – рукой подать!
Но я в твоих лесах
Уральские берёзы воспеваю.

Эта строчка перекликается с выдержкой из его дневника: «До чего же я тоскую по Башкортостану! И этому чувству меня научила Москва» (26.03.55).
В одной башкирской песне поётся: «Чужбина нас научит, что почём…». Сказано это не ради красного словца. Данная фраза подразумевает один из важных принципов системы народной педагогики. Издревле наши предки придерживались мудрого жизненного правила: посещая другие места, нужно быть восприимчивым к чужой культуре, уметь перенимать полезные идеи и применять их у себя дома. Действительно, оказываясь в непривычных для нас условиях, мы что-то узнаём, набираемся опыта и в то же самое время начинаем видеть вроде бы привычные для нас вещи и явления по-другому, как бы с иного ракурса. Вот и московская среда открыла молодому башкирскому парню мир, расширила перед ним горизонты, подарила возможность познать жизнь с разных сторон. Москва приучила Рами Гарипова быть ещё более взыскательным по отношению к себе, постоянно работать над повышением своего духовного и творческого потенциала.
А между тем, жизнь на чужбине научила его, как он сам признавался, ещё больше ценить родной язык и народные напевы, сделала его более восприимчивым к неповторимым красотам родного края. И в то время, как одноклассники Гарипова начинали наперебой превозносить своё наречие, свой район и его природу, сам он, находясь в Москве, демонстрировал гордость за весь Башкортостан. Рами лелеял в себе это чувство, год от года всё сильнее осознавая ответственность за данное ему право представлять его перед студентами из других республик и иностранцами. Он ощущал себя своего рода послом, глядя на которого окружающие должны были судить о всей республике. Если он талантлив, умен и трудолюбив, значит, соответствующее представление сложится у них и о его родине. И ежели он, будучи башкиром, окажется надёжен, значит, можно будет доверять и другим его соплеменникам. Рами отчётливо понимал, что здесь непозволительно вести себя неподобающим образом, иначе это непременно скажется на репутации твоей родины.
Такая вот ответственная миссия выпала на долю молодёжи из Башкортостана, обучавшейся в Москве и других крупных городах за пределами республики. Конечно, не все студенты придавали этому такое значение, как Рами Гарипов. Но они были в меньшинстве. Все остальные старались вести себя достойно. Сумев сохранить и укрепить в душе, пребывая на стороне, национальный дух, верность своему народу, они вернулись в республику дипломированными специалистами с добротной профессиональной подготовкой, и сплотились в силы, которым будет доверено будущее родного края.

Друзья и наставники

Приехавшее в литинститут из Уфы пополнение с трудом привыкало к московскому шуму и суете: молодые люди ходили, будто оглушённые. Зато они достаточно легко привыкли к распорядку.
Рами уже не чувствовал себя одиноким, как прежде. Теперь было с кем поделиться и радостью, и переживаниями. Зажил он с земляками душа в душу. Судя по тому, как учились его товарищи, они отлично сознавали, с какой целью сюда прибыли. Ребята очень старались, и краснеть за них Гарипову не приходилось. Все, как на подбор, симпатичные, обаятельные, задорные, музыкальные и открытые, они покорили многих.
Рами, один из самых молодых студентов, проучился в институте к тому времени уже два года и за счёт усердия успел проявить себя с наилучшей стороны. И вот теперь рядом с ним его земляки. Не подкачали ребята. В институте к ним относились с почтением, мол, «Вот они какие, башкирские джигиты!».
Гарипов с малых лет отличался своим дружелюбием. Слабых защищал. В любую минуту, когда требовалось, мог, не колеблясь, протянуть руку помощи. И по сей день есть кому вспомнить, как он несколько раз бросался в воду, чтобы спасти утопающего. Один из таких случаев произошёл в своё время на Дёме, когда Рами спас тонущего в реке одноклассника по имени Расул Калмурзин, который после того случая дал себе слово стать моряком и сдержал его. Он прослужил на морском флоте тридцать шесть лет, пройдя путь от простого матроса до капитана.
Асхат Ашрапов, хорошо знавший Гарипова ещё по интернату, рассказывает в своих воспоминаниях «Наш Рами», что, возвращаясь в Уфу, они первым делом спешили в родную школу. В один из таких приездов молодые люди отпра вились к Агидели, на берегу которой интернатовские питомцы косили сено. Младшие ребятишки купались в озере. И когда одна из девчушек вдруг стала тонуть, Рами тут же бросился в воду и вынес её.
Он многим помогал в трудную минуту. С другом мог поделиться последней копейкой. Чужую радость воспринимал как свою и иной раз радовался за других едва ли не больше, чем они сами.
Гарипова восхищали отношения Шакира Янбаева и его наречённой Хадисы: «Какая у них красивая, большая любовь! Шакир просто опьянён своим чувством! Какой восторг вызывает у нас их любовь. Особенно у меня. Как будто я сам Шакир» (2.10.52).
Такое признание дорогого стоит. Подобные чувства доступны лишь тем, кто жизнь готов отдать за друга. Об этом не говорят громко, это можно только ощущать. Такой же искренности, отдачи и преданности Рами ждал и от своих друзей. Поэтому любой наговор, неосторожно оброненное обидное слово сильно задевали его, ранили до глубины души, тем более что сам он без причины обычно ни на кого не набрасывался.
Однажды Рами описал в своём дневнике такой случай: «Шакир говорит мне: «Ты пишешь ради денег!». Эти слова близкого друга меня сразили, как будто он кинжалом нанёс мне удар в спину. Если бы их произнёс кто-то другой, мне было бы не так больно. Но это сказал именно Шакир. Наверное, даже враг не посмел бы меня обвинить в том, ибо я что угодно готов отдать, только своих никогда не сдам». И далее: «Я уже не могу говорить с Шакиром по душам, как прежде… Ведь я любил его по-детски искренне и относился к нему с большим уважением и теплотой… А таких, как его Хадиса, на свете мало. И теперь мне так неудобно перед ней. Мне кажется, если бы она узнала о том, что произошло между мной и Шакиром, то очень расстроилась бы» (1.10.53).
Увы, настоящая дружба тоже подчас подвергается испытаниям. Но Рами не был мстителен. Дружбой он умел дорожить, как никто другой, и боялся терять друзей. А чтобы заслужить звания друга, нужно было соответствовать следующим требованиям: быть единомышленником, иметь ту же цель, уметь радоваться успехам ближнего, как собственным, и рука об руку преодолевать трудности.
В студенческие годы лучшим в этом смысле был для Рами Рафаэль Сафин. Как уже говорилось, они знали друг друга со школьных лет и Рафаэль, в бытность студентом музыкального училища, даже сочинил на стихи Гарипова несколько песен. Однако на поверку оказалось, что литературу он любил всё-таки больше. Поэзия победила музыку. Ну, а их творческие контакты, начатые в Уфе, переросли в московский период в крепкую творческую дружбу.
«То, что я рассказываю иной раз Рафаэлю, доверить дневнику я бы не решился», – признавался Рами, показывая тем самым, в каких тесных отношениях они были. Ему первому читал он только что написанные стихи и первым оценивал новые произведения Рафаэля. Бывало, беседы у них превращались в жаркую дискуссию, например, когда речь зашла о Лермонтове. Об этом можно прочесть в дневнике Гарипова: «Он считает, что поэта из Лермонтова сделал Кавказ. Дескать, если бы тот не побывал на Кавказе, то вряд ли бы смог создать «Героя нашего времени», «Демона», «Мцыри», «Беглеца». Я же уверен: Лермонтова сформировали эпоха и общество. Основа его творчества – русская действительность. А Кавказ сыграл в его творчестве лишь вспомогательную роль. Главный герой Лермонтова – русский человек».
Рафаэль тоже был по-своему прав. Будучи и сам романтиком по натуре, он воспринимал поэзию Михаила Лермонтова, прежде всего, с романтической стороны. Рами же смотрел вглубь, стремился докопаться до сути его стихов.
«Такие споры у нас происходят едва ли не по каждому поводу», – продолжает он. – Пускай Рафаэль собственной рукой записывает в мою тетрадь своё мнение. Я тоже мог бы фиксировать свои мысли в его дневнике. Да вот только нет у него такой заветной тетрадки. Когда же я после наших споров начинаю Рафаэля в чём-то упрекать, тот говорит, что я веду себя, как ребёнок, что я слишком мнителен и обидчив. Да как он не понимает, что дело не в обиде. Просто меня не устраивают некоторые его черты. Я расстраиваюсь из-за этого, так как боюсь, что в дальнейшем они могут перерасти в крупные недостатки. Мы должны работать над собой и стремиться к росту оба. А как же иначе, ведь ближе его у меня никого нет» (13.12.53).
Стоило Рафаэлю заболеть, Рами не отходил от него ни на шаг. Вместе они строили грандиозные планы на будущее, намереваясь ездить в экспедиции по Башкортостану и собирать фольклор, рассуждали о новаторстве, мечтали о создании таких произведений, которые могли бы поднять башкирскую литературу на новую ступень и прославить её на весь мир.
На летние каникулы Рафаэль и Рами ездили друг к другу в гости в деревню. Но даже там главной темой их бесконечных разговоров была поэзия.
Одно из стихотворений, которое Рафаэль читал Рами, лёжа на крыше родного дома в Йыланлы, впоследствии превратится в поэму. И не исключено, что этому способствовало его общение с другом.
Бывали они и в Аркауле, где Рафаэль повсюду таскал с собой баян. Впечатлением об одном из таких визитов делится братишка Рами Гарипова – Равиль: «Как-то раз нас пригласила к себе в гости в Идельбаево (Бадрак) одноклассница брата Вариза-апай. Отправились мы туда втроём пешком. Рядом с аулом Махмутово есть переправа через Юрюзань, а лодки не видно. Решили перейти вброд. Мы с братом приготовились. А Рафаэль и не думает раздеваться. «Нельзя мне в воду», – говорит. Сперва мы опешили. И тут брат вдруг сообразил: «Давай мы тебя вместе с баяном на руках перенесём». После этого он обратился ко мне: «Равиль, ты посильнее меня. Пускай Рафаэль держится за твою шею, а я понесу баян и буду поддерживать его сзади за ноги». Так и сделали. Мне до того хотелось в гости, что я без лишних разговоров взвалил себе Рафаэля на спину, и мы двинулись вперёд. Так и добрались мы до Бадрака. С великим трудом. Но мучились не зря. Хорошо провели время, весело. Много песен в тот вечер звучало, и я впервые услышал, как поёт мой брат. Его песня называлась «Караван-Сарай». Он очень её любил и везде пел. Других песен в его исполнении я не слышал».
Много дорог исходили вдвоём верные друзья. И где бы они ни были, повсюду их сопровождали мысли о литературе – о новых книгах, о своих и чужих стихах. И вот что поразительно: в пятидесятые годы проживающим в Москве башкирам были доступны башкирские газеты, они могли читать их каждый день и даже покупать книги на башкирском языке. Точно так же обстояло дело с книжной продукцией и периодикой на языках других республик. В столицу их доставляли регулярно.
Из дневника: «Выхожу на бульвар (Тверской бульвар. – Р.Б.), беру «Совет Башкортостаны», а там – стихи Назыма Хикмета в переводе Шамиля (Шамиль Махмутов – Анак. – Р.Б.)! Просто здорово! Я так радовался, словно они были мои. И тут, переведя взгляд вниз, я увидел свою статью «Встреча с Назымом Хикметом». Прочёл. Как будто и не я писал. Вся выхолощена. Сухой газетный текст. Я очень расстроился» (2.06.52).
«Занял 25 рублей и пошёл на Кузнецкий мост, в Книжную лавку писателей. Хотел подарить на день рождения Мусалии Галиевне (15-го декабря) «Избранное» М.Карима. А книги уже нет. Удивительно – оказывается, и в Москве много читателей! Купил роман Ахмета Файзи о Тукае, II том Г.Камала, сборник Х.Такташа и книжечки молодых татарских поэтов» (13.12.52).
Да, были ведь времена, когда периодические издания, выпускаемые в национальных республиках, бесперебойно поступали в Москву. Да и в самой Уфе вроде бы не так давно можно было увидеть на улицах стенды с развёрнутыми республиканскими газетами, с которыми мог ознакомиться любой проходящий – и стар, и млад. Новое поколение «пепси», скорее всего, даже слыхом не слыхивало о том, что у нас существовала такая добрая, нужная людям традиция. А что касается башкирских книг, то ныне их продают в Уфе лишь в нескольких точках, тогда как до районов и других городов нашей республики они и вовсе не доходят. Стоит ли после этого удивляться, что количество желающих читать национальную литературу с каждым годом сокращается?
Произведения студентов литературного института разбирались на семинарах. Но больше всего Рами и его товарищи дорожили часами, проводимыми в беседах с земляками. «Позвонил Гайсе (Гайса Хусаинов. – Р.Б.). Тот оказался дома! Мне надо почитать ему последние стихи. Пошли с ним в столовую, поговорили. Я позвал его, чтобы прочитать поэму Рафаэля. Договорились встретиться как-нибудь вечерком, посидеть» (7.12.53).
Особенно молодые авторы прислушивались к мнению аспирантов Гайсы Хусаинова, Гилемдара Рамазанова, Мидхата Гайнуллина. Ведь они были профессионалами и к тому же готовились к защите своих диссертаций, общались со столичными учёными. Студентам хотелось услышать от них авторитетное мнение о своих произведениях.
Хусаинова Рами знал ещё со времён интерната и к советам его прислушивался. «Первый мой критик – Гайса Хусаинов», – заявляет он и вспоминает, какие слова тот записал в его тетрадь: «Над стихами надо работать основательно. Чем так писать, лучше вообще не писать. Нечего даже с этим возиться, тратить время». Вот как доставалось Гарипову от старшего товарища! Но взыскательная критика молодому поэту была лишь на пользу. Она не подавляла в нём желание творить, а наоборот, ещё больше раззадоривала его.
Рафаэль знакомил Рами с каждой новой частью своей поэмы. И тот по-детски радовался успехам друга: «Замечательно!.. Каждая строчка как будто проходит перед моими глазами, словно я сам их пишу...» (7.12.53).
Произведение, у которого даже не было пока названия, Гайса Хусаинов слушал вместе с Мидхатом Гайнуллиным. Оба о нём высказались одобрительно. Разумеется, больше всех волновался Рами. И не только потому, что автор – его ровесник и ближайший друг. Просто такая уж у него была натура – широкая и великодушная.
Обсуждения произведений среди поэтов и прозаиков – дело обычное. Заканчиваются они порою полным разгромом и серьёзными стычками. Не обходится и без славословий, чему в истории литературы сколько угодно примеров. Но кто ещё, кроме Рами, мог столь восторженно приветствовать новое детище своего товарища? «Вчера мы ходили к Мидхату-агаю, чтобы почитать поэму Рафаэля. Названия пока нет. Зато поэма есть. За последнее время никому не удавалось написать ничего подобного. Уж как рождалась эта вещь, я хорошо знаю… Каждая её строфа мне знакома от начала до конца. Пожалуй, там нет ни одной строчки, которая не была бы прочувствована и выстрадана. Даже беспощадно критикуя Рафаэля, я в душе радовался за него. Ещё четыре года тому назад я и предполагать не мог, что он так вырастет. А вчера Рафаэль предстал передо мной состоявшимся поэтом. Многие поняли его поэму, но, к сожалению, не прочувствовали. Я же больше воспринимаю её не умом, а сердцем. Как раз этим-то она и ценна. Молодые пока ещё не умеют писать таким языком. Это язык народа, простой, красивый и мудрый. Хотя бы ради того, чтобы насладиться им, стоило бы послушать поэму лишний раз. Я получил истинное наслаждение! Такая вот сила у его творения! Рафаэль совершил свой первый большой шаг как поэт. Перед ним – блестящие перспективы. Только бы он не остановился на достигнутом, только бы не отступил назад.
А Рафаэль лежит рядом и спит. Он ещё не знает, как знаю я, какой он поэт. Его нужно лелеять, оберегать, растить (я совсем расчувствовался, вот-вот заплачу). Но ему самому надо жить с оглядкой и не опьяняться успехами. Как только закружится голова, пиши – пропало. Тебе уже никогда не подняться. Вот чего я опасаюсь… Жизнь и литературу я знаю лучше, чем Рафаэль. И образование у меня поглубже. Однако поэтом я себя пока не считаю. Он – поэт!» (26.03.54).
В 1954 году Рами Гарипов написал стихотворение «Пожелание», которое посвятил Рафаэлю Сафину.

Подобно тому, как молодая мать
Радуется первенца рождению,
Ты полон сладостных чувств
К каждому своему творению.

Он готов был сделать всё от него зависящее, чтобы друг его мог творить, и даже отказаться от поэзии, чтобы тот состоялся как поэт. Во имя и ради литературы Рами способен был пожертвовать чем угодно! А ведь произведение Рафаэля «Веление судьбы», которое анализировали критики, и в самом деле явилось своего рода событием, как в масштабах его собственного творчества, так и в жанре башкирской поэмы. Это стихотворение следует считать этапным, ибо в последующие годы Сафин всецело оправдал возлагавшиеся на него надежды, получив высокое признание как поэт и как драматург. А вот опасения Рами насчёт «звёздной болезни» оказались, к счастью, совершенно напрасными – Рафаэль сумел её избежать, благо неудачи у него тоже случались.
О творчестве Сафина много написано. Но как бы то ни было, первым, кто дал ему объективную оценку ещё до того, как он издал свою первую книгу, был никто иной, как Рами Гарипов, не скрывавший ни своего восторга, ни озабоченности.
Через три дня после предыдущей записи о поэме друга он сообщает: «Написал Марату, чтобы он приехал в институт. А то ведь его сватают, уговаривают поступать в ЦКШ. Надо бы его как-то убедить. Рафаэль тоже ему написал. Я рассказал ему, что мы должны сколотить свой сильный литературный коллектив» (30.03.54).
Однако Марату Каримову так и не суждено было присоединиться к друзьям. Он окончил ЦКШ – Центральную комсомольскую школу и лишь годы спустя – Высшие литературные курсы, которые существовали на базе Литературного института имени Горького. Среда была та же. Это значит, что и Марат Каримов прошёл Московскую школу, ощутил на себе её благотворное влияние.
Несмотря на то, что он учился в другом учебном заведении, столица сблизила его с Рами Гариповым и Рафаэлем Сафиным ещё больше. Этой троице талантливых поэтов предстояло внести в башкирскую поэзию солидный вклад, обогатить её новыми формами и содержанием. И неоценимую роль в формировании их эстетических взглядов сыграли столичное образование и приобретённый в Москве опыт.
Что касается упомянутых Высших литературных курсов, то они тоже заслуживают нашего внимания. Это была школа, где советские писатели – пред ставители разных национальностей и поколений – имели возможность совершенствовать своё мастерство и в то же самое время устанавливать между собой творческие контакты. Проведённые здесь годы стали для многих из них стартом для выхода на всесоюзный, а то и на мировой уровень. Именно отсюда началась звёздная карьера одного из самых выдающихся писателей двадцатого столетия Чингиза Айтматова. Очень важную роль сыграли литературные курсы и в творчестве таких известных башкирских писателей, как Нажиб Асанбаев, Муса Гали, Асхат Мирзагитов, Абдулхак Игебаев, Газим Шафиков, Наиль Гаитбаев, Рашит Султангареев, Галим Давлетов, Тимер Юсупов, Аниса Тагирова, Маулит Ямалетдинов, Туйгун и другие. Все они тоже прошли Москов¬скую школу. С Москвой связали свою судьбу Ахияр Хакимов, Азат Абдуллин, Талха Гиниятуллин, Ильгиз Каримов, Юлай Аминев, каждый из которых внёс свою лепту в расширение международных связей башкирской литературы.
Но Московская школа подразумевает не только учёбу или проживание в столице. Скажем, Мустай Карим в Москве не учился, но проводил там очень много времени, что составило в общей сложности значительную часть его жизни. И это, по большому счёту, определило его судьбу, позволив перерасти рамки республики и даже страны.
Вернёмся, однако, к герою нашего повествования. Рами находил себе единомышленников и среди студентов других вузов. Показателен в этом смысле следующий фрагмент: «Декабрь и январь так нас вымотали. И мы решили устроить себе передышку. Пять дней я ничего не читал. Заходил Диккат Буракаев из МГУ. Мы провели с ним вместе три дня. Вдоволь наговорились… Обсуждали мы с Диккатом и национальную проблему. Это самый щекотливый политический вопрос. И ошибки здесь недопустимы. Поэтому действовать нужно крайне обдуманно и осмотрительно. Иначе, из самых лучших побуждений, можно наломать таких дров. Сколько умнейших, величайших людей пострадали из-за этого вопроса» (6.02.55).
Общение Рами и Дикката, впоследствии известного учёного-геолога, будущего автора научно-популярных книг, продолжится и после Москвы. Словно предчувствуя, каким нападкам они будут подвергаться из-за своих взглядов, в национальном вопросе приятели старались соблюдать осторожность. Сокрушаясь по поводу того, сколько великих и умных людей пострадали из-за своей неосмотрительности, Рами ещё многого не понимал и не знал, простодушно полагая, что суровому наказанию подвергаются лишь отдельные люди за допущенные ими в данном вопросе ошибки.
Пусть и нечасто, но во время пребывания в Москве Рами иногда мог себе позволить несколько дней кряду ничего не читать, однако полностью расслабляться себе не давал. Он с удовольствием встречался и общался с земляками и не только с ними. Здесь, как и дома, в родной деревне, Рами тянулся к старшим, к более взрослым и опытным мужчинам, охотно учился у них уму-разуму. Таким авторитетом был для него участник войны Сухов, которого он иногда упоминает в своём дневнике: «В институте состоялась защита дипломов. Я так радовался за Фёдора Сухова. У него собственное видение окружающего. Мир он воспринимает сердцем» (13.05.54).
Благоговея перед такими людьми, Рами подчас вёл себя с ними на равных. Стараясь понять других, он в то же самое время умел уверенно отстаивать своё мнение и пытался донести до сознания окружающих свои взгляды.
Довольно часто Рами Гарипов общался с однокурсником Егором Исаевым. Они любили вспоминать о стычке, произошедшей между ними в первый год. «Когда начинаешь с драки, быстрее находишь общий язык», – сказал Егор. Рами не нравилось, что во время собраний Исаев чуть ли не больше всех шумел, громко к чему-то призывал, а потом вдруг резко остывал и замолкал. Он никак не мог взять в толк, отчего тот так странно себя ведёт. Может быть, период затишья у будущего лауреата Ленинской премии и Героя Социалистического Труда был связан с творчеством, с мучительными поисками, увенчавшимися созданием крупного произведения. Не там ли, в стенах литературного института, вынашивался им замысел поэмы «Суд памяти»?
А если им обоим было о чём поговорить, это значит, что бывший фронтовик воспринимал младшего товарища всерьёз, прислушивался к его мнению. Не зря же Рами воспроизводит в своём дневнике одну из их бесед (а ведь он фиксировал далеко не каждую): «Вечером мы очень долго проговорили с Егором Исаевым. О песнях, о природе (о траве, способной пробить асфальт), о жизни и литературе, о естественности и притворстве, о любви и глупости, о лошади и самолёте, о генеральшах, о море и лесе, о «Тихом Доне» и «Поднятой целине», об умении ценить жизнь. И пришли к таким выводам:
– Человек должен формировать свой характер в кипящей гуще жизни и в борьбе.
– Глупость всегда очевидна и выпрыгивает каждый раз, словно лягушка, тогда как ум залегает глубоко и не кричит о себе.
– Когда ищешь добро, чаще натыкаешься на зло (я рассказал, как искал к Новому году хорошую ёлку, но мне попадались в основном плохие).
– Любящий человек мелочей не прощает. Даже маленький недостаток в любимом видится ему большим.
– Гораздо легче выглядеть хорошим, чем быть им.
– Машина не может заменить лошадь. Её нельзя отрывать от человека.
– Мающимся от безделья генеральшам и море – что ванна. Их жизнь – сплошной комфорт. И горести, и радости у них мелки.
– Человек, у которого нет молодости души, писателем стать не может. Писатель – тот, кто всякий раз открывает для себя что-то новое, умеет удивляться и т.д.
Это всего лишь схема нашей беседы, которую мне очень трудно описать. Это надо чувствовать» (26.01.55).
Свои записи Рами иногда давал почитать Рафаэлю. К занятию друга тот относился снисходительно. А ведь как было бы замечательно, если бы каждый писатель, хотя бы изредка, запечатлевал то, что видит и чувствует. Сколько ценных свидетельств у нас скопилось бы! Дневники творческого человека – живое зеркало его жизни. И никто из современников, очевидцев и даже близких друзей их не заменят. Некоторые доверяют дневникам интимные переживания, самые потаённые мысли и сокровенные тайны. Благодаря им мы можем следить за ходом мысли человека, узнавать о превратностях его судьбы. И в данном случае, отслеживая жизненный путь Рами Гарипова, мы не можем обойтись без ссылок на его собственные записи, представляющие собой самый надёжный источник информации о нём. Кто бы ещё мог с такой достоверностью расписать не только по годам, по месяцам, по дням, а то и по часам, что происходило в душе поэта, как не он сам.
Назавтра записи Рами о его разговоре с Егором Исаевым были дополнены такими строчками: «Вчера приехал Равиль (братишка. – Р.Б.). Я проводил его на электричке, а уже со следующей вернулся обратно. Пока ехал, наблюдал за людьми. Интересно – если я какое-то время никуда не выхожу, у меня появляется потребность видеть людей. Еду в электричке вроде бы без определённой цели. А такое впечатление, будто что-то нахожу» (27.01.55).
Даже если поэт сам не отдаёт себе отчёта в том, куда и зачем он едет, это никоим образом нельзя считать праздным времяпрепровождением, ибо его мозг в это время не отключён, он беспрерывно работает, душа не ведает покоя. Такую вот жизнь вёл Рами в Москве. Конечно, не обходилось без простоев. Но это вовсе не означало, что он мог позволить себе расслабиться. Его воля всегда была, что называется, наизготовке, подобно натянутой тетиве лука. И даже в моменты затишья, случавшиеся в насыщенной до предела, бурлящей жизни студента, взор его был устремлён к заветной цели, он не сворачивал с ведущего к ней пути.
На этом пути Рами Гарипов постоянно приглядывался к маякам – своим наставникам и учителям. И главным учителем и образцом для подражания как в жизни, так и в творчестве, оставался для него Максим Горький, которого он считал самым великим и мудрым среди писателей. Даже на некоторых очень известных и талантливых поэтов Рами смотрел глазами своего кумира: «Ещё никому не удавалось охарактеризовать Блока столь просто и ясно, как Горькому. Рафаэлю Блок не нравится. А если бы он почитал Горького, тот ему наверняка понравился бы. Да и самого Горького Рафаэль пока ещё недопонимает» (24.02.54).
В течение ряда лет он собирал книги о творчестве любимого писателя. Узнав о том, что Рами одолжил деньги на покупку нескольких томов собрания его сочинений (с 23-го по 27-й), поэт Аржан Адаров из Горного Алтая изумлённо воскликнул:
– Что за человек! Вот разбойник!
Гарипов был даже польщён, а Рафаэль в шутку заметил:
– И кому же достанутся эти книги после твоей смерти?
– Все тома Горького я оставлю тебе! – парировал тот, после чего друзья пустились в долгую философскую дискуссию.
Рами и сам недоумевал, отчего так сходит с ума по книгам. Складывается впечатление, будто никто, кроме него, не проникся столь глубоко словами Горького о них. Книги для него – самое дорогое и святое. И, наверное, поэтому молодой человек считал их лучшим подарком для близких, о чём можно судить по следующему отрывку: «Купил Рафаэлю «Избранное» Назыма Хикмета. А то ведь он просил, чтобы я подарил ему свою книгу. Я ещё сказал тогда: «Рафаэль, для меня это всё равно, что отдать любимую девушку». И когда я специально купил для него такую же книгу, он очень обрадовался» (29.12.53). Вот до какой степени дорожил Рами своей личной библиотечкой!
Причина, по которой Гарипов выделял Максима Горького, кроется, по всей вероятности, в том, что тот сумел, несмотря на выпавшие на его долю жизненные невзгоды и испытания, сохранить в себе чувство милосердия и вознести человека на пьедестал. «Горький будет со мной до конца моих дней! Он открыл мне глаза… Когда в 7-м классе мне попалась его книга «О литературе», я впервые задумался о том, что есть литература, что есть жизнь и Человек. Он привёл меня в Уфу. Он же позвал меня в свой институт», – вспоминает поэт.
В то время, когда он об этом писал, во всех уголках мира можно было встретить людей, читавших Горького ещё при жизни писателя и поклонявшихся ему. Но был ли среди них хотя бы один, кто произнёс бы как завет: «Если удастся мне стать человеком, пусть мне поставят памятник в виде книги из белого мрамора и напишут на нём такие слова: «Сын Горького – поэт Рами» (24.02.54).
Эти слова насквозь пропитаны чувством верности избранной цели и свойственным людям той эпохи максимализмом. Со временем восхищение Гарипова творчеством Горького перерастёт в глубокое его осмысление. На последнем курсе он изучит самое сложное произведение «пролетарского» писателя – «Жизнь Клима Самгина». «Я пять лет готовился к прочтению этой книги. В ней вся жизнь вывернута наизнанку. На первом курсе я вряд ли бы её понял», – признаётся он (17.02.55).
Рами много дней и ночей потратил, чтобы постичь глубину и масштаб суждений великого классика. «Ура! Я теперь знаю, какая у Клима Самгина жизнь. Прощай, Самгин!.. Ты мне мешаешь жить. Ты возвёл себя на высоту, да только там, наверху, не видно такого муравьишки, как ты. Спасибо Горькому. За эту книгу я перед ним в вечном долгу» (26.03.55).
По произведению «Жизнь Клима Самгина» Рами подготовил к семинару специальный доклад. А поскольку он не привык трудиться поверхностно и спустя рукава, работа над ним превратилась в целое исследование. Наблюдения студента, его замечания о мещанстве говорят нам о его явной склонности и способности к научной деятельности. Подготовленное к семинару выступление было представлено им как основательный труд, который будет опубликован лишь через несколько лет после того, как Рами вернётся в Уфу.
Знакомство с «Жизнью Клима Самгина», работа над статьёй «Что такое мещанство?» стали для Гарипова поводом вернуться к произведениям русских писателей и учёных о Башкортостане, заставив его всерьёз задуматься о судьбе своего народа. Тревожась за его будущее, тогда, в год окончания института, многое из того, что должно было произойти через несколько десятков лет, он, конечно же, не мог предвидеть.
Отведя Максиму Горькому центральное место, Рами в тоже самое время считает необходимым учиться и у других писателей. «Я решил, что после Шолохова надо перечитать Макаренко. По своему значению он для меня третий писатель после Горького и Шолохова» (28.01.55).
С уроками, полученными в Московской школе, Рами Гарипов и его собратья познали много секретов творчества, открыли для себя сокровища всемирной литературы. Они с увлечением изучали историю становления русской литературы, культуры русского народа и постигали прочие науки.
Для тех, кто хотел получить фундаментальное образование и прикладывал для этого все усилия, в институте были созданы оптимальные условия. Очень важным моментом проходившего здесь процесса обучения было то, что перед студентами нередко выступали признанные во всём мире мастера слова, живые классики, о чём большинство начинающих писателей не могли даже мечтать.
Находившийся в постоянном поиске, чрезвычайно требовательный к самому себе, Рами чётко обозначил творческие принципы этого учебного заведения, представлявшего собой своего рода обособленное государство – страну литературы. Их формулировки встречаются на разных страницах дневников. А в одном месте сосредоточены похожие на прописные истины правила, выработанные поэтом лично для себя и которые он обязан был неукоснительно соблюдать (24.04.53).
Записи за 1953 год завершались «Раздумьями» (30.12.53), где Гарипов зафиксировал суждения, поучения, рекомендации, предназначавшиеся не столько для других, сколько для себя самого. В ходе рассуждений автор скрупулёзно подыскивал нужные слова, изобретал новые средства для самовыражения, намеренно пытаясь избавиться от привычных форм. Вместе с тем он продемонстрировал ограниченность своих воззрений, безоговорочно следуя канонам господствующего общественного строя.
Вот первая цитата из «Раздумий»: «Схоластические книги ислама ничего не привнесли в развитие башкирского языка. Зато на русский язык книги по христианству оказали очень большое влияние».
С этим утверждением нельзя не согласиться. Христианская религия действительно сыграла неоценимую роль в развитии русского языка. Сколько поколений русских впитывали через родной язык религиозные постулаты благодаря переводам «Библии» и «Евангелия». Главной же священной книги мусульман «Коран», которую в первую очередь подразумевали атеисты под «схоластическими книгами ислама», на башкирском языке в то время не было. Большинство трудов религиозного содержания в России писались по-арабски. И башкирский язык в числе прочих обогащался за счёт заимствований из арабской лексики и фарси. Но этим влияние на него мусульманского мира не ограничивалось. Историческое, судьбоносное значение ислама состоит в том, что он сформировал духовность башкирского народа.
Записи Рами об истории ислама от второго октября 1954 года носят лишь схематический характер. Сравнивая свою религию с христианской, он пишет: «Коран напоминает Евангелие тем, что проповедует непротивление злу насилием. И Коран, и Евангелие призывают своих последователей любить тех, кто их угнетает…»
Даже советская идеология не сумела вытравить из воспитанного комсомолом поэта сформированный народной педагогикой национальный дух, равно как и его моральные принципы, заложенные религиозными традициями. По его высказываниям видно, что нашему народу, в основе своей, удалось, несмотря ни на что, сохранить привитое исламом нравственное начало. Свои рассуждения о Коране и Евангелии Рами завершает так: «Я считаю, что на зло надо отвечать не злом, а добром». И разве не о том же гласит народная мудрость, выраженная поговоркой «Протяни хлеб тому, кто запустит в тебя камнем»?».
Все советские нации и приверженцы бытовавших на территории СССР религиозных конфессий подвергались попыткам отлучить их при помощи атеистической пропаганды от накопленного за сотни веков великого духовного достояния. В литературе безбожие героя считалось едва ли не одним из главных его достоинств, тогда как откровенное глумление над священнослужителями поощрялось и культивировалось. Одновременно с преследованием духовных лиц в стране Советов шло наступление и на духовные ценности народов. Сколько прекрасных, добрых обычаев и традиций были объявлены «пережитками прошлого», а бoльшая часть дореволюционной истории и народного наследия перечёркивалась или искажалась в угоду классовой теории. Ни одному этносу не удалось избежать изуверства и разорения.
Послереволюционная официальная идеология, долгие годы активно насаждавшаяся в СССР по отношению к мусульманам, главным образом, к тюркским народам и конкретно к литературам, формировавшимся на протяжении столетий в духе восточных традиций, оказалась страшна тем, что радикальным образом изменила их судьбы. Ориентация на русскую литературу, а через неё – на западную, положила начало приобретению этими народами совершенно нового эстетического опыта. Эти изменения происходили на фоне и за счёт искоренения древних традиций, осушения живых родников, а затем и принесения в жертву, физического и морального уничтожения подготовленных за годы Советской власти сильных национальных кадров.
В итоге получилось так, что Московская школа, наряду с оказываемым ею положительным воздействием на литературы тюркских народов, волей-неволей вытеснила близкую им по духу Восточную школу, способствовала прерыванию тысячелетней связи. Добрые и злые дела вершились одновременно. Не зря говорят, «нет худа без добра», а некоторые при этом ещё и присовокупляют: «Добро без худа – тоже чудо».
Отрыв нашего народа от традиций, глубоко и прочно укоренившихся за многовековую историю в укладе его жизни и сознании, не мог не сказаться на творчестве новых поколений башкирских литераторов, лишённых доступа к благодатным источникам. Это существенно ограничивало их возможности, тормозило развитие. И в последующие годы Рами Гарипов, как никто другой ощущавший эту зияющую пустоту, приложит все усилия, чтобы вернуть башкирской поэзии утраченное влияние Восточной школы.
Чувствуя, что ему не хватает чего-то очень важного, он ещё в бытность студентом литинститута обращался к родным истокам и делал это всё чаще и чаще. «Никогда не отрывайся от народного творчества», – звучит одно из выработанных поэтом правил. Некоторые из поставленных перед самим собой целей он определяет в своих «Раздумьях» таким образом: «Начинающий поэт должен озадачить себя следующими проблемами: изучать народное творчество и язык…, равняться на сэсэнов, акынов и ашугов; учиться у всех классиков, у братских народов…».
Какие благие намерения и замыслы, благородные помыслы и порывы! Только в этой общей декларации отношение к утерянным восточным традициям окутано туманом. Молодой человек пытается разглядеть самые древние слои поэтической природы своей нации в произведениях народного творчества. Стремясь приобрести качественное образование, добротные знания, он старается постичь поистине огромный мир русской литературы, усвоить секреты её выдающихся мастеров, как можно ближе познакомиться с западной культурой. И только горизонт со стороны великого Востока пока ещё сокрыт от его ищущего взора непроглядными густыми облаками.
После второго курса, во время летних каникул, Рами Гарипов объездил восточные районы Башкортостана, побывав во многих аулах, где встречался с местными сэсэнами и собирал фольклорные материалы. Научившись дорожить метким словом народного сказителя и мудреца, он с ещё большим трепетом стал относиться к башкирской литературе. Появление в поэзии новых звёзд и талантов становилось для Рами праздником души. И не случайно первый из своих студенческих дневников он начал с уважительного обращения: «Мустафа-агай!». Несмотря на то, что в Московской школе у молодого поэта было много учителей, общение с Мустаем Каримом, равнение на созданные им в ту пору произведения тоже служили ему источниками вдохновения.

Материнские руки

Есть снимок, на котором мы видим подростка Рами Гарипова рядом с его матерью. Они сфотографировались в период его учёбы в школе-интернате. У обоих просветлённые лица, открытый, доверительный взгляд. Посмотришь раз – заметишь налёт грусти. В другой раз кажется, что они вот-вот улыбнутся. И при этом оба как будто наполнены чувством гордости друг за друга. Словно Рами всем своим видом хочет сказать: «Смотрите, какая у меня мама!». А та, со своей стороны, радуется, дескать: «Вот такой у меня подрастает замечательный сынок Рами – моя опора. В Уфе учится!».
В связи с этим на память приходит запись, сделанная Гариповым в один из знойных летних дней 1946 года в дневнике, заведённом им в школьные годы: «Улучив момент, скрылся от матери-старушки на крыше, чтобы дописать этих самых «Маленьких партизан». И закончил!». А «матери-старушке» было в ту пору, ни много ни мало, всего лишь тридцать три года. Овдовела же Гюльмарьям-апай ещё раньше, оставшись одна с четырьмя детишками на руках.
Снимок, на котором шестнадцатилетний Рами запечатлён в школьной форме вдвоём с матерью, западает в душу с первого раза, вызывая потребность возвращаться к нему снова и снова. Это ценная реликвия, напоминание о 1948 годе – об одном из самых тяжёлых послевоенных лет. Такие карточки, сделанные дяденьками-любителями или заезжими фотографами, деревенские жители берегли как святыню, помещая в рамки под стекло и вешая на самое видное место в доме. Делая надписи с обратной стороны, они дарили их или посылали друг другу с письмами. И не раз бывало, что от близких и дорогих тебе людей не оставалось ничего, кроме этих фотоснимков. Поэтому следует радоваться тому, что они вообще сохранились. А то ведь нередко случалось так, что образы погибших запечатлевались лишь в памяти. Когда же вдруг найдёт на тебя грусть-тоска и до боли захочется заглянуть в родные глаза, сделать этого ты уже не сможешь. Сколько же детей выросло, даже не представляя себе, как выглядели их отцы, дедушки, братья!..
Тридцатипятилетняя вдова со своим шестнадцатилетним сыном. И ещё трое сирот за кадром. Едва ли не самый распространённый в СССР штамп того времени – сочетание из двух слов «семья погибших», коих развелось по всей стране бесчисленное множество. Как правило, это были молодые женщины с целой кучей ребятишек мал-мала меньше.
Изображённый на снимке подросток и мать, на плече которой покоится его рука, друг для друга – самая крепкая и надёжная опора. Государство им в помощи, конечно же, не откажет, но не надо забывать, что у него и без того миллионы круглых сирот.
А где же сам Ягафар? – Уважаемого всеми главы большого семейства Гариповых нет в живых уже пять лет, с тех пор, как воин-фронтовик сложил голову под Сталинградом в сражении, принёсшем славу Советской Армии. И ответственность за судьбу обездоленных детей целиком и полностью лежит на хрупких плечах Гюльмарьям, готовой ради потомства горячо любимого ею мужа взяться за самое трудное дело. Её главный помощник, на которого она, как на самого старшего, возлагает большие надежды, – это Рами.
Несмотря на то, что снимок сделан в пору царившей в стране всеобщей разрухи и великой нужды, по лицам изображённых не догадаешься, как тяжко им было на тот момент. Эта женщина в платке с пробором в волосах и её подросший сын преисполнены воли, решимости и, в то же самое время, излучают доброту. Несмотря на перенесённые лишения и испытания, души их не зачерствели, вперёд они смотрят без страха и с верой. Эти люди не из тех, кто способен причинить кому-либо зло, но вместе с тем они умеют, когда надо, и постоять за себя. Дорогу в будущее мать с сыном торили и мостили самоотверженным и честным трудом. Собственными силами, за счёт трудолюбия и хозяйской хватки им удалось в лихолетье сохранить себя и своих близких.
Такие вот мысли приходят в голову, когда глядишь на эту сохраненную для потомков старую фотографию.
В дневниках, который Рами вёл, учась в школе, а потом и в институте, он часто упоминает свою мать. Из детства ему вспоминаются разные моменты, в том числе минуты радости и безобидные мальчишеские шалости. Только вот в самую счастливую и беззаботную пору в их жизнь ворвалась война.
Двадцать второго июня 1952 года Рами решил описать то страшное событие. Наступит время, когда день начала войны будет запечатлён во многих произведениях башкирских писателей в различных жанрах. Некоторым из них удастся воспроизвести его мастерски. Но именно в то время таких произведений ещё не было и в помине.
Когда на нашу страну обрушилась чёрная беда, Рами было девять лет. Поэтому читать о том, что он пережил тогда, любопытно вдвойне. Его отличающиеся документальной достоверностью воспоминания стоят того, чтобы привести здесь это бесценное свидетельство.
«Ровно одиннадцать лет тому назад мы с родителями и маленькой сестрёнкой поднялись спозаранок и, после того, как отец запряг в телегу колхозного жеребца-айгыра, отправились в райцентр Салаватского района на Сабантуй. Рассвет был в то утро такой красивый, что словами не описать. Я сижу впереди за кучера. Рыжий жеребец, пофыркивая, быстро движется мягкой иноходью вперёд.
Родители впервые взяли меня на Сабантуй, уступив моим слёзным мольбам. Это был невероятный праздник. Тут тебе и скачки. И борьба. Всевозможные игры. Чего только не придумает народ! У всех было радужное, праздничное настроение. А после обеда взрослых как будто подменили. Лица у всех были мрачные. Свалившаяся на берега Юрюзани нежданная весть превратила вдруг людскую толпу в бушующее море. Праздника как не бывало. Шум, слёзы и вопли. Многие мужчины сразу же помчались в военкомат. В глазах у всех – растерянность, тревога, отчаяние и ненависть. Народ понемногу стал разъезжаться, подавленный, как после похорон. Дорога стала похожа на чёрную реку. Это всеобщее тревожное состояние передалось и окружающей природе. На синеватые вдалеке горные леса как будто опустились вечерние сумерки. А все окрестности залили кроваво-красные солнечные лучи. Фырканье лошадей. Верещание детей. Женские рыдания. Неизмеримо глубокое море скорби. Поток переправлявшихся вброд через Юрюзань был столь велик, что казалось, будто реку перекрыли плотиной. Местами разыгрывались настоящие трагедии, когда лошади, оступаясь, проваливались под воду. Отец в тот день так и остался в военкомате. Делать нечего, я, как единственный мужчина, посадил мать с сестрёнкой в повозку и стал править лошадью, задав ей бег трусцой.
По сей день я всё так отчётливо вижу вплоть до мелочей. Именно так начиналась для нас Великая Отечественная война, тяжесть которой легла и на наши детские плечи. Отец, в первые же дни добровольно ушедший на фронт, не вернулся. Так что первый мой Сабантуй оказался последним пережитым вместе с ним событием. Я буду вечно помнить, как на рассвете он разбудил меня, поднял сонного на руки, крепко прижал к своей груди и, поцеловав, промолвил с улыбкой: «Ну что, сынок, оставляю колхоз на тебя. Слушай мать, будь малышам настоящим старшим братом. Ты ведь у нас уже большой. Учись прилежно. А уж мы вернёмся с победой».
Место на моей щеке, куда упала крупная слеза, скатившаяся с грустно улыбавшегося лица отца, как будто и теперь жжёт. Эта капля пламенем прожгла моё детское сердце. И это пламя никогда не потухнет. Оно будет гореть во мне вечным огнём памяти о моём отце. То, как он жил, трудясь дни и ночи, не покладая рук, пользуясь всеобщим уважением и любовью и оставаясь при этом скромным, сдержанным и немногословным, навсегда останется для меня примером»*.
На какие мысли наводит данный фрагмент? – Думается, если бы Рами Гарипов взялся за прозу, он мог бы стать весьма своеобразным писателем. По его дневниковым записям мы можем судить о том, что он, прежде чем взяться за стихи, посвящённые родителям, родным и землякам, близким и дорогим ему людям, любимому Башкортостану, неоднократно обращался к их образам в прозе. Кроме того, эти документы ценны тем, что в них проявилось его умение тонко чувствовать, ощущать глубину, оттенки значения и вкус слова. Такие опыты очень важны, и они пригодились ему в дальнейшем при создании сильных поэтических, в полном смысле, произведений и стали для него отличной школой.
Будучи девятилетним мальчиком, Рами запомнил и впоследствии воспроизвёл в рассказе прощание с отцом, последнюю и, возможно даже, единственную жгучую отцовскую слезу на своём лице. На всю жизнь его имя останется для сына святым, тогда как воспоминания будут постепенно тускнеть и стираться, а сам образ, облик живого человека превратится в мифический. Зато его мать-инэй находилась рядом. Рука об руку они вместе решали житейские проблемы, преодолевали трудности. Подобно миллионам советских женщин тех лет, Гюльмарьям была для своих детей больше, чем мать. Она вынуждена была обращаться с ними не только по-матерински ласково, но и по-отечески строго, сурово, а когда и поругивать. Ох, нелёгкая это ноша, в одиночку тащить на себе груз ответственности за многодетную семью! Поэтому Рами приходилось разделять с матерью её обязанности, то и дело подставлять под эту ношу своё ещё не окрепшее плечо. Немалая часть хлопот по хозяйству доставалась именно ему.
В тяжёлые времена не до сюсюканья, и взаимоотношения у них в семье не могли быть нежными. Впрочем, башкирскому народу, несмотря на его музыкальность, душевность, радушие, в целом не свойственно выставлять свои чувства напоказ. И если иные женщины порою голосят, рвут на себе волосы и чуть ли не вгрызаются в землю от горя, то башкирки, как правило, переносят страдания стоически молча. Такому терпению и выдержке мусульманок приучают каноны ислама. Общаясь друг с другом, они не выворачивают душу наизнанку, их не заставишь расчувствоваться. Отправляясь в дальний путь или вернувшись домой издалека после долгой разлуки, длившейся месяцы, а то и годы, башкирский сын не бросится к своей матери в объятия, и та, стараясь не выказывать своей радости, позволит себе в знак приветствия лишь слегка похлопать его по спине. А ведь кто-то, кому всё это непривычно, может неверно истолковать такое поведение, принять сдержанность за бездушие.
Люди, которые в военное лихолетье страдали от голода и тряслись зимой от холода в неотапливаемых домах, носили латаную-перелатаную одежду и получали с фронта похоронки, научились загонять свои эмоции внутрь. Но, тем не менее, беды не разъединяли, не отталкивали их друг от друга, а только сплачивали. В связи с этим невольно приходят на память строки из стихотворения «Цветы на камне» Мустая Карима. Наверное, трудно было бы найти более подходящую метафору для благородных чувств, которые ты сохраняешь к любимой, даже когда жестокая война превращает тебя в камень. Так и кажется, что эти стихи таят в себе ещё более глубокий смысл, чем вкладывал в них автор. Поэт сравнивает чувства к любимой с венком из выросших на камне цветов. Но разве не сродни таким цветам душевная чистота, человечность и милосердие, которые удалось сохранить и укрепить всему советскому народу, несмотря на миллионы жертв, которых стоила ему война, несмотря на потерю дорогих сыновей и дочерей, невзирая на кипящую ненависть и жажду мщения.
Скуповатый на эмоции и нежные слова, наш народ, закалённый испытаниями, выпавшими на его долю в сороковые военные годы, научился сострадать, познал цену дружбе, верности, бескорыстной помощи и самоотверженности, проявляемой как на фронте, так и в тылу. Вот и Рами Гарипов – уже в детстве прошёл он эту школу выживания и таким вступил в творческий мир. Поначалу его стихи изобиловали общими фразами. Так ведь этот этап неминуем. Как признавался он сам, чтобы научиться хорошо писать, ему приходилось заниматься этим сутками, «до умопомрачения». Драгоценные семена, которым предстояло дать добрые всходы, покоились ещё тогда на дне его души. А для того, чтобы они проросли и вырвались наружу, поэту требовалось время на глубокое осмысление сущности жизни и своего предназначения.
Последнюю часть «Раздумий» (30.12.53) он заканчивает так: «Если бы детство моё пришлось не на военные годы, я бы вряд ли начал писать стихи. Война оставила в моём сердце столь глубокий след, что я просто не мог не писать. И если я рождён для литературы, то родила меня именно Великая Отечественная война. Та война забрала и отняла у меня отца, оставила мою мать одну с четырьмя ребятишками, заставила нас голодать, по несколько дней кряду не видеть пищи. Всё это наполнило моё маленькое сердце великим познанием жизни».
В дневниках эта жизнь представлена в виде множества живых картин. Только вот передать их в стихах, чтобы они заиграли, молодому поэту пока не с руки.
Рами почитал и любил свою мать не только за то, что она одна, без отца, вырастила и подняла на ноги четверых детей. Гюльмарьям Гарипова была первым свидетелем того, как он сочинял своё первое стихотворение, и самым первым его читателем. Вот как он описывает событие, с которого начался его «творческий путь»:
«Учился я тогда ещё в пятом классе. Однажды учительница по литературе задала нам на дом сочинение на тему «Лунная ночь». А я взял и написал «Лунную ночь» в стихах. То стихотворение было убогим и хромым и состояло лишь из простейших фраз и рифмованных словечек. Но ведь я трудился, потратил на него силы. Невозможно передать, как я радовался, когда его закончил. Мама мыла в тот момент полы. Поставила стол и стулья на нары и вовсю шурует. А я сижу на столе, корпя над листком. Прочту и, если не понравится, зачеркиваю. Снова читаю и снова зачеркиваю. Чтобы написать три куплета, я перевёл пять листов бумаги. И вот уже самый последний вариант… Какой восторг! До чего же дорог мне этот «труд»! Радость переполняет меня до такой степени, что уже невтерпёж. И я сам не заметил, как опрокинулся вместе со столом и грохнулся прямо в тазик с грязной водой… Вода расплескалась по полу!.. А мать как разозлится:
– Ты, что, ошалел, шайтан?! – заорала она и хватила меня по лицу большущей грязной тряпкой да так, что сбила с ног… Не дожидаясь повторного удара, я, как был, босиком, выскочил на улицу. Пребывая в диком восторге, я даже не почувствовал, что стою босой прямо в снегу. Так и простоял с листком в руках, не зная, что делать, пока мать не вышла.
– А ну заходи быстрее! – крикнула она, и я тут же прошмыгнул мимо неё в открытую дверь. Затаился и жду, что будет. И когда мать зашла, сказав со смехом «Ох, и шальной. Настоящий шайтан!», у меня будто гора с плеч свалилась.
– Инэй, ты уж не сердись на меня, – попросил я, заглядывая матери в глаза. – Я ведь стих написал, как Тукай.
– Тогда почитай…
И, воодушевившись, я начал читать. А как закончил, мать говорит:
– Хорошо написано. Только зачем было из-за этого в таз прыгать? – Сказав это, она велела мне вымыть пол. И «шагир-абзый» играючи это сделал!
Мать больше не сердилась. Потому что и сама любила стихи. Обучая меня чтению (ещё в пятилетнем возрасте), она пыталась заставить меня выучить два стихотворения Тукая – «Перед чёрной доской» и «Акбай». Читать я выучился быстро.
На следующий день, после того как был написан стишок, я явился в школу ни свет ни заря. Самси-абей ещё только собиралась топить печку.
– Ты чего пришёл, полуночник? – спросила она.
– Просто так, – только и ответил я.
До начала занятий как будто целый год прошёл. Я успел за это время переписать стихи в тетрадь.
На следующий день я показал ту тетрадь матери. Увидев оценку «отлично», она воскликнула «Ах, ты мой шайтанчик!..» и прижала меня к своей груди.
Моя мать была нам вроде старшей сестры. Она играла с нами, смеялась. Учила моих братишек Равиля и Урала читать»* .
Вот так Рами начал писать стихи. До боли знакомая картина – деревенская изба и военной поры мальчишка, в маленьком сердечке которого вспыхнуло пламя страсти к поэзии! Такое впечатление, будто он рассказывает именно о тебе.
Пристрастившись к творчеству, Рами просиживал за столом ночами. А когда мать напустилась на него, мол, «керосин кончаешь», стал прятаться на печи. Вместо занавески – шаль, перевёрнутое корыто – вместо стола. Вся ночь в его распоряжении! В сердце пылает поэтический огонь, а дом освещать нечем. Так приходили в литературу дети войны…
Молоденькие мамаши-вдовушки были им и сёстрами, и задушевными подружками. Вместе преодолевали трудности, а бывало, и игру затеют, словно ровесники. Мать – и глава семьи, и учительница, и слушательница твоих первых стихов. Но суждено было Рами прожить подле самого дорогого для него человека всего лишь четырнадцать лет. И это тоже знакомо многим творческим людям. Что поделаешь. Зато за эти немногие годы успели сложиться и закрепиться главные жизненные устои юной личности, была заложена основа его жизненной философии.
Творчество вдохновляет и заставляет быть настойчивым. И кто знает, может быть, неуступчивость, упорство, гордость и обострённое самолюбие перешли к иным поэтам от их матерей. А то, что многие посвящают именно им свои стихи, нельзя объяснить недостатком тем. Дело вовсе не в этом. Если бы молодые поэты не писали о своих мамах, им бы недоставало искренности. Когда пишешь о той, что тебя родила и вырастила, выявляешь свои корни и утверждаешься как духовная личность.
И пусть вот уже на протяжении многих лет ты видишься с матерью лишь во время каникул, даже за тысячи вёрст невозможно отделаться от ощущения, будто она следит за каждым твоим шагом. С годами же на смену ребячьей тоске по ней к подрастающей личности постепенно приходит чувство большой ответственности.
Будучи усердным в учёбе, Рами Гарипов прослыл в институте едва ли не лучшим студентом. При этом он беспрестанно трудился, творил. И всё это не только для себя, но и ради того, чтобы порадовать мать, чтобы та гордилась его успехами. Главная цель его жизни оформлялась в его сознании в родном доме, и первые поэтические опыты читала мать.
Ночные бдения за чтением – тоже ради этой великой цели. Вспомним его собственное признание: «Чтобы хорошо писать, я пишу до умопомрачения». И это – во имя всё той же благой цели. Ради её достижения он накапливал силы, насыщал свой разум новой информацией и знаниями в самых богатых библиотеках, а также учебных заведениях Уфы и Москвы, в театрах и музеях, путешествиях по памятным историческим местам, принимая мудрые советы от видных учёных, в неторопливых беседах, а подчас и в жарких спорах с коллегами, либо проводя досуг с книгой в руках у себя в комнате или на лоне природы.

Равиль Бикбаев


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018