Рами

Начало пути

Двадцать пятого июня 1946 года был сдан последний экзамен. И сразу возник вопрос: что дальше? Самое большое желание – уехать в Уфу, чтобы продолжить учёбу. Он хочет этого всё сильнее, да и товарищи советуют. Только вот мать пока колеблется. То соглашается, то опять противится. Понять её состояние нетрудно. Будучи самым старшим из детей, Рами не мог не сознавать, как нелегко ей будет смириться с его отъездом. Разве мало досталось Гюльмарьям Хизбулловне в военные годы? А самое страшное из того, что пришлось ей пережить, – это чёрная весть о гибели двадцать третьего февраля 1943 года в сражении под Сталинградом любимого мужа, ушедшего на фронт вместе с первыми добровольцами-коммунистами их района.
После женитьбы Ягафар и Гюльмарьям прожили в родной деревне всего лишь год. В Аркауле родился их первенец Рамиль. Потом отца забрали на военную службу, и молодая семья провела какое-то время в Миассе. Ягафар был не против обосноваться в городе, но Гюльмарьям, стосковавшаяся по родным местам и сельскому труду, даже слышать об этом не хотела.
По возвращении в Аркаул Ягафар Мухаметрахимович Гарипов возглавил сельсовет, потом – колхоз. В качестве транспортного средства за правлением был закреплён игреневый жеребец. На этом аргамаке председатель поспевал повсюду: навещал комбайнёров и трактористов, наведывался туда, где шёл сев или кипела уборка урожая. При нём не оставалось ни клочка невспаханной и нескошенной земли. А как-то раз его стараниями колхоз приобрёл в Уфе великолепную новенькую машину.
В финскую Ягафар всё порывался уйти воевать, но его не отпускали. В 1939–1941 годах Гарипов руководил ОСОАВИАХИМ-ом Салаватского района. А в марте 1941 года односельчане вновь избрали его на должность председателя колхоза…
Солдатской жене Гюльмарьям не исполнилось ещё и тридцати, когда она овдовела, оставшись одна с четырьмя ребятишками. Рамилю было в то время одиннадцать, братишке Равилю – семь, Уралу – три. А сестрёнка делала ещё только первые шаги. Равиль и Рамиль вместе ходили в школу. Они занимались в одной комнате, поскольку учительнице Галиме-апай Абдуллиной приходилось объединять второй класс с четвёртым.
Учиться рядом с братом Равилю нравилось. Да вот только тот не давал ему спуску, постоянно контролируя и подгоняя, дескать: смотри у меня, не будешь стараться – пеняй на себя. Мать трудилась в колхозе с рассвета дотемна. Поэтому малыши – Урал с Муршидой – были фактически на попечении двух старших братьев. Основные же хлопоты по хозяйству доставались Рамилю. Мальчишка брался за дела, не дожидаясь напоминаний и просьб матери и, справляясь с основными своими обязанностями, попутно наставлял и воспитывал младших.
Своим трудолюбием Гюльмарьям Гарипова прославилась не только на весь Аркаул, но и далеко за его пределами. В годы войны её даже любовно называли «Комбайном Салаватского района». Во время жатвы 1942 года хлебороб Гюльмарьям одна собрала урожай с восемнадцати гектаров. И первой из женщин их района удостоилась государственной награды.
Стоит ли после этого удивляться тому, что воспитанные этой женщиной дети оказались столь упорными и работящими. А больше всех трудился, естественно, Рамиль. И не только по домашнему хозяйству. В военные и послевоенные годы ему приходилось пасти овец, коров, лошадей, косить наравне со взрослыми сено, проливать пот на уборке урожая, вкалывать на лесоповале, сплавлять по бурной Юрюзани плоты. Возился он также с жеребятами-стригунками и вместе с другом Альтафом приучал ходить в упряжке бычков и тёлок.
Свободные от домашних и колхозных работ часы Рамиль посвящал чтению. Он постоянно рылся в книгах, оставшихся от отца, который был в их деревне одним из самых передовых и образованных людей. Но при всей своей страсти мальчик не мог себе позволить подолгу засиживаться за любимым занятием, поскольку надо было экономить керосин. Поэтому на ночь он предпочитал уходить в правление колхоза, чтобы послушать баиты и сказки, которые рассказывала ему сторожиха Гиззиямал-апай. На его счастье, в подвале сохранилось много старых документов. Отобрав чистые листы, Рамиль и его братишка сшили себе тетради и блокноты.
За какое бы дело ни брался Рамиль, он выполнял его на совесть, старался всё доводить до конца. «В ауле брата называли муравьём», – вспоминал потом Равиль Гарипов.
В их деревне не осталось, наверное, ни одной книжки, которую бы не прочёл Рамиль. И чтобы запастись новым чтивом, во время каникул он отправлялся к Хусаин-бабаю, проживавшему в деревне Дуван-Мечетлы. Для пешего путь был совсем неблизкий, но любознательный мальчик готов был его преодолеть, лишь бы взять в руки новую книгу и получить от неё наслаждение.
Заслуженный учитель РСФСР, ставший кавалером ордена Ленина ещё до войны, Хусаин Фаткуллин, близкий родственник Ягафара Гарипова, всю свою жизнь учил детей. Для жадного до чтения Рамиля дом старого учителя стал настоящим кладом. Хозяин показывал ему книги, среди которых было немало толстых томов. Один из них, что в красном переплёте, показался мальчишке особенно тяжёлым, и он с удивлением спросил: «Бабай, а сколько эта книга весит?» Тот лукаво взглянул на пытливого юного родственника и, то ли в шутку, то ли всерьёз, ответил, важно оглаживая бородку: «Больше восьми килограммов».
Как оказалось, этот увесистый фолиант был выпущен к 60-летию Сталина. Там были фотографии, на внимательное изучение которых Рамиль потратил четыре дня. А однажды он принёс домой от учителя целую пачку книг, среди которых были напечатанные на латинице романы Даута Юлтыя и Афзала Тагирова.
После сдачи последнего экзамена прошло уже больше месяца. Но желание продолжить учёбу в Уфе не только не прошло – с каждым разом оно лишь всё больше крепло. «Если уж я поставил перед собой цель, разве я могу от неё отказаться?! Сказал – и всё. Чтобы я выбросил это из головы? Такому не бывать!» – Эти мысли постоянно будоражили Рамиля, и чем дальше, тем тревожнее становилось у него на душе. Он был не из тех, кто мог изменить поставленной цели, остановиться на полпути. Его давно уже одолевала дерзкая идея бежать из дома тайком. Но мысли о матери, о братишках и сестрёнке всякий раз удерживали его. Разве сможет он поступить так с самыми дорогими людьми? И ему не оставалось ничего другого, кроме как уповать на то, что мать всё-таки сдастся.
Вот уже минуло больше года, как кончилась война. Большинство оставшихся в живых фронтовиков успели вернуться домой. Родственники же пропавших без вести пока продолжали верить, что те вернутся, хотя и эта призрачная надежда постепенно таяла. А на что было рассчитывать получившим похоронку? Но и они надеялись втайне на чудо. Сколько раз перечитывала Гюльмарьям письма от Ягафара при свете луны или сидя подле растопленной печки. И потихоньку плакала, пока дети не видели.
Несмотря на мирную жизнь, легче не стало. И неоценимую помощь бедной женщине в эту трудную пору оказывал трудяга Рамиль, на которого можно было всерьёз положиться. Наблюдая за тем, как он хлопочет, оформляя в школе и в сельсовете нужные документы, она то радовалась, то печалилась.
Ребят его возраста нередко манит романтика приключений. В эти годы крылья мечты могут занести куда угодно. Вот и Рамиля подмывало иной раз сорваться куда-нибудь с места, вылететь из родного гнезда. Однако его стремление попасть в Уфу было продиктовано вовсе не прихотью беспечного подростка. Он прекрасно понимал, что, оставшись в деревне, мог бы быть для семьи надёжной опорой. Да и мама была бы рядом. А для матери и ребёнка очень важно быть вместе. Так уж повелось с незапамятных времён, что взрослые связывали со своими детьми надежды на будущее, когда они, состарившись, будут нуждаться в помощи молодых. Ну, а деревня с той же надеждой взирала на мальчишек, отцы которых полегли на фронтах войны.
Что касается Рамиля, то его помыслы были устремлены гораздо дальше. Ему хотелось стать человеком, нужным не только матери и родному аулу, но и всей стране. Испытывая тягу к знаниям, страстную, безудержную любовь к литературе, он ощущал в себе потребность в творчестве. Рамиль уже не мог жить, не сочиняя, и не сосчитать, сколько страниц исписал он за последние годы. Этот настырный мальчишка предъявлял к самому себе самые жёсткие требования: ни на шаг не отступать от заданного направления, не тратить впустую ни одного дня!
Мечта стать поэтом, увидеть свои стихи напечатанными пока ещё не столь явственна. А между тем этой весной он дал себе слово писать чаще и даже завёл дневник. Рамилю он был необходим, чтобы было где фиксировать мысли и увиденное, анализировать и оценивать свои поступки и дела, судить самого себя за совершённые ошибки и для того, чтобы более чётко определить цели на будущее.
Вот какой была первая запись Рами Гарипова: «1946 год. 5 апреля. Начиная с сегодняшнего дня, я буду вести дневник. Сейчас мне 14 лет, но будем считать, что 14 дней. Итак, мне всего 14 дней, и сегодня я получил имя. Какое прекрасное это имя! Я так рад… И с гордостью восклицаю:

«Я – КОМСОМОЛЕЦ! –
Вот моё главное имя!
Было собрание – меня приняли единогласно.
– Будьте знакомы с новым юным комсомольцем!»

Чувство ответственности, которое ощутил Рамиль, вступив в комсомол, возможно, покажется кому-то преувеличенным. Большинству из поколения теперешних читателей трудно понять, почему молодые люди придавали столь огромное значение такому событию, как приём в комсомол. Но в ту эпоху оно и в самом деле воспринималось как праздник, как своего рода экзамен. Особенно серьёзно отнёсся к нему Рамиль, судя по надписи, сделанной им на первой странице дневника: «Моё главное имя – комсомолец».
В середине августа он принимает окончательное решение. А чтобы заработать деньги на дорогу, мальчик перетаскал к дому Гайниямал-абей сено.
Четырнадцатого августа он записал в своём дневнике следующий диалог:
«Вернулся вечером домой и говорю:
– Делай, что хочешь, инэй, но я уеду!
– С кем поедешь-то? Попутчиков же нет.
– Поеду сам, а попутчики найдутся. Собери меня в дорогу, инэй.
Мать не ответила. Ей было тяжело. Я тоже больше не проронил ни слова. Отобрал нужные мне вещи и книги, остальное убрал обратно в сундук. И вот я уже на старте. Осталось лишь взлететь».
Этим всё сказано. Лучше и не передать душевное состояние подростка, собравшегося в дальний путь. Он готов к взлёту!
На следующее утро Гюльмарьям узнала, что их соседи надумали ехать в Уфу. Обстоятельства складывались в пользу Рамиля. Вот как он описывает, что произошло дальше.
«Я поеду с ними!» – заявил я. И тогда мать, немного смягчившись, сказала:
– Так ведь ничего ещё не готово!
После этого она принялась хлопотать. Наготовила еды. Затопила баню. Вечером я вышел на улицу. У околицы собрались парни и девушки. Поют. Смеются».
Накануне отъезда Рамиль обращает внимание на каждую деталь. Последняя ночь, которую он проводит в деревне, прохладна, но дивно прекрасна. При лунном свете хорошо видна Юрюзань. Ясное небо усыпано звёздами. Алеющая на западе кромка над горизонтом и на завтра обещает погожий день. С поля доносится стук молотилки. Где-то возле Габовки поёт под гармошку молодёжь. Вот и здесь собравшиеся за околицей сверстники уже разошлись, разыгрались не на шутку. Только Рамиля почему-то не тянет к ним. Ему не по себе.
Переговорив в сторонке с Альтафом, он подошёл к веселившимся ребятам и сказал: «Ну что, товарищи, будьте здоровы и, как говорится, не поминайте лихом… Мне пора». Те опешили было от неожиданности, потом опомнились и бросились к Рамилю с расспросами. Когда же парнишка сообщил, что уезжает в Уфу учиться, не поверили и принялись упрашивать: «Не уходи, поиграй с нами немного».
Рамиль на уговоры не поддался. Ему не до игр. Голова занята лишь мыслями о предстоящей дороге. И даже улёгшись спать, он не мог заснуть. Проворочавшись без толку, Рамиль снова решил выйти из дома, чтобы насладиться последней ночью в родной деревне. С уходом месяца ярче засверкали звёзды. А молодёжь возле околицы так и продолжала резвиться. К их шуму примешивались доносившиеся издалека голоса перепелов и коростелей.
Несмотря на то, что сон пришёл к Рамилю лишь перед самым рассветом, поднялся он раньше времени. «Слышно, как мать доит корову. По земле стелется туман», – записал он в дневнике.
Шестнадцатого августа его тетрадь пополнилась следующей записью: «Сбегал к Шарип-агаю. Надел лапти и закрепил их как следует. Перекусили. После того как туман рассеялся, начало припекать… Машину уже подогнали. Мы уселись.
– До свидания, инэй! Хуш!
– Ты уж старайся там, – сказала мне напоследок мать.
Как же ей было тяжко.
Машина помчалась вперёд. И вот уже позади знакомые места, заросли Сэйлетау и Баика. А у меня будто ком в горле застрял. Перед глазами стояла мать. Утирая слёзы кончиком платка, она помахала мне вслед рукой, когда я взмахнул фуражкой… Эх, инэй, инэй! Именно тогда я понял, что моя мама была для меня самым близким на свете человеком. И пусть она меня простит, если я причинял ей обиды (а без них при такой жизни никак не обходится). Мне было её жалко. Ещё бы, ведь я так наскоро собрался и уехал».
Сосед Гариповых, учитель Шарип Валиев, в своих воспоминаниях «Поездка на крыше вагона» пишет: «В послевоенном 1946 году мы с женой отвезли Рами в Уфу. В то время на весь колхоз была только одна машина».
Его супруга Галима Гатаулловна учила Рамиля в 3–4 классах. Так что мальчику повезло: его попутчиками оказались такие хорошие, надёжные люди.
Посматривая по сторонам, Рами мчится вместе с ними в машине, весь до краёв наполненный радужными надеждами и мечтаниями: «Кажется, что Уфа ждёт меня с нетерпением. И я чувствую, как близка она моему сердцу».
К сумеркам путники добираются до Сулеи. На станции скопилось много народу. Резкие гудки паровозов заставляют всех каждый раз вздрагивать. Люди ждут пассажирского поезда, а вместо него подходит и останавливается товарняк, гружённый металлоломом, углем и кирпичом. Решившись, будь что будет, двое учителей вместе с учеником забираются в грузовой состав. И вот они уже едут. Холодный ветер хлещет по лицам «пассажиров» чёрным дымом, выпускаемым паровозной трубой, осыпает их угольной пылью.
К рассвету поезд прибывает в Кропачёво. Путешественники спускаются с тамбура цистерны и крадучись, точно воры, влезают на крышу вагона дожидавшегося отправления пассажирского поезда. Вначале наверху было страшновато, но куда денешься. Приходилось соблюдать осторожность, иначе сдуло бы. Так путники доехали до станции Таутюмень. Там они пересели в так называемый «рабочий» поезд и припеваючи добрались до Уфы.
Вот так, преодолев с приключениями опасный и длинный путь, Рамиль Гарипов впервые в своей жизни ступил на каменную мостовую столицы. Поглядывая в записку, которую вручил ему Шарип-агай, он брёл, как зачарованный, по городской улице и тут нечаянно столкнулся с проходящей мимо женщиной. Мальчик был ошарашен, услышав, как та воскликнула: «Ой, простите!», и тут же отметил про себя: «Какие вежливые эти городские». А у самого не хватало духу взглянуть на кого-нибудь. Понятное дело! Попробуй-ка явиться в город в лаптях да в латаной рубахе… И представлявшаяся ему до этого такой родной и близкой Уфа показалась враждебной и чужой. Каково же было деревенскому подростку с вещмешком на спине и мелочью в кармане очутиться в незнакомом городе совершенно одному! Куда податься, кому довериться?
Впрочем, город – городом, а Рамиль Гарипов, родившийся и выросший в древнем башкирском селении Аркаул, был вовсе не из робкого десятка. Вечно при деле, будь то хлопоты по домашнему хозяйству или бесконечный колхозный труд, он получил отличную закалку, когда в трескучие морозы пробирался из леса сквозь высокие сугробы, когда с песнями волочил вместе с товарищами дрова на маленькой арбе, пас скотину, косил сено в июльский зной, сплавлял по реке плоты, переправлялся вплавь по Юрюзани с весны до осени, когда лакомился в родном лесу диким луком и балтырганом-борщевиком, мок под дождём, загорал дочерна под палящими лучами солнца. Прошедшему через такие испытания должно быть всё нипочём. Это был уже далеко не ребёнок. Детство его закончилось раньше времени. Да и как тут не повзрослеешь, если рядом с тобой почерневшая от горя мать с похоронкой в руке, и по всей округе – подобные ей горемычные вдовы, проплакавшие все глаза.
Всё это Рамиль пропустил сквозь собственное сердце. К тому же нельзя забывать, что он был земляком самого Салават-батыра. Одна только мысль об этом наполняла его гордостью, придавала уверенности в своих силах. Прежде чем его ступни коснулись уфимских мостовых, они впитали в себя энергию и тепло родной земли Салавата. Его ноги кровоточили от колючих стеблей на жнивье и на пастбищах, немели от холодной росы на осенних лугах и в то же самое время впитывали в себя её целебную силу, которая распространялась затем по всему телу, закаляя и укрепляя его. Отправляясь в дорогу, он получил добрые напутствия от любимой матери, от родного аула, от окрестных лесов, от задумчивой Юрюзани и от величественного Каратау. Благословляя Рамиля, все они возлагали на него большие надежды, которые он не вправе был обмануть.
Жизнь человека начинается с младенчества, с ласкового взгляда матери, склонившейся над колыбелью, с самых первых неуверенных шагов, с первого падения и подъёма, с первого школьного звонка и с первой дружбы. Именно в это время закладывается фундамент нашего бытия. И хотя детство Рамиля Гарипова пришлось на военное лихолетье, корни его были глубоки, а основа – прочной и надёжной, потому что таковой являлась его родная благословенная земля, обильно политая потом и кровью многих поколений батыров, дедов и отцов. Даже если человек редко вспоминает об этих ценностях, заложенные в нём лучшие качества, благословение и добрые пожелания от самых близких ему людей незаметно охраняют его в самых разных ситуациях и, когда требуется, защищают от всевозможных напастей. Эти силы будут оберегать Рамиля всегда и везде, благодаря им он сможет сопротивляться невзгодам и устоит перед превратностями судьбы.
Несмотря на невеликий рост, юноша имел крепкое, мускулистое, плотное телосложение и натруженные руки с налитыми мышцами. Взгляд у него был просветлённый, открытый и прямой. Приехав в Уфу, он, не отвлекаясь на мысли о покинутых им родных местах, сосредоточился на поисках улицы Зенцова, желая как можно скорее добраться до дома, где проживали его односельчане. Озираясь по сторонам и читая на калитках предупредительные таблички типа«Осторожно, злая собака!», мальчик не без опаски продвигался вперёд. Откуда было ему тогда знать, что остерегаться следовало не столько злых собак, сколько недобрых людей.
Рамиль явился в город не в поисках лёгкой и красивой жизни, не за тем, чтобы лакомиться белыми калачами, а за знаниями. Ради этого он даже рисковал жизнью, отважившись забраться на крышу вагона. Волю мальчика поддерживала уверенность, что для достижения цели ему хватит усердия, выдержки и умений.
Бережно неся одежду и запас продуктов, дорожа спрятанной в кармане более чем скромной суммой денег, он ещё не понимал, что самым ценным из его имущества были вызревающие в его душе стихи и дневники, лежащие на дне дорожного мешка.
Стихов у Рамиля пока немного. Да и качество оставляет желать лучшего: обилие лишних слов, хромающие рифмы, сбивающие ритм. А образности нет ещё и в помине. Однако пером паренёк владеет уже достаточно хорошо, что видно даже по первым страницам дневника, где он живописует свои ощущения, явления природы и происходящее с ним. При чтении этих записей перед глазами явственно возникают целые картины. Отмечая ровный стиль, правильное построение предложений и богатство лексики, просто диву даёшься, что их автор – четырнадцатилетний подросток. Главные же его достоинства: рассудительность, серьёзное отношение к себе и окружающим, попытка оценивать те или иные явления сквозь призму собственного жизненного опыта, умение трезво, по-взрослому мыслить и ясно излагать свои взгляды.
Сколько же таких мальчишек с котомками на плечах или с фанерными чемоданами в руках устремились тем послевоенным летом в Уфу учиться. Многие из них росли сиротами и уже хорошо знали, почём фунт лиха. Но далеко не все были философами и записывали свои мысли в дневники, как Рамиль Гарипов. А, может быть, больше таких, как он, и вовсе не было…

Самый близкий друг

В конце августа прошли экзамены по математике, по русскому и башкирскому языкам. Рамиль Гарипов успешно их выдержал и был принят в Башкирскую школу-интернат. Теперь он уже мог переехать от Мукмины-абей в общежитие.
Самое счастливое время, будто заново родился! Наконец-то настал тот день, когда сбылась давнишняя, взлелеянная Рамилем мечта, произошло событие, сулившее ему большие перемены в жизни. И отныне он жаждал лишь одного – прилежно учиться, чтобы стать полезным Родине человеком.
Чуть ли не каждый день дневник пополнялся новостями:
«30 августа. Выдали одежду: чёрную тужурку, защитного цвета брюки. На ногах – скрипучие ботинки. Только фуражка не подошла. Мы стали похожи на городских. А лапти я решил выбросить на помойку. Теперь осталось выучиться и стать настоящим человеком.
31 августа. Вот и всё, приступаем к учёбе. Сходил на базар, купил ручку, тетрадки и ещё всякую всячину. В обновке снялся на фото. Написал письмо, мол, «Вы меня теперь не узнаете», и отправил вместе с карточкой домой в деревню. Другое фото отослал Хусаин-бабаю».
«1 сентября. Новый учебный год начался весело и шумно. Меня прямо распирало от радости. В классах были проведены беседы. По каждому предмету здесь свой учитель. Преподаватели в этой школе совсем другие. Я слушаю их, открыв рот. И много чего узнаю».
Эти коротенькие сведения дают любопытную информацию о том, сколько нового приносил юноше каждый день, какие перемены с ним происходили. Емунравились одноклассники и даже математика с биологией, которые он прежде недолюбливал. Рамиль с упоением слушал учителей, отмечая про себя, с каким воодушевлением они объясняют материал, внимательно наблюдая за их мимикой и жестикуляцией.
Отправленная в родной аул ещё в самом начале учебы фотокарточка, на которую он снялся в выданной в школе новенькой одежде, сохранилась доныне. Образ его впечатляет: волевое лицо, сомкнутые губы, пронзительный взгляд, ладная фигура, гордая осанка. Левую руку он держит в кармане, из правой торчит свёрнутая в трубочку белая бумага, воспринимаемая как некий знак, как символ его судьбы. Изображённый на фотографии подросток предстаёт перед нами как воплощение целеустремлённости, силы, решительности и надёжности. Этот человек внушает уверенность, что он обязательно доведёт начатое до конца, что он не дрогнет ни перед какими трудностями, не свернёт с намеченного пути.
Уже на пятый день Рамиль, размышляя о том, сколько сил ему потребуется для преодоления предстоящих испытаний, а особенно для усвоения всегда так трудно дававшихся ему алгебры и тригонометрии, делает единственно правильный вывод и записывает в своём дневнике: «Надо бороться!».
Жизнь на новом месте, среди новых людей далеко не всегда протекает гладко. Бывает, что, испытывая человека на прочность, она даёт ему серьёзную встряску. Ещё до начала занятий Рамиль стал участником одного инцидента, после которого долго не мог прийти в себя. А дело было так.
В конце августа после приёма в школу его с товарищами отправили на несколько дней в колхоз на уборку помидоров. Деревенским такая работа не в тягость. Они только рады были случаю побывать на природе. Выйдя из поезда на станции Алкино, ребята, прежде чем добраться до хозяйства, которое шефствовало над их школой, восемь километров прошагали пешком по лесу. Многим казалось, будто они вернулись в родные места. Вместе с Рамилем шёл Равиль Гайнетдинов, приехавший из деревни Махмутово. Это здорово, когда рядом с тобой не только твой одноклассник, но и земляк.
После работы школьников повели к двухэтажному кирпичному зданию, где им выделили помещение на втором этаже. Для изнемогающего от усталости человека и камень – что мягкая подстилка. А тут на полу – и сено, и солома. Всё бы хорошо, да вот только не было среди ребят согласия. Мальчишки, учившиеся в этой школе не первый год, вели себя по-хозяйски заносчиво и нахально. Они и во время работы постоянно задирали новеньких, и вечером не давали им расслабиться, то и дело дразня и подталкивая. А уж к ночи и вовсе обнаглели: то одеяло стянут, то бросаются осколками кирпича. Новичкам приходилось молча сносить все эти издевательства. От страха Равиль продвинулся поближе к Рамилю. Тот, заприметив ещё раньше железную лопату, потихоньку достал её и положил на всякий случай под голову. Вооружившись, он обрёл уверенность, позволяя себе невозмутимо отвечать на колкости «старожилов» и даже отпускать шутки, чтобы рассмешить их. Но когда те перешли все рамки, не выдержал и, резко вскочив, крикнул:
– Эй вы, пацаны, хотите драться? Тогда вставайте, будем драться по-настоящему. Если кто захворал, могу полечить. А ну, выходи! Кто готов?
Раздался гогот, после чего послышался чей-то насмешливый голос:
– Кто это там пищит? Говори, чего надумал, заморыш!
После этих слов Рамиль совсем расхрабрился.
– Ну-ну, давайте, померимся силой. Хотите на кулаках, братки, найдутся и у нас кулаки! У кого из вас зубы покрепче, может, пересчитаем?
Задиры принялись уговаривать друг друга, но никто не решался принять вызов. И всё же желающий, в конце концов, нашёлся. Он встал и швырнул кирпич.
– Подойти поближе! – приказал Рамиль.
Тот послушался и приблизился. В темноте белела его светлая рубашка. Рамиль же оставался невидим. «Нa тебе, получай!» – заорал противник, замахиваясь палкой. Но Гарипов оказался проворнее, ударив его своим оружием по голове. Послышался рёв. А отважный новичок всё не унимался.
– Ну, чего притихли? Знаете, кто стоит перед вами с русской винтовкой в руках? Есть ещё среди вас батыр? Выходи! – подзадоривал он «старожилов». Но достойный его смельчак так и не сыскался.
«Вот это да!» – ликовали новички.
Благодаря Рамилю, нападки на них прекратились, и ночь прошла спокойно.
После такого случая другой на его месте, скорее всего, зазнался бы. Что там ни говори, а одержать столь сокрушительную победу удаётся далеко не каждому. Поэтому никто из мальчишек не удивился бы, если бы храбрец возгордился. Только вот иной раз бывает, что одержанная победа приносит победителю не только лавры, но и душевные муки.
В связи с этим обратимся в очередной раз к дневнику: «28 августа. Поднялся сегодня очень рано. Все ещё дрыхнут. На улице холодно. С востока дует осенний ветер. Внизу, неподалёку от дома, где нас устроили, есть большой пруд. Я решил сходить туда помыться. Вода тоже очень холодная. Уселся я на камень и застыл. Как-то тоскливо стало на душе, одиноко. Тут я вспомнил про то, что было ночью, и устыдился. Разве я приехал сюда за тем, чтобы кулаками махать?.. Ох, уж эти шайтановы руки!.. Хоть отрубай!
К горлу будто ком подкатил. И так захотелось плакать. Да кто ж тебя держит? Рядом никого нет. Поплачь, если охота. И я отвёл душу. Плакал, представляя себя одиноким парусником в огромном море. Потом умылся, посидел ещё какое-то время и вернулся назад. Мальчишки только начали просыпаться».
Авторитет Рамиля сразу же вырос. Ребятам захотелось познакомиться и сойтись с ним поближе. Начались расспросы. Только и было разговоров, что о вчерашней драке. Все в один голос славили победителя. Вспоминали об этом и по возвращении в Уфу. Именно с тех пор за Рамилем и закрепилась кличка «русская винтовка». Между тем никто не догадывался, какой неприятной осадок оставила та победа в его душе.
Очень часто в минуты душевных страданий Рамиль ощущал себя плывущим по морю одиноким парусником. Без влияния Лермонтова тут явно не обошлось. Что ж, нет ничего удивительного в том, что оторванный от отчего дома мальчик, плачущий на берегу пруда и видящий, как холодный восточный ветер теребит воду, поднимая волны, вспоминает его замечательное стихотворение «Белеет парус одинокий…». Почти та же ситуация: «играют волны, ветер свищет…». А уж эти строки и вовсе про него, про тогдашнего Рамиля: «Что ищет он в стpане далёкой? Что кинул он в кpаю pодном?..». Тонкое чутьё поэта подсказывает, что ему уготована нелёгкая судьба. Наступит время отчаянных схваток, когда его непокорный дух в одиночку будет противостоять беспощадной стихии. И это тоже про него: «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой…».
На этот раз Рамиль вышел победителем при помощи кулаков. Но сложные жизненные проблемы таким примитивным способом не решаются. Чтобы добиться чего-то в жизни, нужны ум и солидный багаж добротных знаний. Именно с этой целью он и стремился попасть в Уфу – чтобы выучиться, стать образованным человеком. С каждым уроком, изо дня в день эта мысль укреплялась в сознании Рамиля всё прочнее.
Несмотря на то, что приехавших из сельской местности ребятишек облачили в одинаковую форму, Рамиль с самого начала выделялся из общей массы. Его уважали за прямоту, отзывчивость, необыкновенное усердие и трудолюбие. Да и руки у него, как говорится, росли на том месте. Например, сразу же по приезде он соорудил себе прикроватную тумбочку, за которой в свободное время писал или читал.
За книги Рамиль хватался при каждом удобном случае. К урокам готовился добросовестно и систематически. Тетради у него были опрятными и в полном порядке, почерк – красивый и чёткий. Поэтому легко понять учителей аркаульской школы, которые в качестве эталона с гордостью и удовольствием демонстрировали перед новыми поколениями учеников тетрадки своего выпускника Рамиля Гарипова, приговаривая при этом: «Вот какой должна быть тетрадь!».
На новом месте он тоже мог служить для многих примером, будучи прилежным и аккуратным, собранным и внимательным. Ложился Рамиль позже других и вставал раньше всех. Он отлично понимал: если не дорожить каждой минутой, успевать будет трудно. А режим в интернате был очень строгим. Распорядок дня Рамиль даже зафиксировал в своём дневнике: «15 сентября. Военная дисциплина. В 7 часов утра раздаётся крик: «Подъём!». Мы встаём. Умываемся. Пьём чай с 200 гр. хлеба и в 8 часов отправляемся в школу. Занятия начинаются в 9. Обед – в 2. После обеда до 6 часов готовим уроки или ходим в школу на консультации. Ужин – в 7. С 8 до 11 снова учим уроки. Потом – «отбой». Всё остальное после отбоя время – моё. Можно сидеть хоть до утра!».
Как видим, всё было расписано по часам. Такой режим был необходим. Он дисциплинировал школьников, не позволял разбрасываться временем. Однако следует обратить внимание на два последних предложения. Дело в том, что привычку работать ночи напролёт, не поднимая головы, Рами Гарипов сохранит на всю жизнь.
Только вот понимал ли он тогда, какое счастье ему подарила судьба, дав возможность учиться в этой замечательной школе, мог ли догадываться, какую рольпредстоит ей сыграть в духовном развитии Башкортостана? Об этом не ведали не только учащиеся, но даже учителя и воспитатели. А чтобы оценить по достоинству значение этого учебного заведения, совершим небольшой экскурс в историю.
После того как в 1922 году столицей Башкирской Автономной Советской Социалистической Республики стала Уфа, в городе открыли первую областную среднюю башкирскую школу, которой было присвоено имя Ленина. В этом учебном заведении с хорошо оборудованными классами, кабинетами и богатой библиотекой работали опытные педагоги и проходили апробацию первые учебники, разработанные специально для башкирских школ. Учеников, приезжавших сюда из разных районов республики и из соседних областей, размещали в интернате, рассчитанном на двести пятьдесят мест.
С этой школой, ставшей настоящей кузницей национальных кадров, была связана деятельность языковеда Габбаса Давлетшина, драматурга Сагита Мифтахова, художника Александра Тюлькина, известного государственного деятеля Фатимы Мустафиной и других выдающихся личностей. Здесь пестовали таланты поэтов Рашита Нигмати, Батыра Валида, Мухамедьярова Хая, прозаика Амира Чаныша.
Однако просуществовало учебное заведение совсем недолго – всего лишь десять лет. В 1933 году принадлежавшее ему здание, находившееся в самом центре города, было передано в распоряжение только что открывшегося сельскохозяйственного института. А саму школу, которая к тому времени многого достигла, успев внести ощутимый вклад в процесс формирования национальной интеллигенции молодой республики, и переживала свой расцвет, перевели в Стерлитамак. После её закрытия для обучения детей на родном башкирском языке был предоставлен всего лишь один из начальных классов школы № 17. С переходом же в четвёртый класс ребятишки вынуждены были учиться на татарском.
Задумываясь над причинами столь опрометчивого решения, из-за которого на фоне происходившей в СССР культурной революции столица Башкортостана, первым в России завоевавшего автономию, лишилась единственной национальной школы, готовившей к поступлению в вузы представителей коренной национальности, невольно приходишь к выводу, что его принятие было следствием либо политической недальновидности, либо произвола неких сил, стремившихся во что бы то ни стало воспрепятствовать развитию и процветанию башкирского народа. Так или иначе, но в результате такого вмешательства наладившийся было процесс подготовки национальных кадров оказался под угрозой срыва. И чтобы исправить создавшееся положение, пришлось принимать срочные меры.
Первой из них стало ходатайство комиссара народного образования республики Г.А. Давлетшина об открытии в Уфе новой башкирской школы. Далее встал вопрос о комплектовании классов, в связи с чем руководителей городских школ обязали подготовить списки детей из башкирских семей. Как выяснилось впоследствии, некоторые из них, решив воспользоваться ситуацией, дабы избавиться от неугодных им учеников, поспешили включить в списки отстающих и переростков.
Как бы то ни было, башкирская школа была открыта, и первого сентября 1937 года к учёбе смогли приступить сто пятьдесят пять её учеников. Этому событию предшествовала огромная работа, потребовавшая усилий очень многих людей, которым приходилось решать разного рода проблемы, в том числе и с помещением. А о том, как непросто было уладить последний вопрос, можно судить по следующему документу:

«10. Бывшее школьное здание, где размещались начальные классы школы № 9 (по улице Зенцова, 49), в данное время занятое под квартиры, предложить Ленинскому райсовету освободить и передать это здание под классы башкирской школе № 9 не позднее 15 июля с/г.
Председатель
СНК БАССР Шагимарданов
Управделами
СНИК БАССР Султанов»

Итак, новая школа расположилась в двухэтажном доме по адресу Зенцова, 49. Вначале ей была предоставлена лишь часть здания, а в 1939 году она заняла его уже полностью. Будучи по статусу городской, эта школа во многом уступала прежней, областной, где условия были намного лучше. Занятия здесь проходили в тесных классах, учебников, ввиду отсутствия собственной библиотеки, на всех не хватало. Интерната, естественно, не было.
Но настоящий кризис пришлось пережить учебному заведению в военные годы, когда количество учеников по ряду объективных причин стало сокращаться. Складывалась тревожная ситуация, единственно правильным выходом из которой могло бы стать преобразование школы в областную, при которой был бы интернат. Именно с таким предложением обратился к секретарю Башкирского обкома ВКП(б) С.Д.Игнатьеву и председателю Совнаркома БАССР С.А.Вагапову народный комиссар образования Зайнашев. Руководство республики отнеслось к инициативе с пониманием. В результате на государственном уровне было принято чрезвычайно важное для башкирского народа, судьбоносное решение:

СОВЕТ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ РСФСР
ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 291

от 25 марта 1944 года, г. Москва

Об организации при средней школе № 9 г. Уфы интерната для детей коренной национальности.
Совет Народных Комиссаров РСФСР постановляет:
Разрешить Совнаркому Башкирской АССР организовать с 1 сентября 1944 года при средней школе № 9 г. Уфы интернат с полным пансионом на 200 детей коренной национальности.

Председатель
Совета Народных Комиссаров РСФСР А. Косыгин
Управляющий делами
Совета Народных Комиссаров РСФСР А. Болдырев.

Благодаря этому к сентябрю того же 1944 года школа-интернат приняла около полусотни учеников, среди которых были будущий академик Гайса Хусаинов и нефтяник Акрам Закиров. С каждым годом количество детей, приезжавших сюда из районов, неуклонно росло. Менялись к лучшему условия быта и учёбы. Почти все эти добрые перемены происходили на глазах Рамиля, успевшего застать трудности нелёгкого послевоенного времени. Вот что он пишет в своём дневнике: «Приходится всё туже затягивать пояс. Интернат ещё очень беден. Хозяйственная база слаба. И всё равно здесь весело! Шум-гам. Жизнь в общежитии бьёт ключом».
Детям войны, изведавшим лишения, голод и нужду, которые в зимнюю стужу бегали в школу полураздетыми и тряслись от холода в нетопленных классах, к трудностям не привыкать. Самое главное – здесь было достаточно учебников, тетрадок, карандашей и ручек, чего в деревне им так не хватало. И ребята умели это ценить, особенно Рамиль. Он не только усердно занимался, успешно справляясь с заданиями, но и много читал помимо школьной программы.
Знакомясь с записями, сделанными Рамилем в первые дни пребывания в школе, поражаешься его ненасытности: «Как бы записаться в какую-нибудь библиотеку? Ох, и начитался бы я тогда досыта! А ещё лучше было бы иметь собственную большущую библиотеку и выбирать всё, что душе угодно!» (13.09.1946).
На следующий же день он отправился в Республиканскую библиотеку. Первая книга, которую Рамиль там взял, называлась «Приключения барона Мюнхгаузена». Читая её, он то и дело прыскал со смеху, пока сидевший рядом товарищ не ткнул его в бок, мол, здесь нельзя себя так вести.
К правилам поведения в библиотеке мальчик быстро привык. Этот очаг культуры и знаний с огромным количеством книг и журналов в первый же месяц стал для него самым любимым после школы местом в Уфе. Он называл его своей второй школой, дорогу к которой никогда не забывал.
Со школьных лет книги были постоянными спутниками Рамиля. За короткий срок он столько всего перечитал: стихи Мажита Гафури, повесть Сагита Агиша «Махмутов», «Приключения Рустама» Гаделя Кутуя, роман Николая Островского «Как закалялась сталь», «Торопыгу» Ахнафа Кирея, «Инженера Никольского» Али Карная, произведения Пушкина, Горького, Маяковского, Жюля Верна, Камала, Кудаша, Полевого, Горбатова. Кроме того, Рамиль регулярно просматривал журналы «Октябрь» и «Советская литература».
Бесконечная вереница книг, беспрестанная работа ума. И ради этого любимейшего занятия парнишка готов был жертвовать часами отдыха и сном.
Из дневника: «29 октября, 1946 год. Мальчишки, сделав домашнее задание, улеглись спать. А мне спать не хочется. Читаю роман Пушкина «Евгений Онегин». Дошёл до IV главы. Глаза болят, пора ложиться».
«30 октября… До театра успел прочитать V главу «Евгения Онегина». Книжки, которые поменьше, ношу в кармане».
С книгами Рамиль не расставался и в деревне, куда приезжал на каникулы. Вот что он пишет во время зимних каникул 1947 года: «Был в гостях. Нашёл себе там товарища – книгу М. Горького «О литературе»… Вот теперь мне по-настоящему хорошо! Рядом со мной друг, самый близкий мой друг. Кто он? Это – книга, без которой мне уже не жить. За чтением сегодня просидел полночи».
Тому, что Рамиль самым близким своим другом считает книгу, удивляться не приходится. А вот сам факт, что при этом он имеет в виду сборник Максима Горького «О литературе», действительно впечатляет. Ибо, будучи всего лишь школьником, он, даже при всём желании, не мог постичь всей глубины некоторых суждений великого писателя.
В летние каникулы Рамиль решил присоединиться к братьям, которым было доверено пасти колхозное стадо. Здесь он тоже не теряет времени даром: «18 июля. Согнал коров к реке, а сам, устроившись на зелёной травке, принялся за «Рассказы» (Афзала Шамова. – Р.Б.)».
Подростковая пора, когда происходит «ломка», процесс взросления, когда закладывается основа для формирования будущей личности, пришлась у Рамиля на уфимский период. Несмотря на происходящие с человеком перемены, его характер, физическое и духовное начало радикальных изменений не претерпевают. Свою изначальную суть он сохраняет на протяжении всей жизни, оставаясь самим собой. Как говорят, куда бы ты ни пошёл, твоя чёрная борода всегда при тебе. Но вместе с тем очень многое зависит и от обстоятельств. Если молодой человек будет окружён вниманием, заботой и теплом, заложенные в нём положительные качества расцветут пышным цветом, а в атмосфере ненависти, зла, жестокости и насилия он может сломаться.
На долю тех, кто вступал на большую дорогу жизни в послевоенные годы, испытаний выпало немало. И не каждому было суждено устоять перед ними. Сколько же многообещающих, способных ребят было втянуто в трясину преступного мира, сколько судеб загублено. Рамиль этой участи избежал. А ведь и его не раз подстерегала беда. Чтобы попасть домой или обратно в Уфу, ему неоднократно приходилось ездить с товарищами на крыше вагона или в товарняке, откуда они вылезали перемазанными углем и сажей. В морозы же, бывало, ноги у Рамиля промерзали до такой степени, что чуть сердце не останавливалось. И это далеко не всё, что пришлось ему изведать в тот период. В январе 1948 года, когда мальчик возвращался в Уфу, в Таутюмене у него вспороли мешок и вытащили из него всё, что там было, в том числе и масло. А ведь могло быть и хуже, попадись он в руки бандитов сам. К счастью, этого не произошло. С помощью Всевышнего Рамилю удалось преодолеть все трудности и окончить школу живым и невредимым. Ему крупно повезло, ибо, кроме образования, он получил ещё и хорошее воспитание, которое дали ему замечательные педагоги.
Отслеживая этапы становления Уфимской средней школы-интерната № 9, попутно получаешь представление о том, как развивалась система просвещения Башкирской республики, какие успехи были достигнуты в этой сфере в описываемый период. С высоты сегодняшнего дня происходившие тогда события воспринимаются уже как история, как седая старина.
Многих из тех ребят, что приехали в столицу учиться, война лишила отцов. И поскольку им не на кого было рассчитывать, все свои надежды и помыслы они связывали именно с этим учебным заведением. В принятом Уфимским горсоветом пятого марта 1948 года решении об открытии при школе № 9 интерната с штатом сотрудников в тридцать три единицы делался упор на то, что эта школа предназначена «для воспитания двухсот детей, чьи отцы погибли во время Великой Отечественной, и круглых сирот, а также для подготовки кадров из числа детей коренной национальности». Так что работавшие там педагоги были для школьников не только учителями, но и старшими товарищами, к которым те обращались в трудные моменты за советом, поддержкой и помощью, доверяя им, как собственным родителям.
Иногда это учебное заведение, воспитавшее для нашей республики тысячи национальных кадров и немалое число выдающихся личностей, приумноживших цвет башкирской нации, сравнивают со знаменитым Царскосельским лицеем, в котором учился Пушкин. Что ж, подобное сравнение вполне допустимо, если не выходить за рамки рассуждений о благородной миссии, которая каждому из них выпала. По большому же счёту, общего между ними гораздо меньше, чем различий: разные, далёкие друг от друга эпохи, несовместимые социальные слои, иные права и непохожие судьбы. Как известно, Царскосельский лицей был доступен лишь избранным – отпрыскам самых родовитых дворянских семейств России, детям графов и князей. Туда поступали благовоспитанные и благополучные, не ведавшие ни в чём нужды мальчики с разносторонним домашним образованием и знанием нескольких языков. Списки принимаемых в лицей утверждались в императорском дворце. Лицеистов опекали со всех сторон и холили. А в уфимской школе № 9 учились в большинстве своём дети из неполных семей и круглые сироты, которыени разу не ели досыта даже хлеба. И при поступлении почти все выглядели как на подбор: на ногах – лапти, одежда – в заплатках. Принесённые жестокой войной беды и лишения не обошли ни одну советскую семью. Бедные ребятишки привыкли к суровым условиям и иной жизни себе просто не представляли. Ну а то, что было до этого, давно забылось и вспоминалось лишь как смутный сон.
Исходный уровень знаний у поступавших в школу был разным. И зависел он не столько от способностей, сколько от разного рода обстоятельств. Из-за материальных трудностей некоторые были вынуждены пропускать занятия, а то и вовсе переставали посещать школу. Такие ребята имели существенные пробелы в знаниях. К тому же очень многие испытывали серьёзные проблемы с русским языком. О том, сколько сил было затрачено, чтобы сельские дети им овладели, знали только сами учителя. Одно было отрадно: в этой школе собрались в большинстве своём башковитые, способные ребята, приехавшие в город с твёрдым намерением учиться и достичь многого. В первое время новички чувствовали себя, как правило, потерянными, всякий раз робели и часто грустили, но, пройдя неизбежный период адаптации, рано или поздно осваивались, становились бойчее и решительнее, в глазах появлялся огонёк.
За десятки лет своего существования учебное заведение превратится в уникальное явление системы образования Башкортостана. Тысячи его выпускников по окончании самых разных вузов страны будут регулярно пополнять банк нацио¬нальных кадров, способствуя не только росту их количества, но и качества. Они поднимут уровень башкирской интеллигенции на новую ступень. В этом отношении школа-интернат напоминает существовавший в оренбургском Караван-сарае в двадцатые-тридцатые годы прошлого столетия педагогический техникум, который, предоставляя приют несчастным башкирским детям, доведённым до крайности ужасающими последствиями гражданской войны, воспитал будущих видных деятелей и тем самым внёс заметный вклад в дело подготовки нового поколения национальной интеллигенции. Только судьба у Уфимской школы оказалась более счастливой, масштабы её деятельности – значительно шире, а результаты – намного весомее и прочнее. Впереди её ожидают громкие успехи, достойные гордости и всеобщего восхищения. А пока она лишь приступает к работе, собирая под своей крышей первых учеников.
В то время занятия проходили в здании на улице Зенцова, постоянного общежития школа не имела. Сначала учеников разместили в детском доме, потом перевели на улицу Социалистическую. И вместе с Рамилем кочевала его напичканная тетрадками и книжками самодельная тумбочка. При очередном переезде из-за этой тумбочки возник конфликт. Когда мальчика попытались остановить, мол: «Куда ты её тащишь?», он не подчинился и забрал с собой дорогую ему вещь. «Даже если меня убьют, всё равно я ни за что не откажусь от своего слова. Сказал – и всё!» – прокомментировал тот инцидент Рамиль. Такую же фразу он произнёс, собираясь ради учёбы в Уфе покинуть родной аул. Уж этот точно никогда не отступится от своего слова.

Внутренние часы

Самое ценное в жизни человека – Время. Потерянную вещь можно найти. Можно также исправить ошибку и даже собрать воедино и склеить то, что разбилось, казалось бы, вдребезги. А сколько раз за свою жизнь мы приходим в себя, выздоравливаем после тяжёлой болезни, встаём на ноги. И только потерянные мгновенья никогда не возвращаются назад. С малых лет человек слышит песни, в которых поётся про время, которое невозможно повернуть вспять, сколько мудрых пословиц и поговорок на эту тему хранит его память. Умом-то он всё это понимает, но, тем не менее, живёт так, как будто пришёл в этот мир навечно. Если бы мы ежечасно и ежеминутно думали о безвозвратности уходящего Времени, наша жизнь превратилась бы в сущий кошмар. И хорошо, что наши будни проходят в текущих хлопотах, которые отвлекают нас от грустных мыслей, не оставляют возможности горевать о том, как стремительно мелькают дни. Многие из нас так и плывут смиренно и безоглядно по течению Времени.
А между тем Великая природа наделила человека внутренними часами. Когда младенец появляется на свет в оболочке, говорят, что он «родился в рубашке», и это расценивается как признак исключительности, как залог его будущего везения и счастья. Та «рубашка» видна, зато биологические часы недоступны взору, хотя заводятся они с самого первого вдоха и с того самого момента непрерывно отстукивают ускользающие секунды, минуты, часы... Некоторые из нас ощущают в себе эти часы, постоянно чувствуют, как они работают, другие же предпочитают не обращать на них внимание.
Часы Рамиля уже с ранних лет напоминали ему о бренности бытия, как и о том, что каждый день предъявляет новые требования, накладывает на него всё бoльшую ответственность. Как и всякий ребёнок, в детстве он, должно быть, тоже любил играть, резвиться. Так, по словам Равиля Гарипова, его старший брат сам мастерил игрушки. Ну а сверстники запомнили Рамиля постоянно чем-то занятым – чтением, либо каким-нибудь другим делом. Война преждевременно оборвала детство его поколения. Рамиль и без того выглядел старше своих лет, а уж своим поведением и привычками, необычайной рассудительностью, степенностью и вовсе походил на взрослого. В Уфе эти качества проявились ещё ярче, а внутренние часы беспрестанно торопили, заставляя его успевать везде. И если в Аркауле за трудолюбие и добросовестное отношение к работе мальчика прозвали муравьём, то в Уфе, благодаря своей серьёзности и солидности, он удостоился прозвища Бабай. Наречённый родителями Рамилем, во время учёбы в Уфе он превратился в Рами. И с каждым годом Рами Гарипов завоёвывал всё больший авторитет, прослыв одним из лучших учеников школы.
Из воспоминаний его одноклассника Ирека Рахимгулова: «Не помню, чтобы Рами с кем-то ругался. Хотя он всегда был готов постоять за правду. По характеру был уравновешенным, спокойным, говорил медленно, с расстановкой, глядя тебе прямо в глаза, и при этом улыбался. Держался с достоинством, не суетился, ходил неторопливо. Поэтому очень скоро за ним закрепилась кличка «Бабай», на которую он не обижался».
О том памятном эпизоде, когда Гарипов дал отпор измывавшимся над новичками «дедам», Рахимгулов тоже упоминает: «… от страха мы лежали тихо, но Рами оказался самым смелым среди нас».
В дальнейшем такое больше не повторялось, ибо тот обладал достаточной силой воли, чтобы не допускать подобных стычек. Иначе его одноклассник не стал бы писать, что он ни с кем не ругался.
Внутренние часы Рами, как и установленные в интернате порядки, не позволяли ему расслабляться и работать спустя рукава. Они учили его ценить время, то и дело подстёгивали и подтягивали. Каждый день, проведённый в Уфе, приносил Рами что-то новое, открывал перед ним невидимые доселе стороны жизни. И больше всего его притягивала к себе Республиканская библиотека, куда он постоянно рвался, даже когда времени было в обрез. Находилась она почти рядом, и добежать до неё можно было за считанные минуты. Как же повезло Рами в том, что здание школы, интернат и эта чудесная, так любимая им «китапхана» располагались в центре города недалеко друг от друга.
Однажды в руки мальчику попала книга об Абугалисине. В ней рассказывалось, что в древности в одной из горных пещер где-то на Востоке была невиданная по своему богатству библиотека, молва о которой распространилась по всему свету. Хранившимся в ней манускриптам не было числа. Но библиотека была доступна людям только раз в год да и то – всего лишь на один день. Сколько успеешь, столько и прочтёшь. Потом библиотека снова запиралась на один год.
Абугалисина и его товарищ, такой же любознательный, как и он сам, запаслись пищей впрок на целый год, отварив её в оливковом масле, и вошли в один из таких дней в знаменитую сокровищницу. По истечении дня двери библиотеки замкнулись, а друзья остались, успев укрыться, и на протяжении двенадцати месяцев читали книги, одну мудрее другой. Почерпнув из многочисленных трудов драгоценные сведения и знания, Абугалисина-Авиценна стал великим учёным и врачом.
Рами Гарипову и его товарищам не было нужды прятаться в горной пещере, чтобы набраться знаний. Двери прекрасного двухэтажного здания Республиканской библиотеки, находившегося на улице Ленина, были распахнуты для посетителей с утра до вечера. Рами нередко выходил оттуда одним из последних перед самым закрытием, незадолго до двадцати двух часов, и потом шагал по улице, как одержимый, всё ещё пребывая под впечатлением от прочитанного. А вернувшись в интернат, ещё не успев как следует прийти в себя, снова погружался в этот удивительный мир и порою зачитывался до такой степени, что не замечал, как наступало утро.
В его дневнике есть такая запись: «После обеда пошёл в библиотеку. Пришлось там надолго задержаться. Пропустив ужин, решил перейти на уразу». Ради самого близкого друга, каковым была для него книга, Рами готов был голодать, лишь бы не лишиться возможности читать.
А ведь это были послевоенные годы, когда изголодавшаяся страна ещё не успела насытиться хлебом и школьникам приходилось иной раз потуже затягивать пояса. Однако Рами, мечтавший, не менее, чем другие, досыта наесться, заботился в первую очередь о пище духовной. В его жизни будут моменты, когда не надо будет думать о еде, но потребность читать, жажду познания ему не удастся утолить до конца.
В библиотеку Рами ходил, как правило, не один, а с приятелями, которых старался увлечь своей страстью. В тот период, когда интернатовцы проживали в детдоме, он много общался с местными воспитанниками и сумел на них повлиять. А когда некоторые из ребят, приходя в библиотеку, сидели в читальном зале в головных уборах, либо лузгали семечки и грызли морковку, Рами сердился и одёргивал их: «Вы, что, скоты? Не знаете, где находитесь? Так знайте же – это Башкирская Республиканская библиотека!». И вот так постепенно запущенные деревенские ребятишки приобщались не только к литературе, но и к культуре.
Проводя почти все вечера в библиотеке, Рами время от времени ходил и в кино, посещал театры и музеи. И таким образом развивался всесторонне.
Посмотрим, чем был примечателен январь 1947 года:
«13 января. С новыми силами и вдохновением приступили к занятиям. Хорошо устроились. / 14 января. Ходили всем интернатом в театр, смотрели пьесу «Тансулпан». / 19 января. В кинотеатре «Салават» посмотрел кинофильм «Свинарка и пастух». / 21 января. Особенно интересуют меня сейчас журналы. Чего только в них нет! Всё, что душе угодно… А книги можно найти в любом месте. Сегодня читал татарский журнал «Совет эдэбияты»* … / 22 января. Сказали, что сегодня будем смотреть «Тукая». Ходили в театр всем интернатом… / 25января. После уроков пошёл в библиотеку. Начал читать «Салавата Юлаева» Степана Злобина…»
По этим двум насыщенным событиями январским неделям можно судить, в каком ритме жил Рами. Не успели ещё толком после зимних каникул начаться занятия, как он тут же по возвращении в Уфу помчался в библиотеку. За полмесяца трижды побывать в театре – такого себе, наверное, не позволяли даже коренные уфимцы. И при большой занятости мальчик успевал вести дневник, регулярно записывая туда всё, что с ним происходило, включая встречи с разными людьми, и анализируя прочитанные книги, – иногда во всех подробностях, а бывало, обходясь лишь парой строчек.
Выше были приведены фрагменты январских записей Рами 1947 года. Проучился же он в Уфе до июля пятидесятого. И если уж мальчик с самого начала сумел впрячься в работу, что называется, на полную катушку, то можно себе представить, насколько преуспел он за четыре долгих года беспрестанного интеллектуального труда! Внутренние часы Рами не давали ему расслабиться ни на один день. И эти напряжённые дни складывались в недели, месяцы и годы… Где бы он ни был – дома ли на каникулах, в школе, на природе, в гостях и даже в театре – он брал с собой книги и ручку с бумагой.
На своём жизненном пути Рами Гарипов неоднократно сталкивался с несправедливостью и изменой, сколько ран нанесли его сердцу одиночество и коварство окружающих. Были в Уфе учреждения и здания, где его унижали, пытались затоптать. И только библиотеки и книги ни при каких обстоятельствах не предавали его. В течение четырёх очень нелёгких послевоенных лет, проведённых в Уфе, его вдохновителями и опорой были Республиканская школа-интернат и главная библиотека республики.

Откроются ли секреты творчества?

Первый сентябрь и первый учебный год в Уфе. Поначалу у приехавших из сельской местности ребятишек просто голова шла кругом: незнакомая среда, чужие люди, устройство на новом месте и прочие хлопоты, непривычная городская суматоха, шум, а кроме этого – тоска по дому. Естественно, не обходилось и без слёз… Но вот начались занятия, и по прошествии семи – десяти дней многие успели освоиться, в том числе и Рамиль. Его снова потянуло на стихи. Мальчик с удовольствием наблюдал, как вечерами в окнах жилых домов зажигались многочисленные огни, а по улицам проезжали, светя фарами, автомобили. А тем временем на ясном синем небе красиво поблескивали звёзды.
Всё это располагало к творчеству, и в такие минуты Рамилю казалось, что ему по плечу не только стихи, но и более серьёзные вещи: «Вот рука твоя тянется к карандашу, и будто сама собой на шуршащей бумаге вдруг появляется строка «Шумный день после тревожной ночи»… – Разве плохо звучит? Так можно было бы назвать поэму. Только получится ли… Я ведь впервые берусь за такое большое дело. Прямо дух захватывает. В голове кишмя кишат какие-то события, то, что когда-то видел, слышал или читал, вперемешку с моими собственными мыслями. Карандаш то строчит, еле поспевая за ними, то замирает… И так незаметно проходит полночи».
Трудно сказать наверняка, как сложилась бы судьба Рами, если бы он не попал в эту замечательную среду. Что толку гадать. Но в одном можно быть совершенно уверенным – безудержная страсть к книгам, потребность писать стихи, обострённое, эмоциональное восприятие действительности, желание фиксировать наблюдения в дневнике, умение осмысливать увиденное и услышанное, а также упорство и целеустремлённость рано или поздно привели бы его в литературу. Только не будь той благоприятной обстановки, в которую ему посчастливилось попасть, путь в этот мир был бы более долгим, извилистым и сложным. И это вовсе не умозрительное, а основанное на реальных фактах заключение. Ибо данное учебное заведение сыграло свою огромную роль не только в судьбе одного Рами Гарипова, но и помогло тысячам других своих питомцев определиться, найти свою дорогу в жизни, стать настоящими людьми и выдающимися деятелями, заслугами своими принёсшими неоценимую пользу не только народу Башкортостана, но и всей стране.
Довольно рано, ещё мальчиком, Рами познал трепетное состояние высокого вдохновения, выраженное Пушкиным словами «И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, минута – и стихи свободно потекут». Однако своим новым товарищам по уфимской школе открылся он далеко не сразу. Поэтому вначале вряд ли кто догадывался, что ученик Гарипов занимается сочинительством. Об этом узнали лишь на второй год, когда в стенгазетах стали появляться написанные им заметки и стихи.
Он постоянно пишет, втайне уже мечтая о создании поэм и романов, но говорить об успехах пока рановато. Его стихи, ещё очень далекие от совершенства, пестрят общими фразами и типичными для послевоенного времени громкими лозунгами...
В день своего рождения, двенадцатого февраля 1948 года, Рами написал стихотворение, которое начинается так:

День рожденья!
Лучший праздник!
Сердце радости полно.
Мне исполнилось шестнадцать,
А в семнадцать суждено
Юность увенчать поэмой.
Я великую поэму –
слово дам –
В скором времени создам.

Вот так, ни много и ни мало, – джигит, которому пошёл всего лишь семнадцатый год, замахнулся на «великую поэму»! А зачем ему, собственно, мелочиться?
Школьные товарищи и учителя помнят Рами скромным, трудолюбивым, старательным и не очень многословным. Таким он был и оставался до конца. Только эта характеристика никак не вяжется со столь самоуверенным заявлением. Что ж, было бы даже странно, если бы увлечённый поэзией парнишка не грезил, не жил столь высокими мечтами и дерзновенными порывами. Юности это свойственно. Именно в этом возрасте человек может так легко и свободно парить между небом и землёй.
Свои грандиозные планы Рами поверяет лишь дневнику, а всё личное время, выкраиваемое из ночных часов, предназначенных для сна, посвящает стихам и книгам. При этом он активно занимается общественной работой, являясь генератором всевозможных новых идей. Как признаётся один из воспитанников школы, горный инженер Сафуан Фахретдинов: «Мы любили ребячиться, играть. Но я ни разу не видел, чтобы в этих мальчишеских забавах участвовал Рами».
«В 1945–1950 годы я преподавала русский язык и литературу в 8–10 классах Уфимской башкирской школы, – делится своими воспоминаниями профессор Мусалия Хайруллина. – И хорошо помню, как мои ребята писали сочинения об образах Екатерины из «Грозы» Александра Островского, Рахметова из романа Чернышевского «Что делать?» и Павки Корчагина из произведения Николая Островского «Как закалялась сталь». Так вот Рами старался потом подражать Рахметову. И как раз за это его Рахметовым и прозвали».
Литературный герой действительно оказал на Гарипова столь мощное влияние, что тот решил в подражание ему закаляться. Рами, которому с детства приходилось трудиться наравне со взрослыми, и без того отличался крепким здоровьем и выносливостью. Но тем не менее, приехав в Уфу, он поставил перед собой цель стать не только образованным, но и сильным, волевым человеком. По утрам мальчик делал зарядку и призывал к этому своих товарищей.
Из воспоминаний Ирека Рахимгулова мы узнаём, что он организовал «Отряд закаливания», состоявший из двадцати-двадцати пяти учеников. «В то время ни¬кто ещё и знать-то не знал, что такое «бег трусцой». А Рами будил нас спозаранок, и мы бегали по Социалистической и Чернышевского, удивляя прохожих. Вернувшись, переходили к силовой гимнастике. Таких вещей, как гири, гантели или эспандер, у нас не было. И для наращивания мышц мы подтягивались, держась за спинки стоявших рядом кроватей. После этого умывались на улице.
Зимой мы с Рами стали настоящими «экстремалами»: я до пояса обтирался снегом, а он обливался водой из колонки. От нас даже исходил пар. Но вскоре директор Юзефа Матвеевна запретила нам этим заниматься. Боялась, что простудимся. А мы даже не чихнули ни разу.
Однако Рами всё равно продолжал делать по-своему: всю зиму, пока было более или менее терпимо, ходил без шапки. Шевелюра у него была густая и пышная».
Как видим, он всецело оправдывал своё прозвище. Однако парнишка решил не ограничиваться этими тренировками. Чтобы воспитать железную волю, он доходил порою до самоистязания, производя над собой жестокие опыты. Невольным участником одного из них стал Ирек Рахимгулов:
«Хотел бы поведать ещё об одном случае, который показывает, насколько Рами был вынослив. Некоторые ребята, в дополнение к интернатовскому питанию, готовили себе пищу из продуктов, которые им присылали из деревни, на электроплитках. И вот как-то раз Бабай решил сварить суп. Поставил он на плитку кастрюлю, сунул туда железную ложку и держит её. Увидев меня, кивнул, чтобы я подошёл, и, ни слова не говоря, всучил мне эту самую ложку. Я тут же отдёрнул руку, так как меня ударило током. А Бабай улыбнулся, снова опустил ложку и протянул мне вторую руку. Я взялся за неё и, почувствовав удар током, снова отдёрнул руку. А он так и продолжал стоять. Таким уж человеком был наш Рами!»
Ну что тут скажешь. В стремлении испытать свою волю иные подростки, переходя грани юношеского максимализма, искусственно создают экстремальные ситуации и подвергают себя изощрённым пыткам. Для большинства из нас подобное поведение – не более, чем сумасбродство, но обвинить в безрассудстве Рами Гарипова было бы несправедливо. Ибо в тренировках и опытах с закаливанием, когда парнишка в трескучие морозы бегал на лыжах в одной рубашке, был смысл: таким образом он сознательно готовил себя к будущей титанической работе и неизбежным трудностям, для которых потребуются недюжинное здоровье, терпение, выдержка и силы. Именно из таких волевых, целеустремлённых ребят вырастают, как правило, личности, способные на самопожертвование и на героические поступки.
Жить, как Рами, в постоянном напряжении, занимаясь систематической физической закалкой, изводя себя суровым спартанским режимом, способендалеко не каждый. Однако было у этого юноши ещё более изнурительное занятие – не что иное, как творчество, сопряжённое с беспрестанной работой ума, бесконечными утомительными поисками и тратой душевных сил. Бывали дни, когда он, сам того не замечая, исписывал стихами множество страниц. Рами настолько любил литературу, что мечтал пробудить тягу к творчеству и у других. И для этого он предпринял даже конкретные шаги.
Двадцать четвёртого октября 1947 года, на втором году пребывания в Уфе, Рами записывает в своём дневнике: «Очень много дел. Пишу для стенгазет заметки и стихи… С прошлого года ношусь с идеей создания рукописного журнала. Силёнок не хватило. А ведь как было бы здорово. Но нет, всё равно я добьюсь своего. Пускай я «бабай», но энергии у меня хоть отбавляй! Я прямо чувствую, как она во мне кипит и клокочет. Как говорится, сказано – сделано. Только вот до дела-то пока не дошло. Неужто нет у нас талантов? А ведь великий Пушкин во время учёбы в лицее выпускал со своими товарищами рукописный журнал… И мы будем! Как он будет называться? Название уже есть – «Сигнал»! Прекрасное название! Наш журнал будет сигналить обо всём!»
Ко дню Великой Октябрьской социалистической революции Рами написал статью и выпустил первый номер «Сигнала», будучи и редактором, и автором, и художником в одном лице. Взвалив на себя основную работу по организации выпуска рукописного журнала и по подготовке первых его номеров, он стал привлекать к ней других и тем самым заложил в школе новую традицию. С каждым разом число авторов росло и среди них выявлялись наиболее способные, вроде Рифгата Алгушаева и Ханифа Сафарова. Всерьёз увлёкшись литературой, школьники стали регулярно устраивать диспуты по прочитанным книгам и проводить читательские конференции. Например, однажды обсуждался вопрос «Кого можно считать поэтом?», вызвавший шумную дискуссию. Иногда занимались критическим разбором написанного и некоторым авторам при этом крепко доставалось. Вначале было немало споров вокруг диалектов, когда кто-нибудь позволял себе насмехаться над местным говором своего товарища. Чуть ли не каждый из ребят пытался доказать, что наречие, на котором говорят в его районе, лучше всех остальных. Рами Гарипов положил конец этим распрям раз и навсегда, авторитетно заявив: «Запомните: нельзя возвышать один язык, принижая другие. Настоящий башкирский язык, один на всех – это литературный язык». Между тем у юноши было собственное представление о его нормах. Он выдвигал свои варианты написания тех или иных слов, наиболее близкие произношению. И последующее развитие литературного языка подтвердило его правоту.
Судя по записям от девятнадцатого января 1950 года, учебное заведение, в котором Рами учился, называлась в то время «школой № 9 имени Сайфи Кудаша». Оно по праву носило имя поэта, ибо являлось местом, где постоянно устраивались встречи с литераторами. Четвёртого ноября первого года обучения Рами пишет, охваченный волнением: «Сегодня будет собрание. Мы встретимся с башкирскими советскими писателями! Я с таким нетерпением ждал этого дня. И даже пытался себе представить, как это всё будет». Из-за столь желанного мероприятия мальчик, который собирался домой на праздник, решил отложить отъезд и уехать последним поездом. И он не обманулся в своих надеждах: встреча с Сагитом Агишем и Акрамом Вали ему очень понравилась. Описав в дневнике портреты обоих, Рами добавляет: «Напоследок мы попросили их бывать у нас почаще».
Писателям здесь всегда были рады, и те в свою очередь с удовольствием сюда приходили. Как никак, эта была единственная на всю столицу школа, где они могли говорить на родном башкирском языке, читать свои стихи и рассказы, будучи уверенными в том, что публика их понимает.
Бывало, подобные встречи с известными людьми, в том числе и артистами, проходили здесь чуть ли не ежедневно. А девятого июля 1947 года школа принимала Степана Злобина, поведавшего любопытную историю создания своего романа «Салават Юлаев», который Рами прочитал ещё зимой. Во время такого рода общений юный литератор получал начальные уроки творчества, старался постичь его секреты. Только вот раскрываются эти секреты не так просто и далеко не сразу.
Фронтовики Хаким Гиляжев, Гилемдар Рамазанов и Шариф Биккул, учившиеся в то время в Башкирском педагогическом институте и уже успевшие издать свои первые книжки, проходили в школе № 9 педпрактику. Они любили здесь бывать и потому хорошо знали всех пишущих учеников. Рами, который не сразу решился показать свои стихи одноклассникам, не побоялся обратиться к настоящим поэтам. Ознакомившись с его стихами, Хаким Гиляжев дал ему немало ценных советов. Юноше даже довелось побывать у него дома.
Рами Гарипов удостоился также чести выйти на одну сцену с видными поэтами. Самое первое его выступление можно датировать третьим января 1948 года, когда на школьном новогоднем празднике в присутствии огромного числа людей, среди которых было немало именитых гостей, он прочитал вслед за Кадыром Даяном и Саляхом Кулибаем своё стихотворение «Поздравление». Вот как Рами описывает то выступление: «Сперва я трусил. Но, поднявшись на сцену, вдруг рассмеялся и начал громко читать».
То, что Гарипов продекламировал тогда со сцены и зафиксировал потом в дневнике, вряд ли можно было бы назвать стихотворением. Тем не менее, подобных написанных им в стихотворной форме произведений с каждым годом становилось всё больше, а литература притягивала и увлекала его всё сильнее, пока наконец не поглотила полностью. Ему уже недостаточно было встречаться и общаться с писателями в рамках школы. Он всеми силами стремился попасть в литературную среду. А условия для этого в Уфе имелись, ибо молодым талантам здесь уделялось большое внимание, что уже само по себе вдохновляло на творчество.
Когда Рами учился в восьмом классе, он принял участие в конференции юных литераторов, проходившей во Дворце пионеров с двадцать девятого по тридцатое ноября 1948 года. В прошлом году он пришёл туда, чтобы заниматься в кружке авиамоделистов, а теперь явился на форум творческих людей. На этой конференции Рами встретил уже знакомых ему Сагита Агиша, Ахнафа Кирея, Назара Наджми, Хакима Гиляжева и бывшего ученика их школы, а ныне студента пединститута Гайсу Хусаинова. В дневнике он перечисляет также имена выступавших: Нажиба Идельбая, Камала Хабиба, Вали Нафикова, а также Ахнафа Хариса, Гилемдара Рамазанова, Габдуллы Ахметшина.
Первым взял слово Сайфи Кудаш. Подчеркнув вначале, что писатели, в большинстве своём, ударились в поэзию, он заговорил об отсталости драматургии и прозы, сокрушаясь, что по-прежнему никто не желает браться за романы. Рами с большим вниманием прослушал все выступления, которые помогли ему многое уяснить. Это мероприятие стало для начинающего поэта очередным уроком. Он уходил оттуда окрылённым, получив мощный толчок для дальнейшего творчества.
Кровавые репрессии 1937 года, приведшие к уничтожению лучших представителей национальной интеллигенции, не обошли и башкирскую литературу, лишив её главных столпов: Даута Юлтыя, Афзала Тагирова, Тухвата Янаби, Имая Насыри, Габдуллы Амантая, Губая Давлетшина и других. Не исключено, что в ту пору, когда Рами ещё только мечтал попасть в манивший его мир, он мог видеть среди встречавшихся ему литераторов Хадию Давлетшину, с упорством и отчаянием добивавшуюся, чтобы руководство Союза писателей приняло к рассмотрению лежавшую в её сумке рукопись романа «Иргиз», работу над которой эта измотанная невзгодами, полуголодная женщина, пробивавшаяся работой ночной сторожихой, закончила в сороковые годы буквально из последних сил. С каждым отказом огонёк надежды в её прекрасных глазах тускнел всё больше. Пусть даже Рами Гарипов и встречал её, откуда же ему было знать, что это за личность?! А если бы он знал, то непременно подошёл бы к ней и помог – взял бы из её слабеющих рук тяжёлую сумку с заветной рукописью и они вместе отправились бы на поиски справедливости и защиты. Может быть, Хадия-апай сказала бы ему: «Ладно уж, Рами-кустым, не трать время попусту. Пиши свои стихи. И пусть тебя минует доля моя».
Полный радужных надежд, юный поэт и предполагать не мог, что спустя годы, когда он будет лишён возможности печататься, ему самому придётся обивать пороги разных учреждений в поисках правды.
Большинство читателей, которые успели ознакомиться с первыми башкирскими романами и тепло приняли их, формировались в тридцатые годы, когда литература несла невосполнимые потери, и привыкли верить ложным обвинениям и в непогрешимость «справедливого суда». А уж про новое поколение, не имевшее доступа к этим книгам, про неопытных юнцов, с открытым ртом глядящих в рот кумиру и слепо веривших каждому его слову, и говорить нечего. Рами Гарипов был одним из них, однако в отличие от многих, он не удовлетворялся тем, что слышал, а пытался сам дойти до сути происходившего в предыдущем десятилетии, раздобыть информацию, не взирая на замалчивание и всевозможные запреты.
Второго марта 1947 года он записывает в своём дневнике: «Хожу в библиотеку, читаю самые первые номера журнала «Октябрь» за 1930 год. В них описывается борьба с кулаками в период организации колхозов и много места отводится «произведениям» врагов народа случайно затесавшихся в башкирскую литературу и обнаруживших впоследствии своё истинное классовое лицо. Ради нас ихкак раз и запретили. Но я должен сам всё разузнать и проверить. Считаю, что на такие вещи нужно смотреть зорким критическим взглядом. С интересом просматриваю и критические статьи. Среди них попадаются такие, что коробят. Какие-то типы объявляют себя пролетарскими писателями, а так называемые «критики» возносят их до небес! Один из них, расхваливая чьё-то «стихотворение», даже заявил, что «не променял бы его на «Евгения Онегина». Надо же, замахнулся не на кого-нибудь, а на великого русского поэта Пушкина! В общем, читаю я такую «писанину» и поражаюсь: как могли пропустить и напечатать такое?! Бывают же на свете люди, которые не в состоянии отличить стихи от «стихов», а поэтов – от «поэтов»! Да и зачем им это? Ведь те, кому положено различать, по сути своей – те же самые волки в овечьей шкуре, которых погоняют одним хлыстом!
Хорошо ещё, что там есть произведения наших любимых писателей – М.Гафури, С.Кудаша, С.Агиша. Я дал себе слово перечитать все номера этого журнала».
Отрывок хорошо передаёт искания юного человека, типичные для его поколения убеждения и заблуждения. Благодаря своему тонкому чутью ученик восьмого класса сумел распознать симптомы распространённой в критике тридцатых годов болезни, каковой являлся вульгарный социологизм, обратил внимание на ограниченность тех, кто оценивал произведения, и на неприязненное, отрицательное отношение к литературному наследию. Но здесь же мы видим, сколь велика его ненависть к писателям с клеймом «врага народа». И никаких сомнений в том, что они враги.
Читая третий номер журнала «Октябрь» за 1930 год, Рами Гарипов не мог не заметить статью Сайфи Кудаша о Шайхзаде Бабиче и не принять на веру содержащиеся в ней ложные обвинения. Было бы даже странно, если бы в то время он отнёсся к ним как-то иначе. Лишь спустя несколько лет Рами прозреет и те же самые вещи будет воспринимать уже совершенно по-другому. Об этом речь впереди. А пока вернёмся к тому, какое повышенное внимание уделялось молодой поросли в послевоенный период.
В 1947 году в Москве состоялось первое всесоюзное совещание молодых писателей, ставшее очень важным событием в жизни всей страны. Подобные мероприятия регулярно проводились в те годы и на республиканском уровне. Время от времени в Уфе выходил альманах под названием «Молодые голоса». С 1951 года возобновилось приостановленное на период войны издание журнала «Пионер» и газеты «Ленинсы», предназначенных для детей и юношества.
Основными причинами, побудившими государство заботиться о молодых, стали неисчислимые потери, к которым привели война и репрессии тридцатых годов. Большой урон был нанесён среди прочих и башкирской литературе. Лишившись большинства писателей старшего поколения, она была практически обескровлена.
Жертвами репрессий стали не только сами писатели, но и их творчество. Их произведения попали под запрет и были выкорчеваны из литературного наследия. Как будто и не было ни их самих, ни созданных ими первых башкирских романов.
В более выгодном положении, по сравнению с репрессированными, оказались писатели, погибшие на полях сражений: Али Карнай, Сагит Мифтахов, Малих Харис, Мухамедьяров Хай, Низам Карип, Хусаин Кунакбай. Их гибель не повлекла за собой потери и забвения творческого наследия, часть которого вошла в учебники. Именно благодаря этому удалось избежать бреши в развитии башкирской литературы, сохранить связующее звено между прошлым и настоящим, что было очень важно для становления новой смены башкирских литераторов.
Вместе с тем, нельзя не отметить, что сформированные господствовавшей идеологией литературные и эстетические вкусы прежних писателей, их предубеждения и ограниченные представления об истории, отсталые взгляды на систему воспитания не лучшим образом повлияли на поколение Рами Гарипова. Наглядный тому пример – материал, подготовленный им для первого номера рукописного школьного журнала. Свою статью он начинал словами о том, что «у башкирского народа до Великой Октябрьской революции не было своей письменности». Это расхожее, набившее оскомину лживое утверждение тиражировалось, перекочёвывая из книги в книгу, из учебника в учебник, вплоть до перестройки восьмидесятых годов прошлого столетия. А всё потому, что огромные пласты многовекового духовного наследия нашего народа, в силу целого ряда причин, были недоступны широким массам. Если бы начинающие литераторы могли им пользоваться, их кругозор и база для самоусовершенствования и новаторства были бы гораздо шире. В том, что они были лишены такого мощного фундамента, оторваны от богатейших традиций, никоим образом нельзя винить ни литературных наставников – маститых поэтов и писателей прошлого, ни, тем более, их учеников-шакиртов. Как бы то ни было, старшее поколение всегда старалось проявлять заботу об одарённых молодых людях, опекать их со школьных лет.

Первые опыты и маяки

Пятнадцатого января 1948 года учившаяся в девятой школе дочь Сагита Агиша Лена передала Рами записку следующего содержания:

«Товарищ Гарипов!
15 января в 19 часов правление Союза писателей Советской Башкирии проводит в зале радиокомитета общее собрание.
ПОВЕСТКА ДНЯ: «О состоянии литературной критики» (докладчик – Ж. ЛУКМАН).
Просим Вас явиться к назначенному часу.
Правление СПСБ».

Это отпечатанное на пишущей машинке обращённое лично к нему приглашение привело Рами в неописуемый восторг. Собрание прошло по-деловому. Было много выступающих и прозвучало немало критических замечаний. Само присутствие Рами на этом мероприятии, возможность послушать интересный разговор заставили увлечённого поэзией школьника ощутить ещё более сильную тягу к литературному миру.
Через день после собрания Гарипову вручили ещё одно послание, тоже отпечатанное на машинке:
«Дорогой Рами!
Большое спасибо за Ваше письмо! Чтобы обсудить поднятые Вами вопросы, прошу Вас зайти в Башрадиокомитет.
Было бы хорошо, если бы Вы подошли между 3 – 6 часами.
С приветом, А. Ихсан. 16 января».

Уважительное обращение «дорогой Рами», да при том на «Вы», несказанно удивило и обрадовало его. Но, как оказалось, точно такое же приглашение получил и Рифгат Алгушаев. Так получилось, что и тот и другой, не договариваясь друг с другом, отправили в радиокомитет в один и тот же день, четырнадцатого января, свои стихи. И уже шестнадцатого января Ахтям Ихсан отослал им обоим ответ, который они получили семнадцатого. С одной стороны, впечатляет качество работы тогдашней связи, а с другой стороны, умиляет столь почтительное отношение к юным авторам. Сейчас, в наше беспардонное время, такие знаки внимания, как и расторопность почтовой службы, кажутся просто невероятными.
Судя по содержанию ответа Ахтяма Ихсана, обещавшего обсудить с Рами поднятые им вопросы, тот, кроме стихотворения «Слова Деда Мороза», отослал письмо с некоторыми своими соображениями. Данный факт говорит о том, что он уже в школьные годы активно занимался творческим поиском и экспериментировал с формами выражения мыслей как в поэзии, так и в прозе. Это видно, прежде всего, по его записям, которые год от года становились всё масштабнее, в то время как рассуждения – более глубокими и серьёзными.
Примчавшиеся в радиокомитет по первому зову друзья-одноклассники Ахтяма Ихсана не застали. Как выяснилось, тот выехал недавно в Москву. По дороге в интернат Рами рассказал Рифгату, как в мае прошлого года читал по радио стихотворение, посвящённое творчеству Сайфи Кудаша «Приветствую тебя!», как назвал поэта «инженером человеческих душ» и как потом его товарищи восхищались его выступлением, говоря: «Хай-хай, ну ты даёшь, Бабай, прочитал прямо как заправский поэт. И таким низким голосом…»
В классе, где учился Рами, довольно многие ребята сочиняли стихи. А по всей школе поэтов-любителей было ещё больше. У кого-то даже возникла идея организации своего школьного союза, который бы объединил пишущих ребят. Одним из самых способных среди них был как раз тот самый Рифгат Алгушаев, выходец из Хайбуллинского района. С ним Рами очень часто беседовал о литературе, и они вместе выполняли основную работу в кружке. Оба были знакомы со многими поэтами и писателями. А в Союзе писателей на этих двоих и на учившегося в той же школе Ханифа Сафарова смотрели как на подающих большие надежды начинающих поэтов.
Только вот по-настоящему проявить себя эти юные дарования пока ещё не успели, поскольку повторяли избитые штампы и выбирали заезженные темы. Взять к примеру третий выпуск рукописного журнала «Сигнал» за 1948 год, посвящённый дню памяти Ленина. Рами перечисляет в дневнике вошедшие в тот номер произведения. Сам он подготовил стихи «Ленин», «Слово Ленина», Алгушаев дал «Нет, ты не умер, вождь», Марат – «Ильич с нами», Равиль – «Ильич – живой», Кулуй – «Ленин», Сагит – «Знамя Ленина», Миннулла – «21 января». Их названия говорят не только о наивности авторов, но и о состоянии башкирской поэзии в целом, насквозь пропитанной духом того времени.
Разгром фашизма, увенчавшийся водружением на куполе Рейхстага знамени Победы, восхищённые взоры народов мира, прикованные к нашей стране, пробудили в советских людях небывалую гордость и усилили чувство патриотизма. Лейтмотивом литературы того периода стало прославление победителей и вера в светлое будущее. Наибольшим же пафосом была проникнута поэзия, воспевавшая происходившие в жизни перемены.
Ещё совсем недавно, в разгар войны, деятели литературы считали своим священным долгом вдохновлять сражавшихся на фронтах солдат на подвиги, а тружеников тыла – на героический труд. Башкирские поэты тоже не оставались в стороне. В самые ответственные, переломные моменты они обращались к современникам с пламенными призывами, тщательно подбирая нужные слова и прибегая к традициям народного творчества – к кубаирам, стихотворному письму и песне. Самыми выдающимися достижениями башкирской поэзии того периода стали стихи Рашита Нигмати «Убей, сын мой, фашиста», «Письма твоей невесты», фронтовая лирика и поэмы «Ответ башкирскому народу», «Ульмасбай» Мустая Карима. В вышедшем в свет сборнике «Эпос о батырах» ожил боевой дух, характерный для древних башкирских героических сказаний-дастанов. Героика, верность Родине определяли большинство произведений военных лет.
На исходе войны Мустай Карим написал стихотворение «Цветы на камне», воспринимаемое ныне как классика. Точно так же был назван и сборник, в который оно вошло. Вот как звучит его последняя строфа в переводе на русский язык Вероники Тушновой:

Когда бы сердце впрямь окаменело
Среди боев без края и числа,
Моя любовь, которой нет предела,
Цветами бы на камне расцвела.

Выросшие на камне цветы оказались пахучими и колючими. А в поэзии, рождённой войной, громкие и жёсткие лозунги перемежались с душераздирающей тоской, горем и радостью.
В послевоенное десятилетие на смену стихам, проникнутым гордостью за советский народ, победивший фашизм, стали появляться правильные, но декларативные произведения, призывавшие к миру. Преобладавшая в поэзии того периода риторика почти не оставляла места лирике. Вошло в традицию любой поэтический сборник начинать стихами, прославлявшими вождя и партию. Лирические же стихи, в особенности о любви, соответственно, задвигались назад. И это негласное правило неукоснительно соблюдалось.
К философским рассуждениям о сущности бытия, о смысле жизни и смерти, о сложной внутренней борьбе человека, о покаянии за совершённые им грехи и ошибки критика относилась с настороженностью и не приветствовала их. Поэтому многие предпочитали этих тем не касаться. И как раз в ту пору развелась масса бесцветных произведений без каких-либо коллизий, что, естественно, сужало их проблематику и не оставляло простора для мыслей. Не избежали этой односторонности, ограниченности даже некоторые очень талантливые литераторы, в том числе и Рашит Нигмати. Написанные им в годы войны произведения, вне всякого сомнения, можно назвать вершиной его творчества. Однако закрепиться на этом уровне поэту не удалось. Поэма «Большевик», которую он не единожды перерабатывал, не идёт ни в какое сравнение с его преж¬ними вещами, и создаётся такое впечатление, будто она принадлежит перу другого человека. Там, где речь идёт об истории большевистской партии, не всегда согласуются рифмы, что в свою очередь порождает иллюстративность, а излишняя риторика в прославлении Сталина вытесняет образность. Такая поэма, естественно, не могла принести автору успех.
Несмотря на все старания, поэт так и не смог угодить критике, являвшей собой образчик политического чутья. Ознакомившись с его произведением, блюстители норм, под которые подгонялась общественная мысль, проявили свойственную им бдительность, вследствие чего в октябре 1947 года в газете «Кызыл Башкортостан» была опубликована статья Ш.Вахитова и М.Даукаева «О поэме Рашита Нигмати «Большевик». Журнал «Октябрь» опубликовал редакционный материал с таким же названием. А «Красная Башкирия» откликнулась на поэму «Большевик» статьёй «Ошибка тов. Нигмати и других», начинавшейся так: «Р.Нигмати в своей поэме развернул антинаучную концепцию о коммунизме…» Досталось и партийной организации Союза писателей, обвинённой, как и поэт, в политической близорукости. А Ахнаф Харис, позволившийсебе заметить во время обсуждения поэмы, что «поэт может ошибаться», был уличён в «прямом призыве к аполитизму». Особенно возмутили критиков слова Нигмати о том, что, к моменту наступления коммунизма его поколение уйдёт, уступив место на земле новым поколениям. Дескать, автор не верит в то, что его современники доживут до коммунизма. Отсюда и обвинение в пропаганде ложной концепции.
Такого рода нападкам в этих статьях несть числа. А чтобы нынешний читатель мог судить о характере предъявляемых поэту обвинений, выдержанном в стиле сурового политического приговора, хочу привести следующий фрагмент: «Рашиту Нигмати не удалось в своей поэме должным образом передать всё величие товарища Сталина. Фигура великого Сталина предстаёт как бы издалека. Совершенно не показана роль товарища Сталина как вдохновителя всего советского народа в военные годы, как организатора народных масс и как непосредственного руководителя разгрома вражеских сил. Это главный недостаток поэмы и непростительная оплошность её автора…»
Вот такое клеймо было наложено на злополучное произведение Рашита Нигмати. Заставшие ту эпоху люди не понаслышке знают, каким санкциям подвергался человек, особенно если это был писатель, допустивший политическую ошибку по отношению к вождю. Короче говоря, поэта обвинили во всех смертных грехах.
После столь оглушительного удара по голове увесистой политической дубинкой опомнишься не сразу. И попробуй-ка после этого ещё и творить… Сколько же мужества потребовалось Рашиту Нигмати, чтобы не опустить руки после травли, устоять под шквалом несправедливых обвинений.
Теперь попробуем представить себе эстетические вкусы юных авторов, сформировавшиеся под влиянием издававшихся после войны в огромных количествах напыщенных, низкопробных стихотворений и поэм, которые были одна длиннее другой. Если уж Рашит Нигмати, чьи стихи в военное лихолетье ходили по рукам, переписывались и отправлялись в письмах любимым, не был свободен от риторики, свойственной послевоенной поэзии, о бездарностях, кои никогда не переводятся, и говорить нечего. А уж эпоха расцвета декларативности тем более благоприятствует распространению рифмоплётства.
Безусловно, поэзия не бывает сплошь безликой. И в описываемый период, пусть хоть изредка, появлялись настоящие жемчужины. Но даже если они не терялись на фоне всеобщей серости, неопытный глаз подростка вряд ли способен был их различить. Между тем гремучие рифмованные фразы шли через печать нескончаемым потоком да и по радио звучали назойливо чуть ли не каждый день. Молодые же на лету схватывали эти штамповки, воспринимая их едва ли не как эталон. А тут ещё и критики изо всех сил старались, призывали на все лады расхваливать Сталина и при этом стращали, мол, если не будешь верить в скорый приход коммунизма, тебя могут обвинить в политической близорукости.
Такая нездоровая обстановка с подменой ориентиров была, разумеется, не на пользу молодым, ещё не сложившимся поэтам. Ограничивая кругозор и способствуя формированию извращённого вкуса, она не только сдерживала их творческое развитие, но и задавала ему неверное направление.
Сохранился один из первых «опытных образцов» Рами Гарипова, написанный им ещё до приезда в Уфу. Это стихотворение называлось «Маленькие партизаны». Дата написания – 12 апреля 1946 года. Подпись – Г. Рамиль, жанр – баллада. Вот что он пишет о нём почти два года спустя, двадцать третьего января 1948 года: «Копался в своих записях… Наткнулся на «Маленьких партизан». До чего же люблю я это стихотворение… Когда я начал его писать, стояли погожие апрельские дни. Возился с ним долго, переписывая много раз. Готовился к экзаменам и одновременно занимался этими маленькими партизанами.
Вот и настоящая летняя жара. Дел невпроворот. Выкроил время и, скрывшись от глаз старушки-матери на крыше, дописал стихотворение «Маленькие партизаны». Наверное, поэтому оно у меня одно из самых любимых. Но придётся поработать над ним ещё раз. Постоянно находятся какие-то недостатки…
Я начал читать «Маленьких партизан» вслух. И когда заметил, с каким вниманием меня слушают мальчишки, разошёлся вовсю. А после того, как кончил, Калмурзин вдруг спрашивает: «Гарипов, ты никак сам это сочинил? Или…» «Или списал?..» – досказал я за него и тут же ответил: «Ну да, списал». Все засмеялись. «Поди-ка разбери этого Бабая…», – говорят».
В стихотворении, которое он так вдохновенно читал перед соседями по комнате, в духе приключенческого жанра рассказывалось о трёх юных партизанах, погибших в борьбе с фашистами. Эти отважные ребята, примерно того же возраста, что и Рами, были дороги ему. А в том, что он решил назвать своё произведение балладой, просматривается влияние поэта Галимова Саляма.
Среди башкирских поэтов, кажется, не было равных ему по популярности. Несколько поколений читателей выросло на его стихах. Увлечённые поэзией Саляма начинающие литераторы сороковых годов знали наизусть «Утро республики» и часто спорили, обсуждая образы из поэмы «Дитя».
В начале марта 1950 года по инициативе Рами и благодаря его усилиям в школе вышла газета «Родной язык», посвящённая Г.Саляму, и был организован вечер памяти, на который по совету студента Нура Зарипова пригласили близко знавших поэта Сагита Агиша, Баязита Бикбая, Мухитдина Тажи и Жана Лукмана.
Ученики с большим интересом слушали их воспоминания. А Рами Гарипов подготовил для этой встречи выступление о поэме «Дитя», которое закончил поэтическими строками:

Вся жизнь твоя недолгая прошла в борьбе.
Но ты не унывал, не раскисал от жалости к себе.
Ну, а задора в сердце твоём пылком столько было –
На десять жизней бы с лихвой хватило.

Пройдя под аплодисменты к своему месту на скамейке в первом ряду, Рами стал слушать сменившего его на сцене земляка Саляма – критика Жана Лукмана. «Салям был бы безмерно счастлив, будь он сегодня на этом вечере. Очень меня порадовал сейчас Гарипов. Ему удалось образно передать то, что хотел сказать поэт, показать его гуманность и цели, к которым он стремился. Салям действительно всем сердцем любил человечество и в то же самое время люто ненавидел никчёмных, трусливых людишек. Он и сам был, подобно Маяков¬скому, в полном смысле слова человеком и хорошим товарищем».
Говоря о Саляме, известный критик неспроста упомянул имя Маяковского, ибо тот относился к нему как к своему учителю. А Рами почитал их обоих. Они были его кумирами. О горячей любви к Маяковскому он не раз писал в своих школьных дневниках.
Что же касается его стихотворения, посвящённого Саляму, то я считаю необходимым выделить в нём следующую строчку: «Но ты не унывал, не раскисал от жалости к себе».
«В моём сердце не осталось места не только для гнева, но и для радости», – признавался поэт. Он раскрылся в полную силу не тогда, когда предавался философским размышлениям о жизни, рассуждениям о смысле бытия, а в моменты искреннего прославления победы новой эпохи. Оптимизм, непоколебимая вера, пафос – вот что в первую очередь определяло поэзию Саляма. Поэтому слова «но ты не унывал…» подходят ему как нельзя кстати. Между тем перечисленные качества были присущи не только его творчеству, но и всей башкирской советской литературе, а также отдельным книгам и учебникам, газетам и журналам, на которых выросли Рами Гарипов и его юные собратья по перу. Этот всеобщий пафос придавал людям твёрдую веру и сильную волю, вдохновлял талантливых поэтов на создание крылатых строк. Но шло время, и исторгнутые некогда в минуту наивысшего духовного подъёма призывы вследствие многократного и механического повторения стали постепенно превращаться в громкие, пустые лозунги, что подготовило почву для декларативности. И наиболее восприимчивой к этой болезни оказалась молодёжь.
Возможно, готовясь к вечеру Саляма и повторяя в очередной раз посвящённое любимому поэту стихотворение, десятиклассник Рами Гарипов споткнулся на той примечательной строчке и призадумался: «А у наших людей есть право на уныние?». Впрочем, скорее всего мальчишке было не до этого, ведь именно в то время он пребывал в эйфории от радостного события.
Дело в том, что в разгар подготовки к мероприятию к Рами подскочили взбудораженные какой-то невероятной новостью ребята и один из них с ходу выпалил: «Давай, Бабай, руку! Твоего «Ленина» в «Эдэби Башкортостан»* напечатали!»
Это было то самое стихотворение, о котором зашла речь, когда Рами заходил в редакцию. «Молодец, кустым, – похвалил его Сагит Агиш. – Такого Ленина у нас отродясь не бывало. Очень образно, чётко и лаконично». Ему вторил Назар Наджми: «В нашей литературе даже седовласые агаи не писали так о Ленине». А тот надулся, решив, что над ним смеются, ведь Сагит Агиш слыл большим шутником.
Чтобы посмотреть журнал, Рами при первой же возможности помчался в радиокомитет, находившийся на углу улиц Ленина и Сталина. Там он встретил Ахтяма Ихсана. «Хорошо получилось, – сказал тот и добавил: – А почему бы тебе не приходить к нам почаще? Микрофон предоставим».
Когда мальчик узрел в журнале своё имя, набранное печатным шрифтом, его прошиб озноб. «Это похоже на сон! Напечатали только моё стихотворение!» Но, перечитав его, он расстроился: это был начальный вариант.
Рами имел обыкновение возвращаться к написанному, перерабатывать свои стихи вновь и вновь, оттачивать их, доводить, насколько это было возможно, до совершенства. Не стало исключением и напечатанное в журнале стихотворение «Ленин».
В апреле Рами побывал в редакции газеты «Кызыл тан». Узбек Гимадиев прочитал его «Ленина» вслух и, приветливо улыбнувшись, сказал: «Надо же, какое стихотворение! Таких у нас ещё не было. Это ты написал? Ну что ж, будем печатать!»
И тем не менее, сам Рами был ещё не вполне удовлетворён. По дороге в милицию, где ему должны были выдать паспорт, он на все лады перекраивал одну не дававшую ему покоя строчку. «Нет, это не годится, надо поменять», – пробормотал парень в очередной раз и вдруг услышал, как проходившая мимо женщина воскликнула: «Что это с ним? Никак помешался?» Услыхав это, Рами призадумался: помешанный, фантазёр и мечтатель обозначаются в башкир¬ском языке одним и тем же словом – «хыялый». А «хыял» – это мечта, которая уносит человека в необозримые дали, в бесконечность. Бесконечной же можетбыть только вселенная. Она вечна и безгранично велика… И вдруг юного поэта осенило: он нашёл-таки то, что искал! Спасибо тётеньке!

Ты, как вселенная, велик!
Как правда, чистый и простой,
О, Ленин!
Светоч наших глаз,
Ты в сердце каждого, родной!

Вот так родился седьмой вариант стихотворения.
Когда газета «Кызыл тан» опубликовала его к 80-летию Владимира Ильича Ленина, Рами купил двадцать экземпляров, чтобы подарить друзьям. На вопрос удивлённой киоскёрши, зачем ему столько, он ответил так, как есть, и, не удержавшись, прочёл ей своё стихотворение.
Так получилось, что оно было напечатано и в журнале, и в газете. Рами был и так вне себя от счастья, а тут ещё и паспорт вручили, и теперь он ощущал себя полноправным гражданином великого Советского Союза. Достигнув совершеннолетия, парень получил почётное право принимать участие в выборах.
Каждый раз он с волнением вспоминал, как в марте этого года впервые ходил вместе с одноклассниками голосовать. Поднялись они в тот день в пять утра. На улицах трепетали установленные повсюду флаги. На избирательном пункте, где было уютно, тепло и празднично, с портретов смотрели на ребят, впервые пришедших на выборы, государственные деятели, словно поздравляя их. Всё это наполняло сердца юных избирателей неописуемой гордостью.
На каждое происходившее в стране важное событие Рами откликался всей душой, радуясь добрым переменам. Мальчишка не знал покоя ни днём, ни ночью. Вдохновение могло настигнуть его в любую минуту, заставляя беспрестанно писать. А мыслей было столько, что он еле успевал их фиксировать, начиная и кончая одну тетрадку за другой. «Ты же околеешь, Бабай!» – кричали Гарипову вдогонку товарищи, когда тот, преследуемый стихами, мчался в мороз на лыжах в лёгкой тенниске с короткими рукавами. И после просмотра кинофильма «Падение Берлина» на него опять находит такое вдохновение, что уже терпеть невмоготу.
Где бы Рами ни находился – в сквере Ленина или возле книжного киоска, он всё время сочинял, бормоча себе что-то под нос, то и дело хватался за блокнот, бывший у него всегда под рукой.
Сначала он записывает: «Счастлив я, великий Вождь, оттого что на земле одной живу с тобой!». Потом пошли не вполне созвучные этому пылкому признанию противоречивые строки типа: «Не вмещает сердце грудь моя… Моё сердце – словно шар земной… Не лишиться бы мне ума от чувств!». Они были записаны наспех, чтобы не забылись.
Его записи, которые делались на ходу, чаще всего представляли собой наброски и обрывки, к которым Рами далеко не всегда имел возможность вернуться. И большая их часть так и осталась невостребованной, лишь в черновиках. Пусть так. Всё равно работа, на которую были потрачены вдохновение, время и силы, не прошла для него бесследно. Мозг ведь тоже нуждается в упражнениях.
В годы, проведённые в Уфе, Рами Гарипов закалял не только своё тело, но и дух. Он неустанно занимался как физической, так и интеллектуальной тренировкой, развивая свой талант и поэтическое чутьё, оттачивая перо и постоянно совершенствуясь.
В тот период Рами интенсивно накапливал знания и одновременно занимался поиском ответов на мучившие его вопросы. Продолжая свято верить в навязываемые народу идеалы и по-детски искренне преклоняясь перед вождями, он в то же самое время испытывал неприязнь к шаблонному мышлению. Последнее привело к тому, что Рами стал смотреть на обожаемую им литературу более трезвым взором и критически относиться к произведениям даже опытных писателей. Вот как он воспринял, например, спектакль по пьесе Ражапа Хайруллина «Сагида», которую смотрел девятого ноября 1949 года в Башкирском драмтеатре: «Пьеса практически лишена динамики… Словами производство передать невозможно». Эти рассуждения, как и то, что он упоминает пресловутое чеховское ружьё, говорят, что он уже понимает, в чём заключается своеобразие жанра драматургии.
Во время спектакля Рами наблюдал за присутствовавшими в зрительном зале Рашитом Нигмати, Мустаем Каримом, Акрамом Вали, который сидел вместе с супругой, и обрисовал их потом в своём дневнике, дав всем очень ёмкие, запоминающиеся характеристики. Следя за реакцией Нигмати, юноша вскоре понял, что тот от пьесы не в восторге. «Он то хмурился, то принимался от скуки крутить пуговицу или теребить чёрные усики, а временами откровенно зевал, после чего снова переводил полусонный взгляд на сцену», – писал начинающий литератор.
Наутро Рами Гарипов явился по приглашению Гайнана Амири в Союз писателей. Здесь он был впервые, несмотря на то, что принимать участие в писательских собраниях ему уже доводилось. Однако, судя по тому, что двери кабинетов оказались запертыми, парня никто не ждал. Коридор был замусорен, повсюду валялись окурки. Одним словом, первое посещение Союза писателей произвело на него удручающее впечатление.
Во второй раз Рами пришёл сюда спустя неделю вместе с Рифгатом Алгушаевым и Сагитом Файзуллиным. Все трое чувствовали себя настолько неуверенно, что не сразу отыскали нужную им комнату. Отворив дверь, они увидели перед собой целую группу известных писателей. Были там Мустай Карим, Сагит Агиш, Ханиф Карим, Даян, Акрам Вали, Тажи, Наджми, сыновья Бурангула и Гафури, собравшиеся, чтобы обсудить стихи для детей, написанные Ахтямом Ихсаном, которого Рами и Рифгат хорошо знали. Чтобы разместить в небольшом кабинете пришедших в гости ребят, писатели вынуждены были потесниться.
После этого мероприятия у Гарипова было такое состояние, как будто его поколотили. Во-первых, его потрясло то, что большинство участвовавших в собрании башкирских писателей, по сути дела, по-башкирски не говорили. Во-вторых, он был крайне разочарован их суждениями, отметив про себя: «Вот, оказывается, почему наша литература отстаёт от жизни!». Юный максималист чуть было не вскрикнул от возмущения: «Торгаши! Теперь-то я знаю, где у нашей литературы слабое место! Да они же невежественнее читателей. Плетутся в хвосте. В них нет огня боевого духа. Вместо него мерцает лишь страсть наживы».
Ещё вчера этот мальчик с упоением слушал рассказы уважаемых всеми писателей, с увлечением читал их произведения, а сегодня он позволяет себе по отношению к ним такие упрёки. Не слишком ли серьёзные обвинения он им предъявляет? Впрочем, эти и некоторые другие замечания Рами высказывает не от своего имени, а вкладывает их в уста Вахита – героя задуманного им романа. Но ведь тот всего лишь озвучивает мысли автора. Да и ведёт себя ему под стать.
И всё же, отчего же так резко переменился юный подмастерье к именитым мастерам? Ведь поначалу любая встреча с ними была для Рами и его товарищей сродни празднику. А ещё совсем недавно они, сами того не сознавая, старались подражать любимым поэтам, воспринимая едва ли не каждое их произведение как шедевр.
Ребята имели возможность слушать их выступления как у себя в школе, так и во время различных мероприятий, проводившихся в городе. Но в здание, гденаходился Союз писателей, попали не скоро. Ещё ни разу не переступавшим его порог начинающим поэтам оно представлялось едва ли не обиталищем небожителей. И вот наступил тот день, когда Рами, испытывая благоговейный трепет, впервые вступил в этот храм литературы. Однако то, что предстало его взору, даже отдалённо не напоминало порождённый его воображением воздушный замок. С запертыми дверями, замусоренным коридором, главный дом писателей показался парню убогим и неприглядным.
На этот раз приём оказался более тёплым и обстановка – получше, но Рами уже с самого начала был настроен скептически. По мере обсуждения настроение у него портилось всё больше, а под конец он уже еле сдерживал свой гнев. Сделав неприятное открытие, что литература хромает из-за невежества писателей, он весь встрепенулся и озабоченно взглянул на своих товарищей. В отличие от него, те почтительно внимали выступавшим без тени сомнения и, уж тем более, без мины разочарования на лице.
Беспощадные слова и выражения, которые школьник Гарипов допустил по отношению к солидным писателям, он будет повторять в дальнейшем не раз. Сейчас Рами пока не смеет произносить их вслух, но настанет время, когда он, уже будучи сам признанным поэтом, не захочет молчать. Обычно деликатный в общении с окружающими, он, когда дело касалось творчества, становился порою резким и даже грубым. В такие мгновения Рами уже не церемонился с оппонентами, не боялся кого-либо обидеть. Прямолинейность, принципиальность и непримиримость будут крайне осложнять его и без того непростую жизнь.
В последнее время вспышки негодования у Рами случались всё чаще. Предъявлявший себе высокие требования, он, если давал слово, привык выполнять обещанное, чего бы это ему ни стоило, и в свою очередь требовал того же от других. Но далеко не все соответствовали установленным им строгим меркам и нередко обманывали его доверие и ожидания. Рами очень хотел видеть созданные им идеалы, которым он старался соответствовать, в реальной жизни, только такие ему почти не попадались.
Стремясь искоренить раздражавшие его недостатки в окружающих, он прибегал к действенным мерам: критиковал и немилосердно высмеивал нерадивых учеников в сатирических стихах, едких эпиграммах и язвительных статьях, подписывая их категорическим «Не Бэбэй – Бабай». Выносил волнующие его вопросы на комсомольские собрания. Они вызывали жаркие дискуссии, продолжавшиеся порою на страницах школьной газеты. Ну а то, что не доходило до публики, оставалось в его дневниках.
Отчаявшись найти в реальной жизни соответствие своим юношеским идеалам, Рами вновь погружался в мир книг. Если ему не удавалось отыскать для чтения по ночам освещаемое помещение, он уходил в школьную кочегарку. А иной раз ночные бдения за книгой проходили в комнате для воспитателей.
Если бы этот помешанный на литературе юноша жертвовал сном ради увлекательных приключенческих романов, его легко было бы понять. Но в том-то и дело, что среди книг, которые он читал, забывая о времени, было немало таких, к коим большинство молодых людей его возраста даже не притронулись бы. Вряд ли кого-нибудь из них прельстили бы, например, «Логические законы мышления» Курсанова, «Воля и её воспитание» Ковалёва, «Психология музыкальных способностей» Теплова, «Любовь, брак и семья в социалистическом обществе» Колбановского, «Исторический идеализм и материализм» Лафарга, «О материалистическом понимании истории» Плеханова, «О бытовых вопросах» Крупской, «Мораль с марксисткой точки зрения» Луначарского ит.д. А Рами Гарипову эти труды были интересны. И это, наверное, редчайший случай не только в масштабах Уфы и Башкортостана, но и всего мира. Ценнее всего то, что он подбирал такие книги и читал их отнюдь не ради сдачи какого-либо зачёта или экзамена, а исключительно из собственных побуждений с целью самообразования. Вот какая сильная была у Рами тяга к знаниям.
А уж произведения Ленина и Сталина упоминаются им и вовсе часто. Один знакомый подарил ему к Новому, 1950 году, третий том Ленина. Этот том был дорог Гарипову «не только как подарок, а как чрезвычайно нужная книга, которую он просто жаждал иметь». В нём было до десятка статей. Рами перечисляет их с таким удовольствием, как если бы это были его любимые стихи. И вот что любопытно: юноша, только что восторгавшийся статьями Ленина, бежит вдруг, обуреваемый поэтическим вдохновением, в воспитательскую комнату, где пишет в стихотворной форме длинное, чуть ли не на целую тетрадь, письмо любимой им девушке. Очевидно, оно задумывалось как поэма, иначе Рами не написал бы: «Эта поэма должна пробирать до самого сердца».
Факт и в самом деле весьма примечательный: каким образом в душе влюблённого восемнадцатилетнего юноши уживались между собой такие абсолютно несовместимые вещи, как классика марксизма-ленинизма и поэма о любви? Воспринимаемый с точки зрения сегодняшнего дня как парадокс, этот странный симбиоз был обусловлен не только эпохой, но и, прежде всего, личными качествами самого Рами Гарипова.
Заводя для дневниковых записей новую тетрадь, он предварял её, как правило, эпиграфом, в качестве которого использовал сентенцию какого-нибудь мудреца или крылатое выражение. Нетрудно догадаться, что молодой человек руководствовался ими и в жизни, выбирая в качестве девиза. Если взять на себя труд собрать все эти изречения вместе, получился бы целый сборник афоризмов «В мире мудрых мыслей». Вот некоторые из них:
«Лучше быть честным врагом, чем фальшивым другом» (Ленин).
«Без человеческих эмоций никогда не бывало и быть не может человеческого искания истины… История людей, история смены и, следовательно, борьбы идей» (Ленин).
«Я создан мыслью затем, чтоб опрокинуть, разрушить, растоптать всё старое и грязное, всё злое, – новое создать на выкованных мыслью, незыблемых устоях свободы, красоты и – уважения к людям» (М. Горький).
«Когда пьёшь воду, помни об источнике» (Китайская народная пословица).
«В бумагу огонь не завернёшь» (Китайская народная пословица).
В качестве девиза Гарипову служили также чьи-либо стихотворные строки или строфы. Так, например, в самые трудные периоды своей жизни он черпал силу в словах великого Гёте:

Лишь тот достоин
счастья и свободы,
Кто каждый день
за них идёт на бой.

А после афоризма Горького Рами приводит строчки из стихотворения Гайнана Амири:
Сколько радости, сколько горя,
Мыслей, песен, желаний, задора,
Сколько ненависти и любви
У меня клокочет внутри.

Эти слова можно было бы отнести к нему самому, к этому сдержанному на вид, но очень темпераментному по своей природе человеку.
Обращает на себя внимание тот факт, что в школьных записях Рами, который постоянно читал книги, газеты и журналы, как по-башкирски, так и по-татарски, такие фрагменты встречаются редко. Зато по мере знакомства с русской литературой его «копилка» стала заметно пополняться. Он не ленился переписывать в свои тетради целые страницы. А иногда нет-нет да и сам переходил на русский язык.
Прекращённый в годы войны выпуск республиканских детских изданий на башкирском языке возобновился не сразу. Поэтому в тот период Рами Гарипов читал лишь московские газеты и журналы, с нетерпением ожидая каждого номера. При этом мальчик не ограничивался чтением, но и посылал иногда в редакции письма.
Вот какой ответ получил он на одно из своих посланий в московский журнал «Дружные ребята»* в феврале 1949 года: «Дорогой Рами! Твоё стихотворение «Наш капитан» написано с большим чувством и теплотой. И мысль в нём хорошая. Но литературно оно сделано ещё не очень хорошо и поместить его в журнале нельзя». И в конце, чтобы подбодрить юного поэта, ему посоветовали продолжать писать.
Несмотря на отказ, Рами не только не расстроился, но и был польщён, ведь письмо подписал не кто-нибудь, а сам Валентин Катаев – автор известных книг «Сын полка» и «Белеет парус одинокий».
Следует заметить, что близкий Рами Гарипову образ одинокого парусника то и дело мелькает в его записях того периода. Между тем вокруг паренька кипела, как бушующее море, школьная и городская жизнь. Только он не был сторонним наблюдателем, созерцателем происходивших на его глазах событий. Будучи инициатором и организатором самых разных дел, Рами принимал в них самое активное участие.
Вот что пишет о его деятельности Мусалия Хайруллина: «По инициативе Рами выходил литературный альманах. Он был его автором, редактором и оформителем. Писал эпиграммы и фельетоны, правил стихи своих товарищей. Кроме того, выпускал газету литературного кружка «Родной язык» и журнал под названием «Сигнал». В детдоме был председателем детского совета, в комнате – старостой, в классе – комсоргом. Являлся редактором школьной газеты «Молодая гвардия» и председателем литературного кружка. В девятом классе посещал аэроклуб. Уже со школьных лет интересовался народным творчеством, собирал фольк¬лор, заведя для этого отдельную тетрадь».
Сколько же общественных обязанностей взвалил он на свои плечи! Если подсчитать, наберётся с целый десяток. Даже одной из них хватило бы за глаза, чтобы гордиться тем, что тебя ценят. Ведь ответственное дело можно доверить далеко не каждому. Бывают, конечно, ученики, что называется «ко всякой бочке затычка», которые везде и всюду суют свой нос, лишь бы выделиться, покрасоваться перед всеми. Однако дальше разглагольствований такие «деревянные активисты», как правило, не идут и только мешают, путаются под ногами. Что касается Рами, то он по-настоящему, искренне радел за общее дело на пользу классу и на благо всей школе. Его беспокойная, кипучая жизнь проходила у всех на виду. И он пользовался заслуженным уважением как среди педагогов, так и одноклассников.
Пишу об этом с некоторой опаской, предвидя упрёки: похоже, автор намеренно идеализирует своего героя – уж слишком правильным получился у него образшкольника. Но что бы там ни говорили, изложенные мною события и факты достоверны. Эта книга основана исключительно на документальных материалах, которые действительно представляют нам Рами Гарипова как воплощение добродетели. В данном случае мы имеем дело с положительным героем, который выдуман не писателем, а создан самой жизнью. А вот сумеют ли его понять и оценить по достоинству современники – это уже другой вопрос. Да и судьба, к сожалению, не всегда благосклонна к хорошему человеку.
Так почему же всё-таки Рами, кипевший в самой гуще общественной жизни, ощущал себя порою кочующим в море одиноким парусником? Одно дело, когда он, сидя на холодном камне на берегу пруда, плакал от тоски по родному дому, который только что покинул. А теперь какая у него на то причина? Он давно уже освоился, ходит в лидерах, постоянно чем-то занят и увлечён. Казалось бы, ему ли жаловаться на одиночество? Так ведь нет, временами парня вдруг охватывали щемящая грусть и необъяснимая тревога, от которой просто некуда деваться. В такие мгновенья он не находил себе места ни в любимой школе, ни в святая святых республиканской библиотеке.
Даже самые близкие друзья не смогли бы понять, чего он хочет, ведь они постоянно видели Рами неугомонным, деятельным, не щадящим ни сил, ни времени для школы, книг и стихов. Откуда им было знать о том, какая сложная внутренняя борьба происходила в глубинах его души, что он мечтал о единомышленнике, который бы соответствовал его представлениям об идеале, кому без страха можно было бы открыть чувства и доверить сокровенные мысли? Не потому ли Рами с готовностью хватался за любую возможность, позволяющую ему расширить горизонты, получить доступ в новые миры. Порою он сам искал и находил такие возможности, а иногда получал их как дар судьбы.

И манят меня неведомые дали
(В донских степях)

Восьмой класс Рами окончил достаточно успешно. По родной литературе и истории в течение года он получал одни пятёрки. Соответственной была и годовая оценка. По большинству остальных предметов ему выставили за год четвёрки. И только алгебра с геометрией были самым больным его местом. Судя по оценкам за четверти, больше, чем на тройку, по этим дисциплинам рассчитывать он не мог. Хорошо ещё, что по математике не оставили на осень, как это было в прошлом году. Вряд ли Рами пережил бы такой позор ещё раз. Он не забыл, как ребята смеялись над ним: «Лафа Бабаю!». А тот им с горечью в ответ: «Я отстал от жизни на один шаг! Я – бедный солдат, которого отстранили от штурма крепости! Говорите «лафа Бабаю»? Да какая уж там лафа! Я сейчас всё равно что в аду!». Так что в этом году дела у него обстояли значительно лучше.
Рами вспоминал, как, будучи ещё в деревне, ненавидел немецкий. «Это фашистский язык, я не буду его учить!» – протестовал он. И лишь после того как учительница разъяснила, какие великие люди на нём говорили и что ни один язык сам по себе ни в чём не виноват, постепенно изменил к нему отношение. Сейчас Рами, конечно, понимает, что иностранные языки знать нужно, но, тем не менее, выше удовлетворительной оценки подняться не может. Тут уж ничего не поделаешь…
Зато на письменном экзамене по родному языку он взял реванш. Тот день Гарипов запомнил на всю жизнь. Учительница Нафиса-апай написала на доске три темы: по творчеству Гафури, Тукая и свободную – «За что мы любим Москву?». Рами задумался. Поэтов они изучили, что называется, вдоль и поперёк, и сочинение о каждом из них он мог бы написать хоть с закрытыми глазами. А вот Москва – крепость неприступная. И чтобы взять её, «бабай» решил применить один манёвр. Его манило неизведанное и, когда приходилось браться за то, что потруднее, охватывал азарт. Он любил быть первопроходцем. Если уж сумел преодолеть длинный мост, маленький даже не заметишь.
Рассудив таким образом, Рами выбрал свободную тему. За четыре часа ему удалось создать целую оду о Москве, состоявшую из почти полутора сотни стихотворных строк. Сюда вошли и некоторые написанные им ранее строфы.
Сей труд, разумеется, был оценён на пятёрку. Но, тем не менее, директор школы Мусалия Галиевна решила на всякий случай удостовериться: «Гарипов, ты написал это сочинение во время экзамена или списал откуда-нибудь?». Тот оскорбился. Он потел над своим произведением четыре часа, а ему не верят. Успокоился Рами лишь после того, как женщина, поняв свою оплошность, сказала: «Ну ладно, перепиши аккуратненько своё сочинение набело. Мы его оставим в школе на память».
Написанная Гариповым ода, состоявшая главным образом из общих фраз, ничем не отличалась от панегириков того времени. Но даже учителя с солидным педагогическим стажем не помнили такого случая, чтобы кто-либо из их учеников писал сочинение в стихах. Это был прецедент, поистине достойный того, чтобы его увековечили.
И вот экзамены уже позади, как будто груз с плеч долой. Преодолев это испытание, Рами мог позволить себе осмыслить его значение с философской точки зрения, попытаться подвести итог двухлетнего пребывания в уфимской школе-интернате. Он размышляет: два года мы ходили сюда, открывая двери школы, а она открывала нам глаза, и, взбегая по школьной лестнице, мы одновременно поднимались по ступенькам лестницы жизни.
Загадывать на далёкое будущее, однако, ещё рано. Зато Рами знает, что его ожидает в ближайшее время. Совсем скоро он отправится в далёкое путешествие! От предстоящей поездки его отделяли экзамены, стоившие ему и его товарищам стольких волнений, тревог и бессонных ночей. Но отсчёт времени начался уже тогда. Вот как описывает мальчик своё состояние, когда ему сообщили радостную весть: «Слова «Мы решили тебя и Алгушаева послать на Украину» произвели на меня такое впечатление, что я чуть не подпрыгнул от радости. Украина! Украина! Это же родная земля Тараса Шевченко, множества других Тарасов и Павки Корчагина!».
С каждым днём нетерпение Рами нарастало:
– В поход, в поход! На Украину, в донские степи!
А теперь немного о том, что предшествовало этому событию.
Летом 1948 года в истории системы школьного образования республики произошло знаменательное событие: из числа учеников, чьи отцы погибли на фронте, подобрали группу для поездки в Ворошиловградскую область по следам 112-ой Башкирской кавалерийской дивизии. Столь великой чести удостоились учащиеся школы-интерната № 9.
С момента окончания войны минуло всего лишь три года. И всё это время советский народ продолжал денно и нощно трудиться, не покладая рук, чтобы восстановить разрушенную страну, в которой катастрофически не хватало ни продуктов, ни одежды, ни жилья. На счету были каждая копейка, каждый кусочек хлеба, и за горсточку унесённого с тока зерна можно было запросто угодить в тюрьму.
За такой короткий срок люди не успели ещё опомниться от ужасов войны. Раны ныли, глаза не просыхали от слёз. Повсюду – обездоленные, миллионы безутешных вдов и сирот. И нам остаётся только восхищаться руководством Башкортостана, которое в те труднейшие годы сумело организовать поездку детей по следам их отцов, сложивших головы в жестоких сражениях. Этот важный, достойный всяческих похвал шаг был продиктован не только милосердием, но и заботой о воспитании молодёжи в духе патриотизма.
Дивизии, сформированные по инициативе и силами народа, были в Великую Отечественную войну не частым явлением. А столь выдающейся, как 112-ая Башкирская кавалерийская дивизия, не было вовсе. Прошедшая боевой путь до самого Берлина, давшая семьдесят шесть Героев Советского Союза и удостоенная за свой героизм орденов Ленина, Красного Знамени, Суворова II степени и Кутузова II степени, она покрыла себя неувядаемой славой. И нет, наверное, у нас в республике такого человека, который бы не слышал написанную композитором Загиром Исмагиловым в содружестве с поэтом Кадыром Даяном песню о талант¬ливом полководце Миннигали Шаймуратове, предводителе легендарного войска, на восемьдесят процентов состоявшего из башкир:

На войну ушли башкиры,
Проводил их родной Урал.
Впереди всех – бравый всадник
Шаймуратов-генерал.

У каждого народа СССР были свои герои и исторические личности, воспетые им в песнях. Но есть ли среди них столь же популярные и долговечные, как наша? Давно забылись гимны в честь Сталина и прочих правителей, а «Шаймуратов-генерал» вот уже на протяжении десятков лет живёт в сердцах наших людей. Продолжающая традицию героического народного песенного искусства, она передаётся из поколения в поколение. Её хорошо знают и поют не только взрослые, но и маленькие дети.
Вот уже сколько дней эта песня звучит в ушах Рами. Затихая на время, она возвращается к нему снова и снова. Да и как она может затихнуть, если Рами Гарипов тоже числится в списке тех, кто должен отправиться по следам прославленной Башкирской конной дивизии.
На обложке одной из многочисленных тетрадей, хранящихся в его архиве, написано: «Тетрадь для записей Гарипова Р.Я. Июнь-июль 1948 г. Поход по следам сталинского рейда башкирской кавалерийской дивизии». В ней указана длина маршрута – 5000 км, длительность – 35 дней и переписанные из разных источников сведения на русском языке. Рами основательно подготовился к походу. Ознакомился с нужными произведениями, включая «В башкирской дивизии» К. Симонова и «В донских степях» С. Кудаша.
К его огорчению, дата отъезда, в силу разных причин, откладывалась не один раз. Но этот волнующий момент в конце концов настал. Облачённые в форму защитного цвета и с рюкзаками за спиной, ребята собрались в школе. После прощания с учителями группа встретилась с министром образования Сагитом Алибаевым. Он принял отправляющихся в поход в своём кабинете, проинструктировал их, рассказал о дивизии, в которой занимал должность комиссара полка. Именно им, этим школьникам, выпала почётная миссия первыми из нового поколения пройти дорогой воинов дивизии.
Беседа с этим интересным человеком взволновала юных путешественников до глубины души. В скольких кровавых сражениях довелось участвовать полковому комиссару, скольких соратников потерял он в тех боях. Обо всём этом он ещё не раз будет рассказывать в книгах, во время многочисленных выступлений перед публикой и в средствах массовой информации. Будучи в то время министром образования Башкортостана, Сагит Рахимович стал одним из организаторов исторического мероприятия. Прежде подобные походы не проводились. И не только у нас в республике, но и в стране.
Прежде чем отправиться в это беспрецедентное путешествие, Рами завершил свой дневник, который вёл в 1947–1948 годы, следующей записью: «В скольких землях предстоит нам побывать, чего только мы не увидим!.. Надо же, простой салаватский мальчишка совершит поход по донским степям!.. И путевые заметки под названием «Путешествие от древнего Урала до донских степей» будут написаны уже в другой тетради!..». Каждое предложение заканчивается восклицательным знаком с многоточием – это говорит о нетерпении юного следопыта, рвущегося вперёд за новыми впечатлениями, к таинственному и неизведанному.
Двадцать девятого июня ученики школы № 9 сели в поезд Уфа–Москва, и с момента его отправления начался их долгий, далёкий путь. Рами старался скрупулёзно описывать каждый день, и результатом его кропотливого труда стали путевые заметки «В донских степях» – самое крупное из написанных им до сих пор произведений. Подготовленные к печати Зухрой Буракаевой, они были опубликованы в 2005 году в сборнике под названием «Рами Гарипов. Торю дорогу в будущее». Так что при желании можно с ними ознакомиться.
Вот что важно подчеркнуть: произведение «В донских степях» следует воспринимать не только как путевые записки юного автора, а как своего рода литературный факт, как документ, в котором отображены разные стороны современной ему эпохи и то, чем жила тогда молодёжь. Вместе с тем этот материал интересен как этапное произведение в процессе становления юного поэта.
Каждый проведённый в походе день был незабываемым. Возможность осмотреть исторические достопримечательности Москвы или побывать в Сталинграде – в городе, чьё имя превратилось в символ несгибаемого духа советского народа и прогремело на весь мир, – большая удача для любого, а уж для молодого человека и вовсе огромной важности событие. Эти экскурсии были предусмотрены разработчиками маршрута. Но гвоздём программы, ради чего, собственно, и задумывалось данное мероприятие, стал поход по следам Башкирской кавалерийской дивизии в тылу противника и посещение места гибели Шаймуратова.
Если после окончания Великой Отечественной войны прошло три года, то после кровопролитных сражений, которые дивизия вела на территории Ворошиловградской области, минуло пять лет. Учащиеся из Башкортостана, постоянно видевшие на своём пути руины, искорёженную военную технику, хорошо представляли себе, что происходило в тех местах, тем более что им удалось встретиться и побеседовать с людьми, видевшими шаймуратовцев. Нашлись даже документы, имевшие отношение к воевавшим там советским войскам. Занимавшийся их поиском руководитель экспедиции майор Кали Габитов, один из воинов Башкирской дивизии, повсюду водил за собой Рами Гарипова, который был при нём вроде адъютанта и с удовольствием ему помогал. Эти бумаги, завалявшиеся в железном ящике, были обнаружены кем-то во время уборки. Их спрятали в печку. Большая часть записей размылась, разобрать смогли лишь те, что были сделаны тушью. Рами насчитал в общей сложности сто пятьдесят один лист. Позднее, уже будучи в Москве, Кали Габитов и Рами Гарипов передали военные карты и схемы в Генштаб, где их с благодарностью приняли как ценные документы.
Для Рами и Рифгата Алгушаева кульминационной точкой похода стало посещение места у скалы Романовской, что возле деревни Штеровка, где погиб генерал Шаймуратов. Дня три у них ушло на то, чтобы выбить на твёрдом камнепамятные слова. Когда долото затупилось, ребята стали работать одним инструментом по очереди. Пока Рами долбил, Рифгат писал, сидя на вершине скалы, стихи. Вначале Гарипов раскритиковал друга. А когда тот переработал свой «Несмываемый след», новый вариант пришёлся ему по душе:

На каменной груди скалы
Я выбил имя твоё нетленное –
Шаймуратов. Теперь ему не страшны
Ни ливни, ни ветры буйные…

Наконец, работа была закончена. Рами и Рифгат с гордостью созерцали издали результат своего кропотливого труда:
«Выбитая Алгушаевым и Гариповым на склоне высокой скалы надпись «Здесь 23/II 1943 года героически погиб генерал-майор Шаймуратов» видна с возвышенности за родником…
Пройдут годы… От окопа, блиндажа и траншеи не останется и следа. Валяющиеся здесь разбитый танк, пулемёт, пушки станут экспонатами музеев… Они будут напоминанием о великих подвигах, совершённых здесь во время Отечественной войны башкирским народом в содружестве с русским. Потомки будут восхищаться героизмом и мужеством Шаймуратова и подобных ему бесстрашных, как львы, башкирских батыров».
Довольные проделанной работой, мальчишки дали себе слово помнить о прошлом и посещать это место в будущем по пути в Крым.
«Рифгат улыбнулся.
– Давай, – сказал он, осенённый внезапной мыслью, – спрячем здесь где-нибудь наши инструменты!
– А что, давай!.. Это будет такая память! – загорелся я. – Только где мы их зароем? – Не успел я это вымолвить, как Рифгат бросился выполнять задуманное и быстро отыскал нужное местечко. Мы написали записку и спрятали её вместе с инструментами у подножия скалы».
Ох, уж эта подростковая наивность! Молотки и долота, наверное, до сих пор покоятся там, дожидаясь Рами и Рифгата. Сгнить они не могли. Только вот друзьям так больше и не пришлось побывать на том месте.
К вечеру следопыты должны были уехать. А до отъезда ещё предстояло осмотреть поле битвы, заваленное не только искорёженными орудиями, но и человеческими останками. Совсем недавно, когда здесь проходило стадо, одна корова подорвалась на мине. Поэтому майор Габитов велел ребятам соблюдать осторожность, ничего не трогать. Да разве ж удержишь словами резвых, любознательных мальчишек: они бесстрашно забирались на башни танков и внутрь, ощупывали оружие и пробовали взвести затворы. Майор же тем временем сокрушался, с болью смотря на то, что осталось от подорвавшихся на минах советских танков, представлявших собой бoльшую часть из тех двадцати пяти, что у них были: «Это ведь наши танки».
Впечатления между тем всё множились. Но и трудностей тоже хватало: передвигаться участникам экспедиции приходилось в основном пешком и навьюченными, а ночевать – в непростых походных условиях.
Большинство ребят представляли одну школу, но проживали в разных местах. Рифгат Алгушаев, Блан Салихов и Рами Гарипов были из интерната, Асхат Ашрапов, Галям Урмантаев, Накия Нигматуллина и Гайни Малабаева – из детдома №7. А Франц Саитгалин с Ильдусом Хайруллиным учились в школе № 10. Поход всех их сплотил. Бывая на полях сражений, обходя окопы и траншеи, прикасаясь к каскам, держа в руках гильзы, влезая на танки, юные члены экспедиции будто слышали отголоски и чувствовали дыхание минувшей войны. Вместе переживаемые ощущения и впечатления, равно как преклонение перед храбростью и героизмом шаймуратовцев, желание быть достойными и оставаться верными их памяти, роднили их. И трудно было бы переоценить воспитательное значение всех этих моментов.
По пути следования ребята побывали также на месте захоронения комиссара дивизии Байгужи Саитгалина. Оно было обнесено железной оградой и ухожено. Сын комиссара, Франц Саитгалин перекрасил звезду на надгробии. Руководитель экспедиции, Рами и Рифгат собрали на берегу реки цветы и возложили их на могилу. Не обошли путешественники и то место, где был погребён отец Ильдуса – полковой комиссар Хайруллин, погибший в деревне Деево.
Все участники похода были детьми, потерявшими на войне отцов. И у каждого из них было чувство, будто он идёт по следу собственного родителя. С прибытием в лежащий в руинах Сталинград, улицы которого были завалены обломками разбитых танков и самолётов, ребята как будто заново пережили боль от невосполнимой утраты и в то же самое время ощутили гордость за родных людей, сложивших головы во имя родной отчизны, и за то, что они являются сыновьями и дочерьми воинов-героев.
Посещавшие этот легендарный город считали своим долгом увидеть дом, на стене которого написано золотыми буквами: «31 января 1943 года 38-й мотострелковой бригадой полковника Бурмакова в подвалах этого здания был пленен вместе со своим штабом генерал-фельдмаршал Паулюс, командующий немецкой группировкой войск под Сталинградом, состоящей из 6-й армии и 4-й танковой армии, которая в Великом Сталинградском сражении была окружена и наголову разбита нашей доблестной Красной Армией».
Когда Рами переписывал эту надпись в свою тетрадь, он не мог не думать о своём отце, ибо в то время, когда в результате сокрушительного разгрома сил захватчика был развеян миф о непобедимости фашистской армии и взят в плен опозоренный перед всем миром фельдмаршал Паулюс, Ягафар Гарипов самоотверженно сражался в рядах советских солдат и пал в бою двадцать третьего февраля 1943 года, когда оборвалась жизнь командира дивизии Шаймуратова. Старательно высекая на Романовской скале имя генерала, Рами наверняка размышлял над фактом этого удивительного совпадения. А ведь в тот же самый день – в день доблестной Красной Армии – погиб, закрыв своим телом амбразуру вражеского дзота и Александр Матросов, чей образ стал примером мужества и героизма для всей советской молодёжи!* Проводя параллель между отцом и прославляемыми всеми героями, Рами Гарипов должен был почувствовать, какую ответственность накладывало на него звание сына солдата.
В недописанной автобиографии он приводит сведения, имевшие отношение к отцу: «Его родственники – сыновья родного брата матери моего отца, заслуженного учителя РСФСР Хусаина Ямалетдиновича Фаткуллина – Акрам, Ахнаф, Альтаф и Аслям Фаткуллины, революционеры с 1905 года, погибли. Эта семья, можно сказать, воспитала меня и моих братьев. Хусаину-агаю я обязан тем, что имел возможность много читать, а стало быть, и своим духовным ростом. На фронте погиб брат моей матери Габдрахман Гайфуллин, бывший начальник политотдела Аркаульской МТС. Он был удостоен звания Героя Советского Союза посмертно. Геройски погиб ещё один обожаемый мной в детстве человек – молодой учитель родного языка и литературы Зубай Утягулов, в исполнении которого я впервые слушал стихи, испытывая невероятное наслаждение».
Дальше Рами пишет уже по-русски: «Не вернулись с войны почти все мужчины нашей деревни, с именами которых связаны все сказки и легенды моего детства, песни и сказы о Салавате, о героях гражданской войны, все были и небылицы родного колхоза, родной Юрюзани и родного Каратава, о партизанах которого написана была книга моим односельчанином, писателем Чингизом Хановым. Не вернулся и он… Все это оставило в моей душе неизгладимый след и служило, наверное, первым толчком взяться за перо».
Рами Гарипов, а вернее – Рамиль, живший в этом таинственном и прекрасном мире, с младенчества впитал в себя множество преданий о Салавате и о партизанах. Война в одночасье покрыла чёрным мраком эту сказочную страну его детства, поглотив стольких благородных мужей. Земля великого Салавата не дождалась своих храбрых сыновей – Габдрахмана Гайфуллина, дедушку Рамиля, и его учителя Зубая Утягулова, удостоенных звания Героя Советского Союза. О них он тоже вспоминал, шагая по дорогам войны. В автобиографии о том путешествии всего лишь несколько строк: «В 1948 участвовал в походе по следам Башкирской кавалерийской дивизии на Украине, собирал материалы о подвигах наших отцов, своими глазами видел руины Сталинграда, разрушенные шахты Донбасса, сожжённые деревни Ворошиловградской области, впервые видел Москву и слышал о литературном институте».
За этими скупыми строчками – столько всплесков эмоций, переживаний, глубоких чувств, размышлений и беспрестанного труда над записями, дающими читателю исчерпывающее представление о землях, по которым проходил маршрут экспедиции, позволяющими отслеживать её путь по дням, по часам и шаг за шагом. Изредка здесь можно видеть вкрапления в виде стихов и стихотворных строф, но значительно чаще встречаются вставки, в которых юный автор с документальной точностью воспроизводит свои многочисленные наблюдения. Он тяготеет к правдивости.
Надо сказать, что в тот период отношение к личности Шаймуратова было неоднозначным, вокруг его имени ходили разные толки. «Описывая «Гибель генерала» (название раздела. – Р.Б.), я старался быть кратким, – признаётся Рами и поясняет: – Поскольку это очень серьёзная и ответственная работа». А усилий было приложено немало: следопыты занимались поиском документов, собирали факты, беседовали с очевидцами. Они натаскали камней и сложили их на могиле генерала, которую затем украсили цветами.
Воспоминания о Великой Отечественной войне у всех были ещё настолько свежи, что она не воспринималась как прошлое, как часть истории. И не предпринимались пока попытки, чтобы увековечить то, что было с ней связано: не ввели звание «города-героя», не зажгли вечные огни над братскими могилами, не установили памятник-надгробие Неизвестному солдату в Москве, не возводились на полях сражений каменные стелы с именами погибших, не разрабатывались и не прокладывались туристические маршруты для желающих взглянуть на памятные места и реликвии.
Там, где проходил Рами с товарищами, валялись в великом множестве не только внушавшие ужас смертоносные орудия войны, но и не захороненные человеческие останки. И вполне могло быть, что прибывшие из далёкого Башкортостана сироты ступали по ним, сами того не ведая. Эпитафия, выбитая Рами и Рифгатом на скале у места гибели Шаймуратова, навечно врезалась и в их собственные сердца. Не зря же в дневнике оказались такие строки: «После нашего ухода сотрутся оставленные нами следы, сделанная на каменной скале надпись тоже со временем исчезнет… И только кровь отважных сыновей башкирского народа никогда не смоется, не забудутся имена и не померкнет их слава…»
После Сталинграда путники снова возвращаются в Москву. На этот раз они знакомятся с ней ближе. Стоило Рами оказаться в столице, как душа его исторг¬ла слова: «Москва!!! Ты явилась очам моим словно сказочный мир».
Ребята и в самом деле чувствовали себя здесь как в сказке, восторгаясь всем и вся, в том числе и бытовыми условиями, которые им были предоставлены. Вот как Рами их описывает: «У нас были мягкие койки и белоснежные постели… Чтобы смыть с себя походную пыль и грязь, мы сходили в баню. После этого перекусили в одном ресторане и отправились осматривать Москву».
Не следует забывать, в какое время это происходило: было лето 1948 года, когда страна ещё не успела оправиться от последствий войны. Перед всем народом стояла первостепенная задача поднять из руин и отстроить заново города и сёла, настроиться на созидательный труд. И в этих сложнейших условиях советское государство проявляло трогательную заботу о миллионах обездоленных детей, не бросая их на произвол судьбы, стараясь оградить от тлетворного влияния преступного мира. По всей стране открывались тысячи детских домов и приютов, где, несмотря на скудное обеспечение, сиротам не давали умереть от голода. А уж тот факт, что группе подростков дали возможность совершить столь замечательный поход с посещением самой столицы, и вовсе вызывает восхищение.
Хотелось бы обратить на эти факты внимание людей, которые видят одни лишь тёмные и мрачные стороны истории нашей страны. Огульно охаивая прошлое, они предпочитают не замечать болезненные проблемы, возникшие на рубеже двух тысячелетий: безудержный рост числа беспризорников на фоне равнодушия к ним со стороны государства, всё большее и, по-видимому, уже непреодолимое расслоение общества на баснословно богатых и безнадёжно нищих. Разве гнущие свою линию критиканы станут доискиваться до причин столь вопиющей социальной несправедливости...
Школьники из Башкортостана приехали в Москву в День авиации. В какой-то момент в небе над городом раздался гул, и вскоре они впервые в своей жизни узрели, как взлетает, оставляя за собой длинный шлейф, реактивный самолёт. Не исключено, что именно в тот момент у Рами, с затаённым дыханием следившего за его полётом, проснулось желание стать пилотом.
Где только ни побывали юные путешественники за какие-то несколько дней: на Красной площади и в музее Ленина, в Третьяковской галерее и в планетарии, в зоопарке и в стереокино, и при этом много раз спускались в подземное царство – в метро. Ко всему прочему, Рами сопровождал майора Габитова, когда тот отправился в Генштаб, чтобы сдать добытые в походе документы. Одним словом, каждый день пребывания в столице был насыщен незабываемыми событиями, и, уже сидя в поезде, мчавшем ребят домой, переполненный впечатлениями Рами сочинил стихотворение, посвящённое Москве.
Первого июля отряд прибыл в родную Уфу. Преодолев за месяц с лишним тысячи километров и достойно выдержав испытание, члены экспедиции с полным правом могли бы заявить, что с честью выполнили поставленную перед ними задачу. Молодые люди узнали много нового о жизни и о своём Отечестве. Они получили огромный заряд энергии.
Как уже отмечалось выше, организация похода по боевому пути, пройденному легендарной 112-й Башкирской кавалерийской дивизией, по местам, где геройски сражались и погибли её воины вместе с прославленным командиром Шаймуратовым, в ту пору, когда ещё были свежи воспоминания непосредственных участников и очевидцев происходивших там событий, пока не стёрлись следы и не зажили раны, стала беспрецедентной акцией, первым такого рода опытом в истории школ республики. И особенно важно то, что к этому благому начинанию были привлечены педагоги и ученики, чьи отцы погибли на фронтах войны.
Что касается лично Рами Гарипова, то главным итогом его участия в экспедиции стали дневники – путевые заметки свидетеля героизма башкирских воинов, названные им «В донских степях». Этот интересный опыт юного исследователя мы вправе считать литературным произведением. Зафиксированные в нём наблюдения представляют собой уникальный материал, который не найдёшь ни в каком другом источнике. Эти заметки подняли молодого автора на новую ступень. В то время Рами, возможно, и не помышлял о том, чтобы отдать их в печать. А между тем он заканчивает своё произведение следующим примечанием: «Эти заметки войдут в мой будущий роман «Дороги жизни», где речь пойдёт о жизни и борьбе советской молодёжи и будет показана передовая роль комсомола как предводителя этой борьбы». Если бы их тогда напечатали, то они наверняка запомнились бы читателям. Но кто ж возьмётся за опубликование труда никому не известного юнца?

Пятый океан

В феврале 1949 года Рами Гарипов сетует на катастрофическую нехватку времени: «Даже если бы у меня было десять пар рук, мне их всё равно не хватило бы. Я не давал бы им ни минуты покоя… Ох, уже это Время! Время для меня теперь – что золото! Так и бежит. Да нет, не бежит, а прямо-таки скачет!»
Несколько раз в его записях встречаются такие строчки:

Коль захочешь узнать,
Что милей мне всего на свете,
Отвечу я: нет для меня милее
И слаще
любимого труда.

Это четверостишие он сопровождает однажды комментарием: «И в самом деле… Я буду полезен своему народу только любимым, желанным трудом и ровно настолько, насколько мне самому будет угодно. А для творчества простой вреден. Оно требует беспрестанного труда. И умение так работать уже само по себе является талантом. Талант же не рождается вместе с тобой, а растёт!..»
Рами буквально разрывается на части… И в девятом классе он весь в делах. Везде инициатор и лидер, будь то школа, класс или комната в интернате. Выполняемая им общественная нагрузка настолько чрезмерна, что её можно было бы разделить на десятерых. К тому же имя его теперь звучит не только в школе, но и среди писателей. Однако, несмотря на общительность и активность, поделиться сокровенным Рами по-прежнему не с кем. А как хотелось бы поговорить с кем-нибудь по душам, когда чувства захлёстывают тебя и бьют через край. И вот руки снова тянутся к карандашу. Хорошо ещё, что у него есть самые близкие поверенные – его заветные тетрадки. Заведя в начале учебного года новый дневник, он, сам себе удивляясь, пишет на первой странице: «Тетрадь кончается. И начинаю другую. Вот уже и эта на исходе… А я всё пишу и пишу. Для чего? Сам не знаю. Просто какая-то сила заставляет меня писать. Не могу себе дажепредставить, как бы я жил без этого… Или моя страсть меня погубит, или… не знаю…»
Эту запись Рами сделал двенадцатого сентября 1948 года. Как раз в то время он находился во власти нового увлечения. Его ноги ступали по земле, а душа рвалась в небо. Но парню хотелось летать не только в мечтах, а по-настоящему подняться в небо.
Это желание появилось у него не вдруг. Рами было лет пять, когда призванный на военную службу Ягафар забрал свою тогда ещё маленькую семью в Миасс. Проживая в военном городке, мальчик мог наблюдать, как протекали будни малой армии. Он привык к самолётам, танкам и пушкам и как-то заявил отцу: «Я буду командиром, как ты!».
Увидев в небе над Красной площадью полёт реактивных самолётов, он был потрясён. Разве можно такое забыть? Наверное, тогда и вспыхнула у него в душе искра страсти к авиации. Неспроста же он записался в своё время в кружок авиамоделистов при Дворце пионеров.
Поэты испокон веку стремились к высотам. Но, витая в мыслях по вселенной, они оставались на земле. А сейчас, если уж так хочется летать, летай себе на здоровье, благо рядом – аэроклуб. Иди и записывайся, небось, не откажут. Зря, что ли, Рами закалялся, истязал себя?
И вот десятого октября 1948 года в его дневнике появилась скупая запись о большом событии в его жизни: «Мы – пилоты. Прошли комиссию. Годен к летной службе».
Раз пять на дню Рами наведывался в аэроклуб, чтобы узнать, когда закончится набор курсантов. Ему велели принести характеристику из школы. Но он её не получил. Несмотря на активную общественную деятельность и ведущие позиции, у Гарипова были проблемы с нелюбимыми предметами – физикой и математикой. Не обходилось при этом без двоек, из-за чего его даже высмеивали, называя «поэтом-двоечником». И такой грех случился у него в самый неподходящий момент. Но если уж Рами Гарипов решил, его уже ничем не остановишь. Раззадорившись, он поднажал немного и, справившись с контрольной работой, ликвидировал свой неуд. После этого ему выдали положительную характеристику.
В аэроклубе началась подготовка. Теоретические дисциплины чередовались с практическими упражнениями. И вот на страницах дневника появляются новые слова типа «аэронавигация», «вираж», «спираль», «УТ-2», «У-2» и прочие, а также изображения самолётов. В тот момент Рами интересует больше всего литература по авиации. Он внимательнейшим образом прочёл книгу «Цель жизни» Александра Яковлева – создателя прославившихся во время Великой Отечественной войны самолётов ЯК, и переписал из неё в свою тетрадь десятки страниц.
Берясь за какое-либо дело, Рами не позволял себе работать спустя рукава. И чтобы овладеть ремеслом лётчика, он не жалел ни времени, ни сил. Аэродром находился на другом берегу за Агиделью, и добираться туда было непросто, особенно зимой, когда приходилось преодолевать наметённые буранами сугробы.
После уроков в школе Рами спешил в аэроклуб, потом – на аэродром, а вернувшись оттуда, хватался за учебники… За сутки он проходил и пробегал множество километров. У него не было ни минуты свободного времени, не говоря уже о часах. Но парнишка был готов и не на такое ради того, чтобы научиться летать.
И вот наступил март 1949 года, которого он ждал несколько месяцев: начались вылеты. Наконец-то Рами Гарипов в воздухе! Самолёт набирает высоту – сто, двести, триста пятьдесят метров!.. Неужто в его руках настоящий штурвал?! Рами управляет самолётом! Рами летит! Рами – сокол! От восторга и счастья как будто отрасли за плечами крылья. Им овладевают настоящий азарт, жажда высоты, широты и свободы.
В день своего первого полёта он признался: «Я бы не отказался летать, даже если бы ради этого мне велели целую неделю голодать». Теперь на обложке его дневников стояла бросающаяся в глаза надпись «Записки пилота».
Для Рами, который и без того был романтиком по своей природе, началась небесная романтика, жизнь лётчика, требовавшая решительности и смелости. Бывали дни, когда он взлетал по несколько раз. Летом на аэродроме приходилось дневать и ночевать. Спали в палатках, отбиваясь от комаров. Дисциплина была военной.
Будучи даже самым младшим среди курсантов, Рами выказывал такое рвение и серьёзное отношение к работе, что удостоился всеобщего уважения – как со стороны инструкторов, так и товарищей по учёбе. После трёх вылетов руководители аэроклуба посоветовали ему поступать в авиационное училище. От такого лестного предложения у кого угодно закружилась бы голова. Но юный поэт не спешил давать согласие.
Здесь он тоже дорожил каждой минутой. В перерывах между уроками и полётами брался за учебник или принимался писать. Кое-кто называл его с насмешкой Профессором. Рами старался не принимать такие вещи близко к сердцу. А вот невежество ему претило. Как-то один майор вырвал из рук Гарипова книгу и, бросив наземь, стал в остервенении топтать её ногами, мол, ты сюда не за тем явился, чтобы книжки читать. Тот вынужден был скрепя сердце снести эту дикую выходку, обозвав про себя зарвавшегося солдафона «варваром двадцатого века».
Новый мир дал юноше крылья, но жизнь есть жизнь. И в этой среде, увы, нашлись людишки, готовые их укоротить или обломать. Но они и подобные им не в силах заставить разувериться в живущих в его сердце светлых образах легендарных лётчиков – Чкалова, Байдукова, Белякова и Гастелло. С ранних лет Рами, как и другие мальчишки, видел, как увлечённая авиацией довоенная молодёжь занималась парашютным спортом, соревновалась по меткости в стрельбе и с какой гордостью парни носили на груди значок «Ворошиловский стрелок». И вот наступило время, когда уже он сам и его сверстники принимают из рук предыдущего поколения эстафету. Юноши рвутся в небо, а их идеалами становятся лётчики-герои Покрышкин и Кожедуб. Башкирские школьники гордятся к тому же своим земляком дважды Героем Советского Союза Мусой Гареевым, о котором узнают из учебников.
Минувшая война доказала всему миру, какую мощную и грозную силу представляет собой военная авиация. Авиация же требовала здорового и сильного пополнения. Поэтому в СССР большое внимание уделялось пропаганде и развитию спорта. Увлечение им приветствовалось и всячески поощрялось. Именно этим течением и занесло в авиацию ученика девятого класса школы № 9 Рами Гарипова, боготворившего известных на всю страну героев. Только он относился к профессии лётчика иначе, чем другие.
Отказ Рами от поступления в училище озадачил преподавателей аэроклуба. Неужели это тот самый парень, который пять раз на дню прибегал в клуб, чтобы узнать, когда его туда возьмут, и успешно учился? Но всё дело в том, что ко всему прочему он писал и стихи. Можно было бы, конечно, совмещать эти оба занятия. Только Рами настолько любил литературу, что не желал заниматься ею как бы между прочим. Он посвятит ей всю свою жизнь. После школы поступит в институт, чтобы получить образование. Рами видит в поэзии смыслсвоего существования, собираясь посвятить ей всю жизнь. И отношение к ней он ни за что не изменит.
Тогда для чего ему нужен был аэроклуб? Стоило ли мучиться, пробираясь на аэродром через глубокие сугробы, а летом месяцами пропадать там, кормя комаров? Для чего были сотни вылетов на самолёте и беспрестанные учения и упражнения?
Вопрос резонный, но кому из нас не хотелось взглянуть на землю с высоты птичьего полёта? Почему бог не дал птицам руки, а людям – крылья? Сколько раз мы летали во сне. Так ведь это же не значит, что каждый, кто летал во сне, должен становиться лётчиком.
Но Рами Гарипов был, по-видимому, из тех, кому было мало парить во сне. Он также не хотел довольствоваться представлением об ощущениях, описываемых лётчиками, и решил их изведать сам. Рами должен был летать не только в мечтах, но и наяву. Это горячее желание как раз и привело его в аэроклуб. Поэта влекла не столько романтика, сколько интересовала философия полёта. Он желал собственными глазами обозреть простор, открывающийся с высоты, и постичь суть состояния, которое мечтало испытать человечество на протяжении тысячелетий.
Строчка «Попробуй-ка в мыслях взлететь выше, чем Коккинаки» из написанной ещё до войны коллективом авторов поэмы «Орденоносный Башкортостан» хорошо передаёт дух поэзии того времени и позволяет лучше понять настроения решительных и дерзких парней. Превзойти в тридцатые годы знаменитого советского лётчика Владимира Коккинаки, которому удалось поставить мировой рекорд по высоте, казалось нереальным.
В любую эпоху молодыми людьми движут всевозможные соблазны, увлечения, желание острых ощущений. Куда их только ни манит и ни заносит. Вот и Рами, поддавшись порыву своей души, добился своего и теперь парит в воздушном пространстве над землёй не в мечтах, а в реальности.
Отсюда, из самолёта, взору открываются такие широты и дали. Внизу раскинулись плюшевые поля, а рядом с Уфой извивается красавица Агидель – всё как на ладони. И сколько бы раз ты ни поднимался в небо, не перестаёшь восхищаться завораживающей взгляд красотой. В такие моменты небесная стихия овладевает всем твоим существом, и ты уже начинаешь сомневаться в правильности своего решения.
«А почему бы мне не стать лётчиком?» – в последнее время Рами частенько задаётся этим вопросом. Выходит, что силой притяжения обладает не только земля, но и небо. Оглушённый впечатлениями от самого первого полёта, он назвал принявшее его в себя безграничное голубое пространство «пятым океаном». Только на поверку оказалось, что есть ещё одна стихия, сила притяжения которой может иной раз превосходить земную и небесную. Это поэзия. Так что юному пилоту пришлось отступить перед начинающим поэтом.
В общем, как ни пытались преподаватели аэроклуба заманить курсанта Гарипова в большую авиацию, тот был непреклонен, убеждённый в том, что ему нужно окончить институт и посвятить свою жизнь делу, которому был предназначен.
Определённую роль в охлаждении Рами к профессии лётчика сыграло и зрение, которое стало ухудшаться ещё до принятия его в аэроклуб. А причиной тому, вероятнее всего, было постоянное чтение, которым он зачастую занимался при скудном освещении. Проходя комиссию, Рами каким-то образом ухитрился скрыть свой недостаток и лишь одному из самых близких друзей Миннулле Давлетбаеву, приехавшему в Уфу из аула Тумансы Мелеузовского района учиться музыке, осмелился признаться: «Даули, у меня глаза не в порядке». Так что, рано или поздно, этот изъян непременно выявился бы и закрыл бы емудорогу в авиацию. Но даже при отличном зрении и отменном здоровье он вряд ли пожертвовал бы поэзией ради возможности летать. Да и поэзия сама не отпустила бы его от себя. И в самом деле, какие бы сферы ни привлекали Рами, творчество и литература всегда оставались для него самой заветной целью и манившим к себе ярким маяком. Такая уж у него была судьба.
В клуб авиаторов Рами Гарипова привели не только мечта и юношеская любознательность, но и желание испытать в необычных условиях силу своего характера и воли, стремление познать неизведанное (дух). Сколько раз эти потребности заставляли его подниматься в небо. Пока взор наслаждался даже не снившимися ему прежде красотами, душа трудилась, постигая смысл бытия. Новые ощущения и впечатления наводили юношу на размышления о величии жизни и гениальности человеческого разума, а результаты постижения разных граней жизни откладывались в его мозге семенами, которым предстояло в будущем дать добрые всходы в творчестве.
Полёты наяву пока ещё не привели молодого литератора к каким-либо открытиям и достижениям. И хотя за последние месяцы написал он немало, до вершин поэзии было ещё очень далеко. Чтобы стать настоящим поэтом, ему предстояло упорно трудиться, искать, постигать секреты творчества. И тем не менее, созданные Рами Гариповым «Записки пилота» ценны для нас тем, что воспроизводят фрагмент его личной биографии и одновременно передают состояние души большинства молодых людей того времени.
Рами переживал новый жизненный этап. У каждого явления есть своя пора, начало и конец. Однажды наступает момент, когда тебе приходится покинуть родную деревню, отчий дом, семью. Но когда-нибудь кончаются и странствия. Проходят увлечения. Прекращаются полёты в лазурной небесной выси, ты прощаешься с мечтой об авиации. И уже недалёк тот день, когда придётся расстаться со школой и с учителями. Одноклассники и друзья разбегутся и разъедутся кто куда.
Только поэзия никуда от тебя не денется, и не будет от неё покоя ни днём, ни ночью. Творческий процесс бесконечен, поиски продолжаются.
Даже будучи курсантом аэроклуба, Рами не расставался с дневниками. К его записям прибавились описания впечатлений от встреч с писателями, с которыми он был лично знаком: с Кадыром Даяном, Максудом Сюндюкле, Мухитдином Тажи и прочими.
Юноша учился критически воспринимать произведения даже признанных авторов. Он умел уже видеть недостатки и старался фиксировать свои очень дельные замечания. В то же самое время у молодого литератора тоже имелись слабые стороны. Он, как и большинство современников, не был свободен от догм, эстетическое невежество сдерживало его духовный рост. Вот что Рами записал в дневнике о своём любимом поэте в дни, когда ликовал по поводу того, что успешно прошёл комиссию в аэроклубе: «Сила Саляма не только в его природном таланте, но и в таланте, которым наделила его правдивая и дальновидная марксистская теория» (17.10.49).
По канонам советского литературоведения того периода это были очень правильные слова. И в дальнейшем, чтобы избавиться от такого рода догм, Рами Гарипову придётся пересматривать свои взгляды, производить их основательную «чистку».
Занимаясь поисками ответов на самые животрепещущие вопросы и нужных слов для своих стихов, он то и дело обращался к Максиму Горькому – главному для него авторитету. Очень интересен диалог юного поэта с его кумиром, записанный им восьмого апреля 1949 года. Это был весьма оригинальный способ высказывания собственных мыслей о проблемах литературы и литературного творчества. Рами знал, что диалог с великим писателем ко многому его обязывает, и всё же дерзнул. Но очень скоро он убедился в том, что для умелого ведения дискуссии решительности и смелости недостаточно. От него требовались в первую очередь познания и искусство выражать своё мнение. Этими качествами Рами, несмотря на юные лета, в какой-то мере обладал. Вместе с тем ему не хватало опыта и мешали шоры на глазах, кои представляли собой законы того времени.
К сожалению, впоследствии к диалогу с Максимом Горьким Рами Гарипов уже не возвращался. Если бы он продолжал практиковать этот приём, то с годами у него собралась бы внушительная коллекция оригинальных суждений о литературном творчестве.

Почему же так мучительна любовь?

Заведённый в апреле 1946 года дневник, первая страница которого украсилась восторженной записью Рами по поводу вступления в комсомол, регулярно пополнялся описаниями разных событий, его комментариями и рассуждениями. Работа над путевыми заметками «В донских степях» способствовала тому, что юноша стал лучше понимать историю и судьбу своего народа. А в «Записках пилота» он живописует мир с совершенно необычного ракурса – с небесных высот. Темы авиации никто из башкирских литераторов до него не касался.
Каждый год был примечателен для Рами каким-нибудь большим событием. Если по окончании восьмого класса ему посчастливилось с группой башкир¬ских школьников участвовать в исторической экспедиции по следам героической дивизии, то в девятом он, благодаря своему упорству, смог покорить небо, что заодно помогло ему проверить себя и окончательно утвердиться в решении посвятить свою жизнь служению башкирской литературе. В десятом же классе Рами пережил такую бурю, о чём можно было бы написать целый роман.
Жизнь подвергала его разным испытаниям. Всё время находились какие-то поводы как для радости, так и для уныния. Чем больше он видел нового, тем любознательнее становился. Чем больше узнавал, тем сильнее тянулся к знаниям. При этом многое приходилось фиксировать. И тем временем дневники Рами превращались в разрозненные части будущего романа, с названием которого он определился ещё в девятом классе: «Грозовая юность». «Я его напишу», – заявляет автор без тени сомнения. Если бы у юноши не было такой уверенности, он не переворошил бы тогда горы книг и не смог бы создать всего того, что создал.
Много ли можно привести примеров, чтобы старшеклассник на протяжении нескольких лет скрупулёзно, шаг за шагом, описывал всё, что с ним происходило? Разумеется, Рами был не единственным среди сверстников, кто в школьные годы вёл личный дневник. Но в том-то и дело, что речь идёт не о простом ученике, а о человеке творческом, о его наблюдениях за литературным процессом, о формировании его мировоззрения и принципов, о приобретении первых опытов, в том числе опыта общения с состоявшимися писателями. Для башкирской литературы того периода это был, пожалуй, исключительный случай.
Говоря о юношеских дневниках известных личностей, следует в первую очередь упомянуть тетради Шайхзады Бабича, который с малых лет тоже вёл записи. Готовя к изданию книгу воспоминаний о нём современников, я написал об этом факте во вступительной статье и теперь позволю себе повториться, чтобы подчеркнуть некоторые моменты.
В шестнадцатом номере журнала «Яналиф» за 1929 год вышла статья Гумера Тулумбая «Первые шаги Бабича» о тетрадях поэта, которые были найдены незадолго до этого. Невозможно читать без боли то, что в ней написано: «У Бабича было довольно много дневников. И если даже допустить, что значительная их часть сохранилась, отыскать удалось пока всего лишь одну тетрадь. Она была написана в начале сентября 1913 года и представляет собой двенадцатую часть тех дневников. Место написания – Казахстан».
Насколько радостная находка, настолько горькие потери! По свидетельству Сайфи Кудаша, одного из современников Бабича, тот вёл дневники, начиная с десятилетнего возраста до самой смерти. А Шакир Сабиров, односельчанин Шайхзады, вспоминал, что он занимался этим, беря пример со своего отца, из чего следует, что до тетради, датированной 1913 годом, было одиннадцать. И нам остаётся только гадать, сколько поэт написал потом…
К Гумеру Тулумбаю дневник попал через Фатиха Карима, побывав до этого в руках Мирсая Амира* . Судить о его содержании мы можем лишь с его подачи. Самого же оригинала, к сожалению, уже нет.
Бабича мы знаем как удивительную личность, представлявшую собой целый мир. А если бы сохранилось всё его творческое наследие, этот мир был бы более масштабным и многогранным, вызывая у нас ещё большее восхищение.
Из приведённых Тулумбаем фрагментов дневника Бабича мы узнаём, что читал поэт, как, живя среди казахов, собирал их фольклор, о том, какие у него были привычки, как он вёл себя, подшучивал над своей внешностью.
При чтении возникает ощущение, будто слышишь голос самого поэта. Ещё бы, ведь дневники – это непосредственные очевидцы происходящего с человеком в разных ситуациях. Дневник – самый близкий друг, которому поверяются сокровенные тайны. Нет никого терпеливее, и никто другой тебя не поймёт так, как он. Такие уникальные документы являются бесценными реликвиями. И это большая удача, когда они сохраняются.
В лихие годы тетради Ш. Бабича были безвозвратно утеряны. Уцелел всего лишь один дневник – малая частица его наследия. В конце двадцатых годов прошлого столетия, как мы уже знаем, он оказался по воле случая в руках Тулумбая, который успел его прочесть и написать о нём. Да вот, к сожалению, автор статьи стал жертвой политических репрессий, а тетрадь бесследно исчезла.
Что касается школьных и студенческих записей Рами Гарипова, то они сохранились, к счастью, полностью. В детстве мальчишке из Аркаула наверняка приходилось слышать о Шайхзаде Бабиче, но только не как о великом башкирском поэте, а как о враге народа. И когда он решил завести дневник, даже не подозревал, что принимает от кого-то эстафету, продолжает прервавшуюся некогда традицию.
Рами со всей серьёзностью относился к этому занятию, во всех подробностях описывая свои будни и праздники, переживания и радости. К тому же он был настолько дотошен, что не ленился иной раз набело переписывать черновые места. Педантичность Рами Гарипова проявлялась также и в том, что он считал необходимым прилагать к своим дневникам кое-какие письма, пригласительные билеты и тому подобное. Причём делалось это регулярно, за счёт чего у него скопилось в итоге несколько десятков тетрадей разной толщины. Сколько же мыслей и чувств, времени и энергии материализовано в них!
Подобное наследие – довольно редкое приобретение не только для башкирской, но и для мировой литературы. Во-первых, далеко не все авторы практиковали такой своеобразный вид творчества, и он не стал традиционным. Во-вторых, даже то немногое, что оставили после себя наши литераторы, было безжалостно уничтожено в конце тридцатых годов, за исключением лишь отдельных записей Саляма и Мухамедьярова, которые появлялись в печати. И, наконец, в-третьих. Известны случаи, когда некоторые из башкирских писателей вели дневники, начиная с сороковых годов прошлого века. Сохранилось также немало переписки. Только пока эти материалы, находящиеся в личных, семейных архивах не востребованы – не изучены и не опубликованы. К тому же нет среди них дневников, которые бы велись со школьных лет и отображали бы самое начало литературной деятельности, сопряжённое с творческими исканиями. Поэтому мы должны с особым трепетом относиться к тетрадям Рами Гарипова, представляющим собой уникальнейшее явление башкирской литературы. В начале 80-х их изучил Гайса Хусаинов. В его публикации «Личность поэта»* читатель может найти много интересной и полезной информации.
Описываемые в гариповских дневниках события не придуманы. Все факты достоверны. Имена – тоже. Лишь изредка Рами менял их в силу каких-либо причин. Когда он писал о конкретных лицах, то старался руководствоваться этическими соображениями. «Из-за того что они сейчас в опале, мало портретных характеристик», – то и дело замечает он и даже помещает эти слова на обложке одной из тетрадей. С 1949 года он называл свои записи – ни много ни мало – «Частями будущего романа». Но под конец от «Грозовой юности» останется лишь «Юность», а сам автор из «Бабая» превратится впоследствии в Рами Салаватского.
В канун последнего встречаемого в школе нового года он торжественно выводит на обложке «Грозовой юности» надпись «1950 год нашей эры». Среди сочинённых им в те же дни стихов есть строфа, где он пишет о «золотом двадцатом веке», который нынче делится «ровно на две половины». Это новогоднее поздравление в стихотворной форме содержит общие фразы, но оно запоминается тем, как широко представляет автор течение времени. Он как бы предчувствует, что в этот переломный год в его жизни будут бури и грозы, причиной которых станет его безнадёжная любовь – грустное безответное чувство.
Счастливой любви, наверное, больше, чем неразделённой. И дружные семьи, где подрастают замечательные детишки, тому свидетельством. Зато литературные произведения, какой жанр ни возьми, являются в основном порождением несчастной любви. Кто-то заметил, что человек, потеряв деньги, петь о том не станет, а вот влюблённый, которому не отвечают взаимностью, воспевает свои страдания. Можно потерять любимого человека и при этом не лишиться любви к нему.
Школьная страсть Рами так и осталась неразделённой, но её пламя ещё долго бередило его душу. Измученный ею, он проводил ночи без сна, осунулся и стал чахнуть на глазах. Будучи принципиальным и прямым по своей натуре, Гарипов не боялся резать правду-матку в лицо, а в присутствии любимой девушки нередко терялся и робел. Испытываемые к ней чувства он доверял письмам и стихам, поговорить же откровенно, глядя ей прямо в глаза, не хватало смелости. Своё состояние Рами старался скрыть даже от близких товарищей. Между тем не только друзья знали причину его страданий, но и многие другие. И ни для кого из них не было секретом, что в «Грозовой юности» в образе Вахита он вывел себя, а под именем Айхылыу показал Марият.
Как же соотносились между собой в его первом сильном чувстве мечта и реальность? Любовь Рами была, разумеется, искренней. Но не слишком ли он идеализировал её объект? Может быть, парнишка чересчур высоко воспарил на крыльях своих мечтаний, оторвавшись от действительности, и витает в облаках? Такие вопросы вполне уместны, когда речь заходит о любви, и особенно о первом глубоком юношеском чувстве. Увы, можно привести сколько угодно примеров, когда без памяти влюблённые возносят любимых на пьедестал и даже если те далеки от идеала, приписывают им не существующие достоинства, наделяют всеми лучшими качествами, совершенно не замечая недостатков. Конечно, не стоит уподобляться авторам некоторых старинных манускриптов или учёным, считавшим это чувство чем-то вроде душевного заболевания. Признать это – значило бы лишить творческого человека источника вдохновения для создания прекрасных произведений искусства.
Без пяти минут выпускник школы Рами Гарипов готов был ради своей любви на всё – пойти в огонь и воду. Какую бы из тридцати частей «Грозовой юности» мы ни открыли, каждая звучит как ода обожествляемой автором Марият-Айхылыу. Двадцать с лишним страниц сплошь исписаны стихотворными строками. В них не встретишь каких-либо оригинальных мыслей, да и чувства не очень-то убедительны. Их захлёстывает словесный поток, поскольку влюблённый не находит нужных слов. На это у него не хватает ни времени, ни терпения. Если уж Рами, который умел держать себя в руках, потерял выдержку, покой и сон, нетрудно понять, какое пламя бушевало в его душе.
Он восторгался каждым движением девушки, вспоминал о ней всякий раз, когда брёл по дорожке, по которой они проходили вместе. Бережно хранил и очень часто разглядывал её фотографию, пытаясь себе представить, чем она занята в данный момент. Бывало, на него находила то беспричинная грусть, то беспричинная радость.
«Вахит долго сидел.
Когда он, закончив работу, вышел в коридор, чтобы пройти в свою комнату, внимание его привлёк стол, за которым рядом с ним два часа тому назад сидела Айхылыу… Вахит неожиданно улыбнулся, достал из кармана ручку, схватился за стул девушки и, наклонив его, написал на нижней стороне сидения: «1 марта 1950 года, А…». Сделав это, он подумал: «Когда-нибудь я покажу это Айхылыу и скажу, смеясь: «Это самый дорогой на свете стул!». Внимательно осмотрев его, чтобы хорошенько запомнить, Вахит пошёл наверх, напевая потихоньку песенку из спектакля «Галиябану»:

Рубашку из белого ситца
То надену я, то сниму.
Оттого что любимая не со мной,
Страдаю я и горю…

Через десять дней Вахит и Айхылыу отправились на выборы. «Они вдруг встретились, как гражданин и гражданка, и в мгновение ока расстались. «Хорошо ещё, что есть алфавит! В списке мы оказались рядом! – радовался Вахит. «Только жалко, что не разрешается голосовать вдвоём. Ох, уж эта демократия!» – с усмешкой подумал он.
Искренняя вера, возвышенные мечты влюблённого романтика уживаются в нём с высокими духовными требованиями максималиста и с беспощадными вопросами, обращёнными к самому себе: «Не погублю ли я, ненормальный, Айхылыу? Не обволокут ли её счастливые дни рядом со мной чёрные тучи? Ведь жизньу меня будет совсем не такой, как у других. Почему? Да потому что я буду трудиться без передышки. Таково веление судьбы. Сможет ли она меня понять? Не станет ли упрекать в равнодушии? Сколько же ей потребуется терпения, выдерж¬ки и воли!.. Сколько!.. Нет, я уверен, что она будет меня понимать. Потому-то я и лелею её образ в своём сердце. Только она способна меня понять! Ей и самой будет приятно видеть, как я, представитель молодого поколения, отдаю всего себя борьбе во благо человека за строительство прекрасной жизни, как честно и самоотверженно тружусь во славу партии. Скучать и грустить ей не придётся».
Несмотря на то, что героев зовут Вахит и Айхылыу, здесь каждая строчка навеяна чувством Рами к Марият. И то, что в списке избирателей их фамилии оказались рядом, – вовсе не выдумка, так было на самом деле: Гайсина Марият, Гарипов Рами.
Ну а то, что молодой человек демонстрирует идейную подкованность, употребляя такие громкие слова, продиктовано ему не свыше. Рами свято верит в то, что вкладывает в уста своего героя. Его взгляды и убеждения, представлявшие собой результат постоянных внушений, массированной пропаганды, формировались на протяжении всех десяти лет ученичества. А примером, образцом для подражания, как в жизни, так и в любви, служил ему образ Павки Корчагина. Одной из самых почитаемых им книг был роман Николая Островского «Как закалялась сталь». И частенько собственные мысли Рами подкреплял переписанными из неё цитатами. Не пропускал он также стихов, которые были созвучны испытываемым им на переломе века чувствам.
На обложке одного из дневников того периода можно видеть такую надпись:
XXII («том»). 1950 (4).
«Грозовая юность».
(«роман»).
Дневниковые записи.
Рами Гарипов.
9 января, 1950.
Вдумаемся, что стоит за этими числами. Новый год едва начался, ещё только девятое января, а Рами уже успел исписать три тетрадки, в общей сложности – семьдесят два листа. Закончив четвёртую, сорокастраничную, пятнадцатого января он принялся за новую, в которой было уже сто семьдесят страниц. И до того, как начать двадцать седьмого января шестую тетрадь, менее чем за месяц Рами написал, судя по данным на обложке, двести десять листов. Здесь, кроме текста, есть новые стихи, письмо Гайнану Амири, негативная оценка состоявшейся в редакции беседы, впечатления от других встреч и прочая информация.
Вот с какой скоростью и размахом творил влюблённый по уши джигит! Казалось бы, ни на что другое у него уже не должно было оставаться времени. А ведь этот зимний месяц состоял не только из каникул. После них нужно было снова впрягаться в учёбу и школьные дела. И чем бы Рами ни занимался, куда бы ни ходил, повсюду за ним следовал образ любимой девушки. Друзья и учителя были обеспокоены его худобой. А если бы они сами были на его месте, то превратились бы, наверное, в скелеты.
Как и большинство влюблённых, Рами идеализировал обожаемую им девушку и, в то же самое время, будучи верным сыном своей эпохи, был готов принести любовь в жертву политическим идеалам. Кто знает, может быть, юношеский максимализм, заставлявший его требовать от окружающих слишком многого, как раз и спугнул птицу счастья. Или, уносясь мыслями в запредельные дали, молодой человек напугал возлюбленную заумными рассуждениями, непостижимыми для разума простого смертного. Очевидно, девушка решила, что недостойна его. Быть может, ей были нужны нормальные человеческие отношения, хотелось услышать старые, как мир, и понятные всем слова. Ведь какой бы крылатой ни была любовь, корни её в земле. И пусть мечты наши беспредельны, жизнь вносит во всё свои коррективы, устанавливая, где ей надо, рамки и границы.
Можно строить какие угодно версии. Но Рами пока не вникает в эти тонкости. Человек, сердце которого сжигает огонь любви, не в состоянии мыслить трезво и вести себя хладнокровно. Как же ему разобраться, где правда, а где вымысел?
В любви Рами искал себе, прежде всего, единомышленника и задушевного друга, он мечтал о верном спутнике, который бы понимал его не только с полуслова, но и по взгляду. Ещё вчера юноша был почти уверен, что его возлюбленная чувствует столь же искренне и мыслит точно так же, как он. Но сегодня всё переменилось: казавшийся таким близким человек стал вдруг чужим, лучившиеся прежде глаза смотрят на него с ледяным равнодушием. И это повторяется уже в который раз. Похоже, девушка отвергла любовь Рами, растоптала его надежды. Почему же любовь столь мучительна и жестока?!
В душу молодого человека невольно закрадывается подозрение, что Марият полюбила другого. Решив, что он лишний в образовавшемся треугольнике, Рами говорит себе: «Значит, я должен уйти со сцены!». Однако вскоре подозрения его рассеиваются, и мир вновь озаряется светом и радостью. Он любит и думает, что любим. Но это блаженное состояние продлилось недолго, вновь уступив место мучительным сомнениям: «Что-то не очень верится. Чую, что эта любовь закончится ничем». И всё же Рами продолжает тешить себя надеждой:

Я поверил бы, если б сказали,
Что море высохло и теперь без воды.
Но словам, что любовь проходит,
Не верю. Нет дна у глубокой любви.

Но потом, несмотря ни на что, наступил момент, когда мечты его рухнули и железная воля пошатнулась. То ли он сам не сумел как следует объяснить девушке, насколько сильны его чувства, то ли она демонстрировала безразличие в ответ на его многократные признания – так или иначе, но история эта имела печальную развязку и могла даже кончиться трагедией.
В апреле 1950 года в интернате произошло ЧП: пропал Рами Гарипов! Все сбились с ног. Где только его не искали, в каких местах не побывали за несколько дней его отсутствия. Всю школу лихорадило.
Рами совершил довольно безумный, однако не такой уж необдуманный поступок, о чём можно судить по следующим строфам:

Напрасно искал я большой любви,
Мне уже не найти такой.
Неужто чистые чувства мои
Похоронят вместе со мной?

Так пусть же горем-злосчастьем моим
Будет к счастью устлан твой путь.
Вот так я ненавистью вместо любви
Наказан за нежность свою.

Ниже он приводит слова из Пушкина «Пускай умру, но пусть умру любя» и заканчивает своё стихотворение так:

Сердце твоё превратится в лёд,
Пылью стану я для тебя.
С жизнью расстаться мне суждено.
Пусть так, зато я умру любя.

«Эх, Айхылыу!..» – этим полным укора обращением Рами предваряет свои стихи, а под последней строчкой пишет: «Эх ты, Айхылыу! Даже твоя ненависть мне люба!..». Сколько подобных признаний разбросано то тут, то там по страницам дневника! И сквозь эти слова слышится горестное восклицание: «Ах, Марият!».
Этим стихам предшествуют переведённые им на башкирский язык строчки из популярной в те годы песни Степана Щипачёва:

Мµхєббєт ул
Яљшы йырѓа ољшаш,
Ењел т‰гел йырґы сыѓарыу.*

Перевернув страницу, мы увидим полностью приведённое стихотворение «Нищий». Рами переписал его под впечатлением сделанного им открытия, насколько выраженные в нём чувства созвучны его личным переживаниям. Далее следует комментарий: «Эти стихи принадлежат Лермонтову. Мы с ним одинаково чувствуем. Только между нашими литературными судьбами огромная разница, как между каплей и целым океаном». В припадке отчаяния на память молодому влюблённому приходят строки из Пушкина и Лермонтова. Ссылаясь на их слова, он как бы оправдывается перед самим собой за то, что собирается осуществить.
Двенадцатого-тринадцатого апреля жизнь Рами была, что называется, на волоске: «Стыдно об этом писать. Вот и не стану этого делать (две строчки перечёркнуты. – Р.Б.). До какой же мерзости я дошёл. Вернулся из Бугуруслана. Весь детдом гудит. Меня обыскались. Сколько же беспокойства причинил я воспитателям… но иного выхода не было. Я знал, что у меня ничего не получится и всё же сорвался… Думаю, что как-нибудь справлюсь со своими чувствами к тебе, с годами смогу потушить их. Ты чиста душой. У меня нет права тебя любить. Я не позволю себе погубить тебя собою. Пускай меня поскорее выгонят отсюда. Да, как можно скорее. Не хочу позорить свою школу».
Читая эти строки, невольно вспоминаешь слова Бабича: «Говорят, что я избалован, что испорчен и горяч, а грех мой – пыль, зато кара – как гора!». Для поэта самобичевание страшнее безвинного наказания.
Пройдёт некоторое время, и Рами, оценив написанное им тогда новым взглядом, добавит: «Сколько слёз я тогда пролил».
На другой день после покаяния юноша с горечью пишет: «Никому на земле не желаю испытать таких страшных мук, какие испытал я в те дни. Не стоит их описывать. Кому это нужно. Даже при воспоминании о том, что я пережил, у меня волосы встают дыбом. Я не ел. Не спал. Прижавшись грудью к буферу, я сотни километров проехал, свесившись вниз. Застудил ноги. Превратился вщепку. Но это ничто по сравнению с душевной болью. И пусть никому не придётся изведать то, что изведал я, потерпев крушение после стольких лет безумной любви. Пусть я буду первой такой её жертвой и последней».
Увы, Рами – не первый и далеко не последний, кто терял голову из-за любви. Видно, это заложено в природе человека – взрывы страстей, которые способны породить такие великие произведения, как «Страдания молодого Вертера» Гёте. Для одних подобные испытания оборачиваются целой трагедией, а других они закаляют.
Но почему же всё-таки так мучительна любовь?
Привыкший побеждать, Рами, едва не ставший жертвой своего большого чувства, всё равно вышел победителем. Пронёсшийся ураган изрядно потрепал его, но не вырвал с корнем. Душа молодого человека ранима, так ведь и раны в юности затягиваются гораздо быстрее. Следы от глубоких ран остаются, конечно, на всю жизнь, но боль утихает достаточно быстро.
В преддверии двадцатой годовщины со дня смерти Маяковского Союз писателей решил провести вечер его памяти. Рами не стал пропускать это мероприятие, хотя желания общаться с кем бы то ни было у него не было. Несмотря на это, ему всё же пришлось поговорить с Гайнаном Амири. Тот сам подсел к нему и, пожав руку, пригласил его к себе домой.
Мастерское исполнение стихов Маяковского со сцены произвело на юношу неизгладимое впечатление. Такое же мероприятие состоялось и у них в школе. Рами согласился выступить и прочитал посвящение поэту собственного сочинения. Ребята шумно поздравляли его с успехом, учителя радовались. У парня, который ещё совсем недавно хотел свести счёты с жизнью, сбросившись с поезда, будто заново отросли крылья: «О люди, бывают же люди, которые переживают за тебя всем сердцем!.. Так стало приятно на душе, и я всё парил и парил над землёй!.. »
Весенняя буря утихла, и жизнь постепенно вернулась в свою колею. И то, что молодой человек уже спокойнее относился к отшумевшим «апрельским событиям», чувствуется в его стихах.

Как доверчив я был. Как верил,
Верил взглядам нежным твоим.
И отравлен я был ими …
Дал в беду себя я вовлечь.

Даже радостью малой и той
Хотел я делиться с тобой.
Но увидев, как ты холодна,
Я решил стать жертвой огня.

Такого рода строфы, каковые можно встретить в его записях немало, не выстроены в единой последовательности. Их объединяют испытываемые автором чувства, что придаёт его творчеству новое звучание. Если раньше в стихах Рами преобладала патетика, то теперь он привносит в них вдумчивость, неторопливость. Его четверостишия напоминают восточное рубаи. Не исключено, что это результат влияния «Семи планет» Алишера Навои. Настал момент, когда юноша решил поделиться с окружающими тем, что скрывал доселе в потаённых уголках своей души. Он стал более откровенным.
Четвёртого мая Рами побывал у Гайнана Амири. Его поразило не только обилие книг в его доме, но и дружеское расположение, желание помочь, а такжерассказ хозяина о его большой и в то же самое время несчастной любви. Амири сказал ему: «Похоже, тебе суждено стать в нашей литературе очень примечательной личностью». Эти ко многому обязывающие слова заставили молодого человека всерьёз задуматься. Он дарит на память старшему товарищу стихи, в которых тот выделил следующую строфу:

Я мог бы счастливым себя считать,
Будь моей спутницей Марият.
Не суждено мне, видно, вновь
Изведать такую большую любовь.

Амири сказал, что стихи его прекрасны, и пожелал юному другу, чтобы связь его с возлюбленной была такой же крепкой, как между рифмами. «Пускай она всю жизнь будет тебе помощницей и отрадой. И важнее всего, чтобы она понимала, каким великим и непростым трудом приходится тебе заниматься».
Дневники, которые Рами вёл исключительно для себя, он решил дать почитать другим. Ему важно было услышать чужое мнение о своих записях, представлявших собой заготовки будущего романа, и он скрупулёзно зафиксировал отзывы. В основном они были положительными. Были высказаны также пожелания, и не обошлось без некоторых замечаний.
«Твоё настоящее чувство, как и ни с чем не сравнимая любовь к родине, которые заставляют тебя постоянно стремиться вперёд, способны вдохновить и твоего читателя (я имею в виду себя), придать ему силы и энергии. Твой друг Рафаэль Сафин. 18.05.50».
«Рамиль! Будь твёрдым, решительным, стойким, справедливым и морально выдержанным. Желаю успехов! 2.06.50». – Подпись неразборчива, но рядом – сделанная рукой приписка «Воспитатель».
«Рамиль, я увидел, как в героях твоего романа формируются лучшие моральные качества, присущие только советским людям… твой друг Ренат. 1.08.50».
«Рамиль! Я с большим интересом прочитала написанное тобой. Всё дышит любовью к жизни, труду и к народу… Сагира. 6.08.50»
«Рами! В том, что ты написал, ощущается любовь к жизни, труду и к народу… Вместе с тем нужно сказать: многовато нытья. Долгое непонимание не даёт сразу раскрыть образ Айхылыу. Асхат. 8.12.50».
Даже по этим небольшим выдержкам можно судить о свойственном людям той эпохи мышлении. А насчёт нытья Асхат Ашрапов верно подметил.
Ценные советы Рами получил от Мусалии Хайруллиной. Она написала ему по-русски: «Свой мир внутренний, свои чувства ты подчини разуму. Слишком много сентиментальности. И в этом вопросе будь решителен, объяснись, требуй и т.д. Робкое молчание что тебе даёт? Если ты будешь всё таить в себе, ты скоро станешь рабом своего чувства. А ты удовлетвори это чувство, поступай решительнее. Может быть, это простое заблуждение. Если бы ты добился своего, скоро бы наступил момент разочарования. Ничего не поделаешь, такова природа человеческая. Желаю тебе успеха в учёбе, в труде и в личной жизни. Твоя учительница М.Г. Хайруллина. 13.05.50».
К её пожеланиям Рами сделал такую приписку: «Мусалия Галиевна! Какой это прекрасный Человек. Да, я очень мало о ней написал. А ведь она достойна самого большого уважения! Не научился я пока ценить людей».
Её отзыв оказался самым толковым среди тех, что были ему высказаны. По нему видно, что Мусалия Хайруллина была не только замечательным, талантливым учителем, но и тонко разбиралась в природе человека.
Представив свою «Грозовую юность» на суд окружающих, Рами Гарипов как бы подвёл черту под одной из драматических историй своей жизни. И, несмотря на то, что буря в его душе улеглась, он помышляет о продолжении романа.
Забегая вперёд, следует сказать вот о чём. В августе 1950 года Рами счёл необходимым дополнить последнюю тетрадь из серии «Юность», которая к тому времени уже не была «грозовой», вступлением и эпилогом. Предисловие вы¬глядело так: «Моему читателю. Дорогой читатель! В твоих руках вторая книга романа «Юность». Если в твоём горячем сердце бушует пламя юности, ты можешь её прочитать. Если же ты взял в руки эту книгу просто так, от нечего делать, и ко всему безразличен, лучше отложи её. А захочешь жить этим, то читай, думай, чувствуй вместе со мной, побеждай, будь открыт, внимательно вчитывайся в каждую строчку. Я был бы только счастлив от этого».
В послесловии «От автора» говорится об Айхылыу и Вахите: «Возможно, им не придётся видеться много лет. Но любовь их не кончится. Они ещё встретятся… А о том, что будет с ними дальше, ты, мой читатель, сможешь узнать, ознакомившись с продолжением романа. Верь, я постараюсь, чтобы это произошло как можно скорее. Рами Салаватский. 1950 г. Горький (Н. Новгород), Сормово, Волга». Это значит, что Рами действительно собирался работать над продолжением.
К своим записям он относился неоднозначно, иногда называя их «материалами для второй книги», но чаще – романом. Чем это можно объяснить – не¬опытностью или неуверенностью юного автора?
Разумеется, написанное им не может считаться романом. Это всего лишь заготовки, которые, к сожалению, так и остались невостребованными. Они не пригодились в качестве основы для создания романа или произведения какого-либо другого жанра. Но тем не менее, определённая польза от них была. Для Рами был важен сам процесс, приучивший его к самодисциплине, к систематической работе, и способствовавший приобретению им опыта, ибо, занимаясь этим, он старался выйти за рамки самодеятельности, стремился к профессионализму.
Последние страницы «Грозовой юности» были написаны летом 1950 года. Сладостные муки неразделённой любви Рами Гарипова постепенно уходили в мир грустных воспоминаний.

Последние экзамены

А жизнь тем временем шла своим чередом. Даже сильные чувства, за¬владевшие всем существом молодого человека, не смогли отвлечь его от любимого занятия, заставить отказаться от творчества. Рами считал, что не только любовь должна была связывать его с суженой, но и общие интересы и цели. Он хотел, чтобы его девушка тоже любила читать и стремилась к знаниям.
Чем больше Рами узнавал, чем шире становился его кругозор, тем выше поднимал он планку требований к себе. С каждым днём он ощущал в себе всё большую потребность в новых знаниях, в совершенствовании и духовном росте. Подтверждением тому может служить эта строфа:

С каждым разом всё больше я понимал,
Что постичь мне всего не дано.
Мне казалось, я до небес вырастал,
А топтался на месте одном.

У Рами сложилась парадоксальная ситуация. Поклоняясь наукам, как Аллаху, ни при каких обстоятельствах не расставаясь с книгой, он в то же самое время игнорировал некоторые школьные предметы и не успевал по математике. А впереди – ответственнейшая пора выпускных экзаменов. Обеспокоенное возникшей проблемой руководство школы было вынуждено прибегнуть к радикальной мере, предложив разобрать персональное дело Рами Гарипова на заседании бюро комскомитета. В нём приняли участие директор школы Сажида Зайлалова, заведующая детдомом Юзефа Матвеевна, комсорг Шакир Янбаев и одноклассники Рами. Из райкома пришла Хэжэр-апай, которая ездила вместе с учащимися в экспедицию по донским степям.
Заседание прошло в напряжённой обстановке. Желающих высказаться было много. Все выступавшие в один голос отмечали трудолюбие Рами, что он честен, хороший товарищ, и пришли к единому выводу, что его перехвалили. Критика была суровой и резкой. Говорили о его чрезмерном увлечении литературой, что во время уроков он пишет стихи, а вместо рекомендуемых читает ненужные книги по философии, вступает в споры с учителями, пытаясь их учить уму-разуму, и тому подобное. От Рами в первую очередь требуется, чтобы он был хорошим учеником, а не поэтом. Талант и творчество, де, от него никуда не денутся, а на нынешний момент самое главное – учёба, достойное завершение десятилетки. Кончилось тем, что кто-то из присутствовавших выдвинул предложение изъять и запереть его тетради с романом и стихами, чтобы у него не было соблазна ими заниматься.
Эти разборки произвели на Рами удручающее впечатление. Его душили слёзы. Выходя с заседания, он изо всех сил крепился, чтобы не расплакаться. Когда юноша спускался по широкой лестнице вниз, ему почудилось, что кто-то за ним следит. Он машинально огляделся по сторонам, и его взгляд упал на стенгазету, с которой на него смотрел, пристально прищурившись, Ленин, словно хотел сказать ему: «Не унывай и стремись только вперёд!».
В тот самый момент школьный завхоз гонялся за мальчишками, чтобы заставить их разгрузить привезённое сено. Единственным, кто откликнулся, был Рами. Он не только перекидал, но и решил перетаскать сено в сарай. Вали-бабай не знал, как благодарить его.
Тем временем сарай наполнялся ароматом скошенной на аэродроме травы, который навеял на парня приятные воспоминании о том, как он давал сигнал к посадке самолёта, как взлетал, после того, как рассеивался туман, над покрытыми утренней росой лугами, и как бегал по земле, будто летал, как читал на полянке среди цветов книги и писал стихи. В пылу работы Рами вдруг почувствовал, как у него заработала голова, появилась потребность взяться за учёбу и наверстать упущенное. Скорей, скорей, за уроки!
В своих записях Рами любил повторять знаменитую фразу Галилея, который под напором инквизиции притворился, будто отступился от своих научных идей, но на самом деле не сдался, сказав перед самой смертью то, что на самом деле думал о планете Земля: «А всё-таки она вертится!». Вот и он делает вид, что сдался, в то время как поэзия, литература продолжают в нём жить! И пусть его пытаются отвадить от любимейшего занятия, страсть к творчеству охватывает Рами с каждым днём всё сильнее.
Голова идёт кругом при мысли, сколько ещё надо прочитать. Да вот беда – нужные ему книги не так-то просто заполучить. В республиканке, например, не выдают Сергея Есенина, постоянно говорят, что он на руках. Похоже, специально укрывают его от читателей. А ведь как хочется упиваться настоящей поэзией!
Особенно нравились Рами стихи, которые запоминаются сами собой. Но только в башкирской поэзии такие ему, к сожалению, не часто попадались. Юношабыл очень придирчив. Всё, что ни читал, он как бы пропускал сквозь мелкое сито. И если что-то было ему не по душе, говорил об этом без обиняков. Рами не боялся спорить с учителями по поводу их методики. Он выражал недовольство, когда теорию отрывали от практики, когда педагоги забывали об индивидуальном подходе к учащимся, не принимая во внимание их психологию.
Бывая в редакциях, Рами спорил иной раз с сотрудниками, защищая собственное мнение. Точно так же, не церемонясь, он мог высказать автору отрицательное мнение о его новом произведении. Был, например, такой случай. На слёте туристов Асхат Ашрапов рассказывал о походе учащихся школы № 9 по следам рейда Башкирской кавалерийской дивизии. После него взял слово Акрам Вали, подчеркнувший в своём выступлении, что писатели перед учениками в долгу. «Не только в долгу, но ещё и виноваты перед нами», – с досадой подумал про себя Рами, вспомив про давешний разговор с ним во время перерыва. Он позволил себе высказать Акраму Вали свои претензии: «После того как вашу книгу «Наши парни» напечатали в «Эдэби Башкортостан», мы решили написать отзыв, где указали на недостатки, и отнесли его в «Кызыл Башкортостан». Обещали опубликовать, но так и не сделали этого, мол, у них нет места».
Услышав такие слова, писатель насупился. А дерзкий мальчишка всё не унимается. «Когда же мы попросили статью обратно, чтобы показать её вам, нам сказали, что она уже в архиве. Вы бы хоть взяли её оттуда и прочли», – заявил он, на что тот холодно отозвался: «Ладно, почитаем». И тогда, изумлённый и возмущённый его равнодушием, Рами воскликнул: «Разве книги пишутся не для читателей?!»
Перед выпуском он особенно часто общался с Гайнаном Амири, очень ценя его советы, заботу и требовательность. «Какой прекрасный человек!» – искренне восхищался Рами своим старшим товарищем. Он о многих так отзывался, а больше всего – об учителях. Молодой педагог Марьям Гималова учила Гарипова всего лишь год – в десятом классе. Зато каким успешным в творческом плане и запоминающимся для него был тот год! Опубликовано его первое стихотворение, несколько стихов Бахти Гайсин, Рафаэль Сафин, Миннулла Давлетбаев (Даули) положили на музыку, так что теперь на вечерах исполняются его песни и марши. Есть чему радоваться. Так ведь и проблем в тот памятный год было немало: любовные муки, побег из школы, нарекания из-за неуспеваемости по математике. И в трудные моменты Рами выручала Марьям Гималетдиновна Гималова, понимавшая его как никто другой, за что и удостоилась звания «учительницы с поэтической душой».
Перед экзаменами юноша собрал свою волю в кулак и все силы направил на то, чтобы преодолеть это испытание. Старания не прошли даром: он сумел выдержать все экзамены.
Выпускной вечер останется в памяти Рами Гарипова как одно из самых ярких и счастливых мгновений в его жизни. В присутствии уважаемых людей – министра образования Сагита Алибаева, поэта Гайнана Амири, руководства города и журналистов – он прочёл свои стихи «Получая аттестат», «Моей учительнице», «Друзьям». Прозвучала также сочинённая им песня – первый башкирский марш мира.
Описывая в дневнике тот вечер и свой триумф, распираемый гордостью Рами назвал себя «Юным пилотом и зрелым человеком», после чего привёл несколько строк из прочитанного им со сцены стихотворения, посвящённого друзьям:

Во всём мире нет ей равной,
Родной моей стране!
И тысячи лет было б мало
Для жизни на этой земле…

В самый разгар праздника Рами предаётся размышлениям о будущем. Мечты стать лётчиком, скорее всего, так и останутся мечтами. А как насчёт профессии врача? Вполне допустимо. Можно было бы также закончить пединститут и поступить после этого в аспирантуру. Как было бы интересно заниматься историей, фольклором, лингвистикой, археологией… Над этим судьбоносным вопросом Рами ломал себе голову ещё задолго до выпускного вечера.
«Мне нужна такая профессия, которая бы объединяла в себе всё. Это будет самая мучительная и самая напряжённая работа, требующая полной отдачи, не дающая покою ни днём, ни ночью. Такую профессию не выбирают. Я уже пробовал избавиться от неё. Но не смог. Не я её избрал, а она – меня. Сама жизнь принуждает меня к ней. Я не могу не писать. Если я буду лишён возможности это делать, жизнь потеряет для меня смысл. Быть полезным своему народу, как нужно ему и как хочется мне, я могу лишь с пером в руке... Да, с пером в руке… Только я волнуюсь, как никогда. Выйдет ли из меня писатель? Смогу ли я стать инженером человеческих душ?»
Рами даже подчеркнул эти строки, написанные им ещё в начале года. Он перечитывал их всякий раз, когда думал о своём предназначении. И сегодня молодой человек окончательно понял, что судьба его неотделима от творчества, от литературы.
Получив аттестаты зрелости, ученики веселились от души. Под утро они отправились в сад Салавата Юлаева, чтобы встретить там рассвет. Какая восхитительная панорама открывается взору с крутояра над Агиделью! Загадочные дали так и манят к себе юные сердца. Пристально вглядываясь вперёд, Рами вдруг представил себе родные места. И так захотелось ему увидеть Аркаул, Юрюзань, Каратау, поделиться своей радостью с матерью, с родными.
С тех пор как деревенский мальчишка впервые ступил в лаптях на уфим¬ские холмы, минуло четыре года. Как рвался он в этот город, который не удалось взять приступом войску его великого земляка. Всё ли получилось так, как Рами когда-то задумывал? Сегодня он восемнадцатилетним юношей встречает вместе со своими однокашниками в столичном парке Салавата новый день. Именно сюда, в уфимскую крепость, после мучительного прогона по всему Башкортостану доставили скованного по рукам и ногам героя, чьё тело превратилось в кровавое месиво от многочисленных ударов безжалостным бичом, и бросили его на каменный пол темницы. Каждый раз, возвращаясь в Уфу после каникул, Рами думал о трагической судьбе и страданиях, перенесённых батыром, и в душе ощущал тревогу, как будто откуда-то издалека доносится еле слышный его зов. Этим рассветом им владели те же чувства. Вспоминая орошённые кровью башкирских джигитов украинские степи и руины Сталинграда, он словно наяву слышал отцовский голос, взывавший его о чём-то. Сможет ли он исполнить заветы Салавата и отца, оправдать ожидания матери? Не обманет ли доверие односельчан? Сбудутся ли его лучшие чаяния и головокружительные мечты?
Такими вот вопросами, волнениями и тревогами приветствовал юношу рождающийся день. Откуда ему было знать, что заканчивающийся ныне период, полный самых искренних чувств, чистых помыслов и надежд, никогда уже не повторится.

(Продолжение следует)

Равиль Бикбаев


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018