Башкирско-русские историко-культурные связи в фольклоре

Изучение произведений устно-поэтического, музыкального творчества башкирского народа дает возможность воссоздать сравнительно полную картину башкирско-русских историко-культурных контактов. Отмечаются следы ранних связей, связей эпохи средневековья, и весьма отчетливо вырисовываются поздние взаимоотношения. В данном случае мы акцентируем внимание преимущественно на материалах исторического фольклора, в которых нашли художественное отражение события, так или иначе имеющие отношение к вхождению Башкирии в состав Русского государства.
При наличии некоторой условности, связанной с характером бытования фольклорных жанров, хронологические рамки отраженных событий в рассматриваемых нами сюжетах определяются достаточно четко. Выделяются три группы фольклорных произведений:
1) исторические сказания и предания, которые отражают события, предшествующие периоду присоединения Башкирии к Русскому государству;
2) предания и шежере (родословные), сохранившие сведения о вхождении и народной оценке этого исторического акта;
3) произведения фольклора, в которых отразились историко-культурные связи двух народов периода после вхождения Башкирии в состав Русского государства.
Изучение фольклорных материалов, которые отражают события, непосредственно предшествующие периоду принятия башкирами русского подданства, позволяет понять историческую обусловленность этого поворотного момента в общественной жизни башкирского народа. Тяжелейший гнет со стороны Ногайского, Казанского и Сибирского ханств, с одной стороны, восточная политика русского царизма — с другой, не могли не взбудоражить общественное сознание, которое в середине XVI века проявилось в политических действиях башкирских биев (князей) и умудренных жизненным опытом аксакалов.
События времен владычества ногайских мурз наиболее ярко запечатлены в предании, записанном в середине XIX века В.С.Юматовым, у башкир рода Мин: здесь вырисовываются не только разные аспекты ногайско-башкирских взаимоотношений, сложившихся к периоду вхождения Башкирии в состав Русского государства, но и отношения между самими ногайскими мурзами, распри, кровопролития. Предание поразительно емко донесло до нас дух той грозной эпохи: «…началась между Килембетами (ногайскими мурзами-братьями. — Ф.Н.) кровопролитная война; множество народа погибло. Наконец сделалось землетрясение, «земля кричала», — говорят башкиры; потом была жестокая зима <…> и Килембеты с ногаями бежали за Яик и на Кубань» [11]* .
Предание в записи Юматова и записанный в 1968 году в деревне Кармыш Альшеевского района его вариант под названием «Конец владычества ногайских ханов» [2] сохранили память о бие рода Мин Канзафаре, который возглавил борьбу минских башкир против ногайцев.
В последней записи имеется одно сведение, которое следует уточнить. Согласно преданию, причина ухода ногайцев из исконно башкирских земель была обусловлена продвижением русских войск после взятия Казани в сторону Башкирии: «...стали они (русские) доходить до Урала, почуяв неладное, ногайцы решили убраться». В принципе такая опасность существовала (в этом плане предание в основе своей достоверно), но в момент падения Казанского ханства, по сведениям исторической литературы, завоевание Башкирии в планы Ивана Грозного не входило. Перед отъездом из Казани он обратился к народам бывшего Казанского ханства с жалованными грамотами, в которых призывал добровольно принять русское подданство и платить ясак московскому правительству [10:103]. Как известно, эти жалованные грамоты возымели свое действие: представители башкирских родоначальников направились в Казань для принятия русского подданства [7: 33].
Фольклорных материалов о вхождении Башкирии в состав Русского государства ввиду давности событий сохранилось немного. В силу этого, образцы фольклора, особенно предания, дошедшие до наших дней, во многом благодаря шежере-рассказам и другим письменным фиксациям, воспринимаются как бесценные памятники, познавательное значение которых огромно. Несмотря на отдельные анахронизмы и явления смещения фактов, в преданиях немало конкретных исторически достоверных сведений. Информативной насыщенностью отличаются предания «Род тамъянцев» [2], «Род Кубаляк-теляу» [2], предания башкир — минцев, юрматинцев [7:251—252]. В них названы имена послов, отмечены характер и результаты переговоров, а также описаны последующие события.
Шагали Шакман-бий (князь) — посол от башкир-тамъянцев, Бикбау-бий от усерганцев, Каракужак-бий от кипчаков, Иске-бий от бурзянцев — эти имена фигурируют как в шежере, так и в преданиях.
Предания сохранили и имя посла гайнинских башкир Айзуак [Айсуак?]-бия, который одним из первых ездил к наместнику царя в Казань и привез царскую грамоту о принятии башкирами русского подданства [10:111].
Хотя присоединение к России имело немало негативных последствий, в преданиях, посвященных именно теме принятия русского подданства, скептических мотивов, мотивов с отрицательным оценочным знаком не наблюдается. В условиях раздробленности не могли не произвести глубокого впечатления на башкир царские грамоты, дающие право на вотчинное владение землей, щедро обещавшие мир и спокойствие, сохранение старых обычаев и местной религии, устранение ханского произвола и установление небольшого ясака. В преданиях присоединение Башкирии к Русскому государству оценивается как положительное явление, в результате которого прекратились феодальные набеги казахов, калмыков («Даут-батыр», «Такагашка-батыр») [2]. Даже в подтексте предания «Исмаил и Даут» [2], рассказывающем о трагической судьбе отдельных людей, не пожелавших склонить голову перед русским царем и ушедших в казахские степи, лежит идея одобрения акта присоединения к России. Мотив положительной оценки отражен в песенном фольклоре («Семиродье»), а также в одном из вариантов исторического эпоса «Бабсак и Кусяк».
В преданиях, шежере Иван Грозный часто именуется Ак батша — Белый царь, в смысле «хороший», «добрый». «Слова предания о «доброте» грозного царя, — писал по этому поводу Д.Н.Соколов, — могут показаться странными для нас, привыкших с детства слышать рассказы о его многочисленных и иногда жестоких казнях. Но в устах башкир это далеко не шутка: великий покоритель Казани пожаловал башкир так, как никто и никогда не жаловал покоренный народ. Башкиры были пожалованны занимаемыми им землями в вотчинное (т.е. потомственное) владение, и, следовательно, приравненный и по правам к высшему сословию в государстве» [9:86].
Достоверность сведений об одобрительном отношении народа к вхождению Башкирии в состав Русского государства, о его добровольности, о выданных царем башкирским биям жалованных грамотах, отраженных в фольклоре, подтверждается и документальными источниками, на которые опираются ученые-историки: А.Н.Усманов [10], А.З.Асфандияров, Н.М.Кулбахтин, Н.А.Мажитов и др. [8: 32—33; 159—160; 175—178].
Многочисленны произведения фольклора, отражающие башкирско-русские историко-культурные связи периода после вхождения Башкирии в состав Русского государства, в них широко представлены сюжеты как исторического, так и социально-бытового, культурологического планов.
Обширный пласт исторических преданий составляют сюжеты о борьбе за национальную и социальную свободу. Большинство таких сюжетов повествует о событиях XVIII—XIX веков, отражает долгий, тяжелый путь борьбы башкирского народа за национальное и социальное освобождение. Расхищение башкирских земель, бесконечные тяжбы местного населения с заводчиками — главный вопрос, затрагиваемый преданиями. Сюжетообразующим звеном большинства народных расска зов является всемирно известный мотив «продажи земли с бычью шкуру». При всей необычности ловких поступков, приписываемых заводчикам и помещикам, предания воссоздают правдивую картину жестокого грабежа башкирских земель, передают его характер и масштабы («Как боярин купил землю», «Продажа земли» и др.) [2]. Также в ряде преданий запечатлена и отрицательная оценка попытки насильственной христианизации башкир («Крещение», «Батырша и Яныш») [2].
В составе народно-исторической прозы широко представлены предания о башкирских восстаниях XVII—XVIII веков и их руководителях: движение под предводительством Акай-батыра, Карасакала («Акай-батыр», «Карас и Карасакал») [2]. Как известно, восстание 1735—1740 годов велось против постройки крепости Оренбург на реке Орь (Ур) и продолжалось пять лет.
Значительное отражение в башкирском фольклоре нашло крупнейшее в истории России повстанческое движение 1773—1775 годов под предводительством Емельяна Пугачева и Салавата Юлаева. Только преданий и легенд около трехсот. Кроме того, сложено немало песен [4], создан эпос «Юлай и Салават» [5]. Как известно, выдающаяся историческая роль Салавата Юлаева в том, что он сумел поднять на восстание не только башкир, но и другие народы («Славен был Салават-бригадир, предводитель народов, герой»). Мотив дружбы башкирского народа с русским показан через образы Пугачева и Салавата («Пугачев да батыр, ай, Салават — у России славные сыны»).
Особый интерес в аспекте нашей темы представляют предания, песни-предания о совместном участии башкир и русских в различных войнах. Наиболее известны среди них произведения об Отечественной войне 1812 года, проникнутые чувством глубокого патриотизма. Особой популярностью пользуются сюжеты о бесстрашном военачальнике Кахым-туре — Касиме Мырдашеве, уроженце деревни Аюсы Стерлитамакского уезда. Примечательны песни «Кутузов», «Любизар» [4], предания об Абдрахмане Акъегетове [2].
В отличие от преданий и песен об Отечественной войне 1812 года, произведения фольклора об участии башкир в неудачных военных походах в Среднюю Азию, возглавляемых оренбургским генерал-губернатором В.А.Перовским, носят минорный характер («Сырдарья», «Ак-мечеть») [4]. Минорные мотивы явственны и в баитах о русско-турецкой, русско-японской и русско-германской войнах [6].
Не имея возможности в рамках одной статьи подробно говорить об интереснейших сведениях о башкирско-русских контактах бытового плана, отраженных в фольклоре, отметим лишь некоторые мотивы: беглец участвует в празднествах, устроенных в честь коронации царя Александра II («Бииш-батыр»); пастух-кураист пешком доходит до царя, игрой на курае располагает его к себе: тот одаривает кураиста дорогой одеждой и конями («Пеший Махмут»); женщина-башкирка вылечивает кумысом государя России, тот дарит ей шубу («Шуба Салихи»); башкир-пчеловод становится рабочим Белорецкого завода, но не выносит малооплачиваемой «огненной работы» и возвращается в родное селение к прежним занятиям («Пчел много, да меду нет»); брат (или отец) проигрывает в карты сестру (дочь) своему русскому другу (песня «Зульхабира», вариант «Зулькагида») и т.д.
Встречаются рассказы-кулямасы, в основе которых лежит реальный или вымышленный комический случай, связанный с непониманием языка между общающимися (русским и башкиром). Добродушным юмором наполнены, например, рассказы «Билям» (Знаю), «На суде» [3].
«Cидели как-то руccкий Иван и башкир за беcедой, как бы вдруг у Ивана загорелаcь пола шубы. Башкир ему говорит на cвоем языке:
— Иван, шуба горит!
Тот, желая показать cвои познания в башкирcком языке, отвечает:
— Билям! (Знаю, дескать).
— Иван, у тебя шуба горит, — повторяет его приятель, но тот продолжает сидеть, как ни в чем не бывало. И только стало припекать, Иван вскочил со словами:
— Почему не сказал?! — и опрометью выскочил из избы» [3].
Кулямас «На суде» весьма лаконичен:
— А с какой целью он вас ударил?
— Он меня не целью ударил, а лопатой.
О многосторонности башкирско-русских связей свидетельствуют и топонимические названия типа «Скала Антона», «Пугачева-гора»/ «Гора Петра», «Митрошкин камень», «Максимово дно», «Аннаоскан-тау» — «Гора, откуда упала Анна», «Могила Навалихина» [2].
Примечательны антропонимы, встречающиеся в произведениях фольклора. В такмаках (частушках), песнях, баитах (жанр балладного типа), кулямасах (анекдотах) фигурируют имена, начиная с имен царей до простых плотогонов, лесорубов… В фольклоре советского времени: Ленин, Сталин, Крупская, Ворошилов, Молотов, Горбачев… Все это естественно, исторически обусловлено.
Башкирско-русские историко-культурные связи и взаимодействия отразились не только в содержании произведений устного народного творчества. Встречаются случаи, когда в лексическом составе того или иного фольклорного текста наличествуют русские слова и обороты. Это, по-видимому, объясняется широким внедрением в башкирскую языковую среду русского языка как государственного языка межнационального общения, и носители фольклора, не задумываясь, как бы автоматически, употребляют иноязычные слова. В то же время обнаруживаются отдельные тексты, в которых русские выражения вводятся специально с определенной целевой установкой, скажем, с установкой на юмор, шутку.
Употребление руcизмов иногда обуcловливаетcя законами поэтики (наличие определенной ритмики, гармонии звуков…) Яркий пример тому пословица: «Падпиcь [подпиcь] иткњн — пад [под] cуд киткњн».
В башкирском пословичном фонде довольно часто встречаются калькированные выражения с русского языка; интонационное влияние русских напевов отмечается в башкирском музыкальном фольклоре (инструментальные мелодии, возникшие на основе совместной армейской службы башкир и русских: «Манеж», «Развод», «Маршрут») [1].
Здесь мы оперировали только материалами башкирского фольклора. Проблема отражения башкирско-русских историко-культурных связей в русском фольклоре требует отдельной статьи.

Фануза Надршина


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018