На журнал "Ватандаш" можно подписаться в любом почтовом отделении РФ. Индекс - 78384.//Подписка по каталогу «Почта России» через ФГУП по РБ для индивидуальных подписчиков.//Альтернативная (льготная) подписка через редакцию.






Святой источник Акмуллы

На территории Башкортостана немало «святых» источников, к которым десятками и сотнями прибывают паломники из разных уголков республики и даже из-за ее пределов. В один довольно морозный февральский день я встретил возле Красноусольского источника (разумеется, «святого») несколько человек, довольно пожилых, пришедших сюда пешим ходом откуда-то из средней полосы России. Они оголялись догола, не обращая ни на кого внимания, и купались в том источнике, как в ванной. Нет, это были отнюдь не «моржи» — ведь для этого совершенно незачем добираться за тридевять земель — на то и «моржи», чтобы лезть в любую полынью. Они шли сюда для того, чтобы омыть свое тело именно «святой» водой знаменитого источника. «Не боитесь простудиться?» — спросил я, кутаясь надежнее в свою дубленку. Они посмотрели на меня как на чудака и ничего не сказали в ответ.
С каких-то пор я стал замечать, что каждый из подобных источников связан с именем какой-либо конкретной исторической личности — великого воина-батыра, аулии-ясновидца, известного народного сэсэна (поэта-импровизатора) и т.д. Может быть, одним из древнейших подобных подземных вод является «Источник Идукая и Мурадыма», находящийся на вершине одного из самых протяженных хребтов Нарыс-тау, где согласно знаменитому башкирскому эпосу «Идукай и Мурадым» покоится прах величайших башкирских батыров — сына и отца. Мнe приходилось довольно подробно писать об этом в газете «Республика Башкортостан». Когда-то в этих краях жили киргизы, отделившиеся от своих сородичей, устремившихся c берегов Енисея в недра Тянь-Шаньского хребта через казахские степи, ну а эти дали довольно большой северный крюк, и именно здесь прожили немало десятков лет. С тех времен и идет название центра Миякинского района села Киргиз-Мияки. Они глубоко почитали тот источник, как и могилы чуждых им башкирских богатырей, и даже покинув эти места, многие годы приходили сюда, чтобы испить «живой» водицы и омыть ею свое лицо.
А сколько таких святых источников в Салаватском районе, которые связывают с именами Юлая Азналина, его сына Салавата и народного поэта Рами Гарипова. Если вам захочется побыть на родине Мажита Гафури, посетить его дом-музей, вас обязательно попросят исполнить cвоеобразный ритуал: умыться водой «святого источника Гафури», находящегося неподалеку oт этого дома. В селе Кляшево имеется «колодец Мустая» — тоже одна из реликвий народного поэта.
Как видите, большинство из таких святых источников связаны с именами давным-давно или же совсем недавно ушедших исторических личностей, оставивших о себе неувядаемую память.
А вот источник великого башкирского поэта-сэсэна Мифтахетдина Акмуллы, находящийcя на живописной окраине деревни Туксанбай того же Миякинского района, больше связывают c его ранней юностью, и не без основания. Дело в том, что именно на пригорке, под которым зимой и летом мелодично вызванивает свою нескончаемую мелодию родник, в подростковом возрасте любил сидеть отрок Мифтахетдин, сын местного муллы Камалетдина, сына Искужи. Он был старшим сыном от первой жены Камалетдина Бибиуммугульсум. Как всякое уважающее себя духовное лицо, Камалетдин надеялся, что его сын пойдет по его стопам, станет уважаемым, как и сам он, указным муллой. Тем более, что Мифтахетдин с раннего возраста отличался недюжинными способностями в изучении арабского языка (а затем и фарси, тюрки), легко запоминал аяты и суры Корана. Но постепеннно, год за годом, старший сын Камалетдина все больше омрачал его ожидания. Быстро справившись с порученными ему домашними делами, сын неизменно поднимался на тот самый пригорок, под которым звонко бренчал свою неугасаемую мелодию бриллиантовой чистоты родник, вынимал из кармана свернутую в рулончик тетрадь и огрызок карандаша и что-то начинал писать мелкой арабской вязью, не обращая ни на кого внимания. В том, что записывал какие-то свои потаенные мысли, можно было догадаться хотя бы по тому, что первоначально он нашептывал нечто про себя и лишь после этого наносил карандашом в тетрадь вызревшее в голове. Уже в ту пору Акмулла чрезвычайно строго и ответственно относился к тому, что выводил его неизменный карандаш. Вскоре все узнали, что Мифтахетдин сочиняет стихи. Подросток никому не читал написанное, храня глубоко в своей памяти. Тот, кто видел это священнодействие, мог подумать, что он чутко прислушивается ко всему, что его окружает: звон ручья, пение птиц, крики петухов, утренняя гамму просыпающегося аула, и прежде чем нанести все это на бумагу, пропускал сквозь свое сердце и душу... Об уровне его творчества в ту пору можно судить хотя бы по этому небольшому, но столь образному стихотворению:

Тростник, что над водою гнется,
Сродни друг другу все подряд.
Но из одних услада льется,
Другие источают яд.

Вот так же люди друг на друга
Похожи по природе... Но
Одни продать готовы друга,
Другие гибнут за него.

В этом раннем созревании будущего выдающегося поэта и сэсэна, помимо природного таланта, важнейшую роль сыграло то, что Мифтахетдин с малых лет пристрастился к чтению: проглотил все, что было в отцовской домашней библиотеке, в которой, разумеется, превалировали религиозные книги, затем пошел по домам, выискивая неведомые ему произведения. Читал все запоем, умело сочетая это домашними обязанностями и сочинениями на своем «рабочем месте» над «родником Акмуллы», как станут называть этот воистину волшебный для всей башкирской (и далеко не только башкирской, но и тюркской) литературы и просветительства пригорок.
Вполне естественно, Камалетдин-мулла на первых порах только радовался подобным увлечениям сына, не зная, к каким последствиям они приведут. Его куда больше тревожил обостряющийся конфликт между его старшим сыном от первой, преждевременно умершей жены Бибиуммугульсум и второй женой Гульсиной, приходившейся отныне мачехой свободолюбивому юноше. Именно этот, столь часто возникающий в подобных случаях конфликт, нередко переходящий в обычную вражду, в немалой степени способствовал тому, что Мифтахетдин был вынужден покинуть отчий дом.
Но это случится значительно позднее. А до этого Камалетдин отдает строптивого сына еще в одно, более передовое медресе. Но прежде он решил побеседовать с ним по душам, и сделать это не в будничной обстановке, а в тот момент, когда Мифтахетдин занимался своим обычным делом, сидя на заветном пригорке. Он незаметно подошел к сыну сзади и негромко позвал его. Мифтахетдин вздрогнул, быстро спрятал тетрадку, карандаш и вскочил. Увидев отца, он слегка растерялся, но тут же настроил себя на серьезный лад. Он чувствовал, что такой разговор рано или поздно должен был произойти. Так оно и случилось: Камалетдин-мулла стал упрекать сына, что он покинул медресе и вел себя там неподобающим образом.
— Я думал, что ты пойдешь по моим следам, — сдерживая себя, стал выговаривать мулла, стараясь на этот раз говорить спокойно и разобраться в отношениях, которые у него сложились со своим будущим наследником. — Я знаю, что ты каждый день сочиняешь здесь стишки. Чем они тебя так привлекают? Даже больше Корана.
— Я считаю, что стихи — это те же строки Kорана. Но только это понимают лишь здравомыслящие люди, — ответил Мифтахетдин.
— У тебя на все готов ответ. Ну-ка, коли так, прочитай мне что-нибудь из своих стишков. Ну, давай, давай, не тушуйся!
— А я и не тушуюсь. Ну, тогда послушай вот это:

Не шарахайтесь прочь от ученых людей,
В них потребность великая ваша.
Воздавайте им должное! Только злодей
Да глупец им на двери укажет.
Муллы! Палки отбросьте свои и хлысты,
Будьте с детской душой осторожны.
От серьезных наук не бегите в кусты,
Все другое — и пусто, и ложно.
Ничего нет грустнее невежественных мулл,
Пустозвонов под тогой ученых.
Будьте бдительны, дабы никто не задул
Детский разум, мечтой увлеченный!


— На кого же ты намекаешь? На всех мулл, получается?
— Я же тут говорю о невежественных муллах.
— А меня ты к каким относишь? Ну вот что: завтра с утра я увезу тебя не куда-нибудь, а в Стерлибашевское медресе. Это самое авторитетное заведение во всем Башкортостане... Может быть, после Троицкого, где хозяином является великий человек Зайнулла Расулев... И, может быть, медресе «Галия», что в Уфе. Но там, говорят, слишком вольные нравы. Здесь же ты будешь учиться у самого эфенди Шамси Заки, одного из лучших наших поэтов и знатоков Корана. Но имей в виду: если ты сбежишь и оттуда, то пощады от меня не жди.
— Это тот самый Заки-агай, который слеп на оба глаза? К тому же он предводитель всех суфистских стихотворцев? Он признает только Аллаха да загробный мир.
Камалетдин мулла вспыхнул, замахнулся на сына, но сдержался.
— Если ты будешь богохульствовать, я отстегаю тебя ремнем так, что месяц будешь лежать в постели. Да, он слеп на оба глаза, но никто этого не скажет. Он ходит по коридорам медресе зрячее любого и видит всех насквозь. Так что, стоит тебе отсутствовать в классе, он это моментально увидит и сообщит мне, понял?
— Понял, как не понять. Я понял и то, что ты хочешь как можно скорее отделаться от меня.
— Нет, я вижу, твоя спина прямо-таки нуждается в хорошем сыромятном ремне. Пойдем домой, и начинай собираться в дорогу. Завтра запряжем лучшего каракового жеребца и утренним часом поедем в Стерлибашево.

II
Да, действительно, Шамси Заки оказался именно таким: глядя на него, никто бы не сказал, что он слеп на оба глаза. Причем он всегда был одет в шикарный костюм, который, видно, ему привозили из самой Уфы. Когда он шел по коридору, высоко подняв вверх свою голову, все встречные отшатывались в сторону. При первой же встрече с Мифтахетдином он спросил: «Говорят, ты сочиняешь стихи? Посмотрим, что ты в них проповедуешь?», на что Мифтахетдин ответил: «Я проповедую желание учиться, стремление учиться». «А на Коран ты при этом ссылаешься?» — не уставал спрашивать Шамси Заки и этим вопросом на несколько секунд поставил Мифтахетдина в тупик. Наконец, опомнившись, тот промолвил: «Когда это требуется, опираюсь». Ответ туксанбаевского подростка не слишком-то понравился знаменитому хальфе-поэту. Он нахмурился и произнес внушительным голосом: «Алла и его великие заповеди должны стоять в поэтических произведениях на первом месте». Подумав, он добавил: «Знай, Он создал этот мир в первую очередь для того, чтобы испытать человека, а потом уже решать, куда его поместить на том свете — в ад или рай». И как бы в подтверждение этих слов он в тот же день на уроке по стихосложению и богословию прочитал одно из своих стихотворений под названием «Терпенья не осталось боле». Оно было длинным и в каждой его строке сквозило невообразимое подобострастие перед Аллахом, так что у слушателя мертвело все внутри и кровь в жилах превращалась в стылый лед.


...Спервоначала — навсегда лишь Он один вселился в душу —
Алла всесильный. Как закон, меня он дни и ночи душит.
И вместо красок бытия и радостей земного мира —
Лишь боль испытываю я, лишь грусть заблудшего факира.
Утоп я сердцем в Нем одном, застрял и разумом и телом.
Хоть молния срази и гром — ни до кого нет дела.
Мертва надежда и душой владеет лишь печаль одна,
Лишь Бог один теперь со мной, лишил покоя он и сна.
Коль к жизни возвратишь раба, навек Тебе зарок даю:
Не возмутит моя мольба власть необъятную Твою.
Я голову перед Тобой кладу и горько слезы лью:
Живу я верою одной — на снисходительность Твою…

И это убивающее самобичевание перед Господом Богом длилось, кажется, бесконечно. Иные из шакирдов попросту засыпали, положив голову на стол, другие обливались горькими слезами и только не рвали на голове волосы. Лишь один Акмулла сидел с невозмутимым видом, и мысли его бродили далеко от подобострастных строчек Учителя. И совершенно слепой Шамситдин Заки почувствовал это каким-то невообразимым образом. Он быстро подошел к Мифтахетдину и сказал: «Я вижу, имя Аллаха великого тебя не трогает, да ты просто еретик!», и обращаясь к другим шакирдам, сказал: «Между прочим, этот безбожник тоже сочиняет стихи. Может быть, послушаем его?» И тут все ожили, загалдели и с нескрываемым интересом стали смотреть на Мифтахетдина: «Давай, давай! Пусть прочитает!» — со всех сторон раздались оживленные голоса. Всем хотелось чего-нибудь нового, живого. И Акмулла решился! Он встал с места и прочитал звонким вызывающим голосом:


Всем, кто мне душой открыт,
Свою хвалу воздам.
Все преходяще на земле,
Тем более — хула,
Есть только истина одна,
Она спасенье нам.
Пускай стреножен аргамак —
Не будет хуже он.
Кто этой мысли не поймет,
Тот просто не умен.
Я знаю: тот лишь человек,
Кто с правдой заодно.
Велик Пророк, но подлецу
Не верил даже он.
Пусть слово доброе мое
Вам новых сил придаст,
Пусть каждый своему уму
По должному воздаст.
И знайте: это не стихи,
А назиданье вам...
Ни фарси, ни арабский стих
Того не передаст.

Закончив чтение, он внимательно осмотрел сидящих в классе и увидел вокруг себя то испуганные, то восхищенные взгляды шакирдов, и лишь лицо Учителя потемнело от растерянности и злости. И в этот момент в голове юноши мелькнула страшная мысль: сейчас он схватит что-нибудь тяжелое и ударит его по непокорной голове. А в том, что прочитанная им ересь сегодня же дойдет до отца Камалетдина, и его с позором изгонят из этого знаменитого медресе, не было никакого сомнения. И он тогда наскоро, пока Шамси Заки не пришел в себя, схватил свои вещи и выскочил из класса, как описанный им в своем стихотворении аргамак, а оказавшись на улице, побежал куда глаза глядят.
Каким-то чудом он добрался до отчего дома быстрее слуха о его богоборческом поступке, и потому Камалетдин-мулла лишь удивился его появлению. Мифтахедин выпросил у него лошадь с телегой: мол, хочет съездить в лес за дровами, и отец, несколько удивленный, согласился. В сумерках он появился дома, действительно с дровами, а после того, как сложил их в сарае, незаметно для глаз остальных наполнил телегу другим «товаром» — книгами, топором, рубанком, стамеской, кое-какой снедью и с заднего двора покинул родимый кров. Теперь уже надолго.
Для Мифтахетдина Акмуллы началась полная трудностей и испытаний бродячая жизнь по юго-восточным районам Башкортостана и казахским степям. Но перед этим он посетил Оренбург, который в ту пору являлся мусульманским городом, и отправил отцу большое письмо в стихах, в котором описал причины своего столь поспешного отъезда из Туксанбаева и ухода из Стерлибашевского медресе. Исследователи его творчества придают большое значение этому письму, ибо именно из него, а никак не из какого-то другого документа можно понять все глубинные причины такого его поступка. Он упрекает отца в безразличии к его судьбе после смерти родной матери Бибиуммугульсум. Любопытно, что, упрекая отца, он почти тут же желает ему доброго здоровья и благополучия. В этом проявляется добрая душа сэсэна.

С нажитым да будьте вы благословенны!
С ним вы счастье обретете непременно...
Коль есть золото, цены ему не знаешь,
Если нет — таньга и та имеет цену.


Мифтахетдин не пристал в Оренбурге к какому-нибудь печатному заведению, не сошелся с кем-нибудь близко, что говорит о его далеко не простом характере, и я добавлю: он знал себе цену уже тогда. Его звали новые просторы, люди, земли. Говорят, в тот короткий промежуток времени успел жениться — то ли на казашке, то ли на татарке или башкирке, но вскоре уехал от нее. Горячая бродяжническая кровь успела овладеть всем его телом и умом и уже не давала покоя до конца жизни.
Тут, пожалуй, следует вновь вернуться к «Письму» Акмуллы отцу. Помимо сказанного, следует указать еще на один «дипломатический» прием адресанта. Дело в том, что подросток Мифтахетдин после смерти родной матери приносил немало хлопот Камалетдину-мулле. Вел себя порой гонористо, прилюдно, среди сверстников не очень-то уважительно о нем отзываясь. Вспомните хотя бы, что он ответил на вопрос о знаниях отца по религиозной книге «Кадихан»: мол, «знания отца не доходят до щиколоток моих ног». Не слишком ли оскорбительно в отношении родителя, к тому же известного в округе муллы? Нет сомнения, что это далеко не единственное высказывание подростка в отношении Камалетдина-муллы. Ко всему, последний дважды устраивал своего своенравного отпрыска в разные медресе, прежде чем отдать его в знаменитое по тем временам учебное заведение. М.Идельбаев в книге «Сын Юлая Салават» допускает мысль, что там мог учиться и Салават. Но каждое такое «устройство» кончалось плачевно — Мифтахетдин неизменно сбегал оттуда, разумеется, внося в отношения отца с руководителями этих медресе скандальные моменты. Особенно после ухода из Стерлибашевского медресе. Что ни говори, одно из самых знаменитых! Поэтому, бросая упреки в адрес отца, в то же время Мифтахетдин как бы оправдывает эти свои далеко не безобидные выходки, к тому же он проделывал все это специально, ибо его отец мечтал, что его старший сын непременно пойдет по его (духовному) пути, против чего сам Мифтахетдин был категорически против. Между тем, его все больше привлекала бродяжническая жизнь сэсэна-поэта-импровизатора. Вполне очевидно, что он совсем недолго жил с той женщиной, на которой был женат.
Приближался возраст, когда его должны были привлечь к воинской службе, которая могла продлиться много лет. Служить же Мифтахетдин категорически не хотел,, понимая, что у него совершенно иное призвание. Именно это обстоятельство, в первую очередь, заставляло его уйти в казахские степи, ибо казахи, в отличие от башкир, были освобождены от этой «напасти». Именно тогда пошло бытовать мнение, что он по национальности казах, ибо, на всякий случай, Мифтахетдин изменил свою фамилию на Мухамедьярова, а покойная мать его Бибиуммугульсум, как по мановению волшебной палочки, превратилась в «татарку». То есть Акмулла стал сыном казаха и татарки. А как же истинно башкирское село Туксанбаево, где до сих пор не живет никто, кроме башкир? Как же подробное шэжэре, наглядно указывающее на его башкирское происхождение?.. Впрочем, споры эти давно утеряли свою актуальность... А то, что именно в Алма-Ате и Казани впервые появились его письменные сборники, говорит лишь о том, что там в уже ту пору печатное дело было поставлено на более высокий уровень, чем в Уфе.
Между тем, стоит напомнить, что казахи неизменно называли его «истеком» или «иштеком», как было во все времена. Именно из-за этого состоятельный казах Исянгильде настрочил на него донос, в котором написал, что этот «истек» есть «войcковой башкир, избегающий службы». После этого Мифтахетдина на целых четыре года посадили в Троицкую тюрьму. Об этом много писали и продолжают писать. Но я все-таки напомню еще раз про этот трагический для Акмуллы факт. Обратимся к книге одного из самых активных исследователей творчества Акмуллы Рашита Шакура. «В 1914 году Шагаргази Габдиев собственноручно записал со слов своего земляка-односельчанина Тагира Хисаметдиновича Давлетшина следующий рассказ: «Акмулла, когда я спросил, как он попал в тюрьму, со словами «Ой-бой, разве я основательно не рассказывал об этом?» начал говорить: «Когда я жил в деревне Карасур аймака Карагыз в ста километрах от Троицка, умерла старуха одного состоятельного казаха и меня пригласили на кладбище для совершения погребального обряда. Когда я сидел возле могилы, подошел аульный начальник Исянгельде Батыш. Как только увидел меня, сказал такие слова: «Ой-бой, там, где трава, жиреет бык, где мертвец, жиреет мулла; посмотрите на этого истека, как он разжирел», и ткнул мне в живот палкой, которая была в его руках. Я тоже не остался без ответа и сказал: «Правильно говорите, брат мой. Там, где падаль, жиреет собака, а если нет в степи мулл, подобных нам, то головы таких негодяев, как вы, грызут собаки». Он рассвирепел и произнес угрожающе: «Так еще говоришь, вот увидишь, как я устрою, чтобы твою голову грызли собаки». После этого столкновения, донеся на меня исправнику о том, что «это сын башкира, сбежавший из Башкирии и избегаюший царской службы, утверждая, будто он сын казаха», заключил меня в тюрьму».
Все долгих четыре года Акмулла провел в Троицкой тюрьме. И тут следует сказать, что многие поэты мира, оказавшись в тюремной камере, начинают вдруг особенно плодотворно творить: Франсуа Вийон, Сервантес, Оскар Уайльд, О’Генри, Достоевский… Последний именно в тюремной камере создал свою великую книгу «Записки из мертвого дома». И таких примеров можно привести множество. Мифтахетдин Акмулла в затхлой тюремной обстановке до предела оттачивает свое перо, начинает писать кратко, афористично, возведя свою поэзию до истинных художественных высот. Приведем некоторые из них — полностью и в отдельных фрагментах.

Не странно ли: коль ты богат,
ты всем на свете мил,
А беден — значит, виноват,
позора заслужил.
Разбогател — будь ты дурак —
прими хвалу, привет.
Мулла — тогда мулла, когда
надменен и спесив.
Любые богачи тебя
сожрут, как пауки.
Пять дней отпущено всего
на праздник бедняку.
Потом — в солдаты. У него
так было на веку.
О Акмулла, будь терпелив
к течению времен,
Хоть сам ты и не горделив,—
отвергнут, притеснен.
(«Кто есть кто»)



О как же, как я оплошал средь стаи воронья.
Зачем я к совести взывал? Как был наивен я!
Мне не дает покоя тот, кто вере учит нас,
А сам — и веру, и людей без совести продаст.

Пожалуй, приведенных выше строк вполне достаточно, чтобы понять, как бесстрашно и предельно лаконично звучат тюремные стихи Акмуллы.
Но главное, конечно, заключается в том, что бродя по свету, Мифтахетдин Акмулла все глубже и многообразнее проникал в несправедливость бытия. Он видел не только его неправедность, но и темноту и невежество бедняков, которые не хотят учить своих детей; видел их лень, нежелание вырваться из пут такой жизни. И тогда им тоже достается от него.

Что в том человеке хвалить? —
В нем только страданье и ложь.
В судье этом что восхвалять? —
Он песню послушную пел.
В джигите том что восхвалять? —
Враг злобный страной завладел.
Что женщину эту хвалить? —
В ней только бренчанье монет.

Нет! Среди нас с далеких пор одни слепцы:
Достойной цели мы не видим, гордецы.
Как муха слепо кружит над болячкой,
Так лишены мы озарения, глупцы!


IV

Как же все-таки жили, чем питались наши сэсэны, странствуя по солончаковым казахским степям и такырам? Ведь вслед за Акмуллой один за другим по его следам устремились и другие наиболее видные башкирские адепты поэзии: Шайхзада Бабич, Мажит Гафури, Сайфи Кудаш.
В дневниковых записях Бабича есть любопытные строчки: «...через пятнадцать дней меня уже не будет в ауле Дусенбай. Казахи будут вспоминать при беседе: мол, муллой у нас состоял такой-то ... Но через пятнадцать дней меня не будет. Газеты будут поступать регулярно, но не будет полного состава учеников, потому что тогда не будет меня...»
«В сентябре все равны — и ты, и я. В наступающем сентябре месяце я буду ничем не хуже других. Даст Бог, я тоже положу тридцать рублей своего жалованья вместе с подношениями — садакой и пожертвованиями...»
«Третье сентября. День погожий, благостный. Именно поэтому побрел к дому Хамзы. Хамза сказал: «Когда день проясняется, наш мулла начинает двигаться, как муравей, когда день застилается туманом, он лежит под своей крышей, подобно навозному жуку».
«Я дал имя девочке — Жамал. Отныне она будет зваться Калянфер. Хажи Чабар сходил за кобылой. По всему, газеты все еще не поступили».
«И у нас, и у казахов есть пословицы, подобные изречениям Корана. Однако они имеют лишь устное обитание, не имеют, к сожалению, письменной прописки.
«Кто подаст желанную еду попрошайке? Разумеется, никто! Выходит, самому надо быть богатым».
«И под страхом смерти не теряй мужества».
«Не старей по причине бедности, старей вместе с богатством...»
«И шесть корсаков не станут лошадью...» То есть, не берись за ремесло, которое не приносит пользы…
Если подумать, самое ненужное, самое бесполезное ремесло — в руках у наших татар. Скажем, старьевщики, кожевенники, барахольщики — средоточие татар».
«В эти дни хажи выписал из Оренбурга «Кырык мисал» («Сорок примеров»), позднее уляны Ибрагима Кунанбаева из Кызыл Яра, а также «наставления» казахского башкира Акмуллы. Получил от них истинное наслаждение, приравнял их про себя татарскому Тукаю, арабскому Имрялю-кайсе...»

Даже из этих коротких записей прямого наследника Акмуллы Шайхзады Бабича можно хотя бы примерно представить себе быт наших «посланцев» в казахских аилах, то, как им приходилось там работать и жить. Они и сами не до конца понимали, какую воистину великую миссию несли в среде братского казахского народа. Название этой миссии — ПРОСВЕЩЕНИЕ. И это хорошо понимали самые передовые казахские интеллигенты. Великий казахский писатель Мухтар Ауэзов в 50-х годах писал в газете «Правда», что татары и башкиры были первыми просветителями его народа.
Однако сам Акмулла с самого начала прекрасно понимал, что главная задача его странствий среди башкир и казахов — это распространение знаний и просвещения среди простых людей. Результатом этого понимания и неустанной работы и явилось его знаменитое стихотворение «Мои башкиры, надобно учиться!» Несмотря на широкую известность, нелишне вспомнить его еще раз:

Мои башкиры, надобно учиться.
Просвещенных нас всего лишь единицы.
Как медведя-шатуна бояться, так же
Надо, братья, нам невежества страшиться.
Знай: все блага нам приходят от ученья;
От невежества — лишь беды и мученья.
Образованного — в небе видишь, в море,
Эти знанья дали мудрость и движенье.
Просвещенному сулит наш мир отраду,
Тьма отступится пред ним, как гор преграда;
Если счастья ключ захочешь отыскать ты,
Обучайся — и найдет тебя награда.
Шесть прибавив к единице не получишь
Цифру «десять». Только стрелку ты измучишь,
На часах переводя вперед... Лишь только
В просвещенье силу счастья ты получишь.


Это широко известное стихотворение-обращение к сородичам примечательно во многих отношениях. Говоря о великом значении для человека грамотности и образования, автор опирается на такие достижения возможных «чудес»: создание летательных аппаратов, то есть самых настоящих самолетов, кораблей и пароходов, какие, благодаря «учености», можно заставить плавать по морям и океанам... Ведь об этом мечтали и описывали в своих «дерзновенных» стихах поэты разных народов (в том числе и советские)! Выходит, башкирский скиталец-сэсэн опередил их на целых полвека! И это — отнюдь не предвидение какого-нибудь фантаста, подобного Жюлю Верну, а гротескное возвышение того самого просветительства, широкой и вполне реальной возможности достичь поразительных достижений с помощью разума. Акмулла совершенно сознательно замахивался на такие «предвидения», чтобы как можно резче и сильнее будоражить умы своих придавленных проклятой жизнью сородичей. Этот его рискованный шаг весьма напоминает непредставимые для своего времени расчеты и описания космических кораблей Э.К.Циолковского, которые в ту эпоху могли вызывать лишь насмешки и сильное подозрение в благоразумии этого человека, катающегося на обычном велосипеде и рисующего ракеты. Однако не прошло и нескольких десятков лет, как отчаянные предвидения калужского учителя стали обретать реальность.
Вообще, в стихах и одах Акмуллы всегда имелась некая внутренняя связь, так или иначе объединяющая их в одну единую цепь, состоящую из самых различных звеньев. Ведь, по сути, широко известный в ту пору в тюркском мире татарский философ, историк и богослов Шигабутдин Марджани вряд ли мог быть удостоен такого воистину «небесного» восхваления в оде поэта такого масштаба, как М.Акмулла. Если внимательно прочитать это большое поэтическое произведение, то невольно приходят на память другие оды в честь самой императрицы таких крупнейших для того времени поэтов, как Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков, Державин. Однако Марджани — не царь и не падишах, чтобы автор унизительно характеризовал себя в сравнении с ним:

О тебе баит сложил я,
Так прости, глаза смеживший,
Что посмел я, пес плешивый,
Имя вознести, ах!


Но Акмулла идет на такой самоуничижительный прием, мне кажется, отнюдь не в приливе возвышенных эмоций. Цель у него другая: еще и еще раз показать, каких головокружительных высот может достичь человек с помощью образования! Сила внушения этого утверждения многократно укрепляется тем, что вся ода как бы написана на одном горячем дыхании, и любой читатель начинает верить каждому слову автора. Для примера можно выделить хотя бы несколько четверостиший, но боюсь, такое просто невозможно сделать — здесь все удивительно прекрасно. А ведь возвысить «просто ученого», как бы талантлив он ни был, найти нужные слова далеко не так просто — именно в этом проявляется огромное художественное и профессиональное мастерство Акмуллы. И все же я попытаюсь это сделать, чтобы не показаться голословным.


...Проницательный ум дал ему всевышний,
Сердце, нежностью струящееся к ближним.
Там, где влагу не нашли землепроходцы,
Добыл он ее, любовью к людям движим.

Правдолюбец, был он к Истине причастен, —
Той, что свет струит в глаза нам, а не застит.
И когда он на майдане появился,
Даже сильные вдруг сникли в одночасье.

Говорю: ушли во прах мужи такие!
Род их славный поведут ученики их.
Так Пророк взял пламя разума у Бога,
И потом зажгло оно умы людские.


Таким образом можно приводить одну строфу за другой, пока не перепишешь эту удивительную оду от начала до конца.

V
В наших литературно-общественных кругах (как в прошлом, так и в настоящем) было в моде брать своеобразное интервью, часто полушуточное, друг у друга, затем, сопоставляя их между собой, «выводить» истинный характер того или иного деятеля. Существуют подобные ответы на поставленные вопросы, к примеру, Маркса и Энгельса, Тургенева и Пушкина и т.д. По сути, это даже не игра, а нечто большее, если автор на поставленные вопросы отвечает без шуток и лукавства. К примеру, я запомнил, что на вопрос: «Какой недостаток в человеке вы легче всего могли бы простить?» И.С.Тургенев ответил: «Склонность к пьянству». А вот К.Маркс ответил: «Излишнюю доверчивость». Но ведь еще более важным и интересным является «анкета», в которой авторитетный человек перечисляет наиболее необходимые качества для интеллигентного человека. И Акмулла в своем, может быть, самом значительном и пространном стихотворении «Насихаттар» («Наставления» или «Назидания») перечисляет семь наиболее важных качеств, которыми должен обладать уважающий себя человек. Я мог бы просто-напросто перечислить эти семь наиважнейших качеств любой личности, но без «плоти и крови», в которые облачены эти свойства, они потеряют свой глубинный смысл. Поэтому я привожу эти семь наиболее важных признаков, отличающих культурного человека от невежд. Прошу обратить внимание на то, что свойства эти соотносятся с все тем же «священным» числом семь.


В жизни первое — совесть нужна, совестливость,
Совестливость как божья дается нам милость.
Мало молвить с усердьем: «Прости меня, Боже!» —
Молча совесть блюсти в себе — много дороже.

Честь и честность — второе условие. Если
Нету чести в тебе, то не будет, хоть тресни!
Для бесчестного лучшее место — в могиле,
Чем ходить по земле в святотатственной силе.

Третье, сказано, ум. Говорить с дураками
Не словами приходится, а с кулаками.
Осердясь, дураки посягают на веру,
Ни в делах, ни в сужденьях не ведая меру.

Благодарность, мы скажем, четвертое свойство.
Коль ты неблагодарен — с глаз моих смойся!
За добро благодарен будь и за доверье,
И за то, что Аллах в мир открыл тебе двери.

Свойство пятое — это порядочность. С нею
Мы любовь обретаем — нету чувства сильнее!
Нас любовь возвышает и делает чище,
Потому мы до гроба любовь свою ищем.

А шестое условие — это терпенье.
Терпеливый достигнет всего без сомненья.
Нетерпение — признак отсутствия воли,
Приведет оно к краху, раскаянью, боли.

Страсть — седьмое условие. Страсть — это пламя.
Это пламя небесное властвует нами.
Мудрецы говорят: все, что названо выше,
Совмещается в нас под единою крышей.



VI
А теперь порассуждаем об одной довольно серьезной проблеме нашего героя-юбиляра, на которую мало кто даже из «акмулловедов» обращает внимание.
Не подлежит сомнению тот факт, что Акмулла являлся патриотом своей земли, родного башкирского народа, но при этом, в отличие от многих других поэтов и сэсэнов, он почти не обращается к народной истории, к ее истокам; не упоминает он и имен вождей многочисленных больших и малых восстаний башкир в течение более двух веков, предводителями которых являлись воистину выдающиеся личности. Даже Салават в своих стихах не обходил стороной имена самых великих руководителей восстаний: старшины Сеита, тархана Алдара, Батырши, Карасакала и других, явно гордясь их именами. Это было вполне естественно, ибо, сам великий герой башкирского народа, он лишь ярче воспалял их именами пламя новых восстаний.
В стихах Акмуллы трудно встретить какие-либо откровенно политические мотивы. В них нет восторженности подвигами выдающихся батыров, выступающих против самодержавия. Не это дало повод иным исследователям объявить его монархистом. Трудно представить человека, который весь свой душевный пыл и природный дар каждодневно отдавал простым людям, учил их детей, писал стихи, в которых обличал невежественных мулл и неизменно призывал родной народ к учению. Да, патриотизм Акмуллы — особого свойства. Его не то чтобы не интересует героическое прошлое своего народа или он глух к нему. Отнюдь! Из отдельных строчек, рассыпанных во многих его стихотворениях, можно видеть, что он хорошо знал прошлое своих соплеменников. Но никогда не ударялся в патетику по воинственному прошлому, видимо, понимая, к чему вели эти бесконечные восстания и мятежи. Его любовь к народу — в его боли за народ, в его сострадании. Он был свидетелем постепенного вымирания некогда многочисленного народа. Колониальная политика царизма достигла к тому времени чудовищного уровня, лучшие земли башкир были захвачены и заселены пришлыми людьми, леса безжалостно выкорчевывались и на пустырях строились заводы и фабрики. Коренные жители были лишены элементарных прав и возможностей человеческого существования, подавлены духовно и физически. Всякие песни и сказы о прошлых временах, любимых батырах и сэсэнах запрещались под угрозой репрессий. Народная память вышибалась плетьми и шомполами, вымораживалась в мертвых просторах сибирской каторги.
С другой стороны, быстрое развитие капиталистических отношений дало мощный толчок для развития национального самосознания, национальной буржуазии, которая в свою очередь дала стимул для развития просвещения, литературы, культуры вообще. Свое достойное место в медресе заняли светские дисциплины, в частности, в таких учебных заведениях, как Троицкое, Оренбургское, Стерлибашевское медресе; позднее — в ставшем со временем знаменитым уфимском медресе «Галия». Можно назвать имена целого ряда выдающихся башкирских деятелей в разных областях жизни: Мирсалих Биксурин, Исмагил Тасимов, Салихьян Кукляшев, Мухаметсалим Уметбаев, Альмухамет Куватов, Ризаитдин Фахретдинов... Все они были широко и всесторонне образованными людьми, многие знали по нескольку языков. Каждый из них сделал немало для культурного и экономического возрождения своего народа. И не только своего.
Акмулла плохо вписывался в эту когорту, хоть мы и причисляем его к крупнейшим просветителям XIХ века. Он стоит особняком не только в смысле своего социального положения и сферы деятельности, не побоимся сказать — и по уровню своего дарования, в котором ему не было равных. Он стоит особняком и в плане избранного им жизненного и творческого пути. Это был истинный поэт-импровизатор от народа, занявший свое достойное место рядом с такими легендарными сэсэнами, как Кубагуш, Баик-Айдар, Карас и другие, хотя был, разумеется, много просвещенней их, знал арабский язык, тюрки, фарси, много читал. И все же он был одинок, обречен на вечные скитания. Да его и не приняли бы господа в свой избранный круг. Акмулла это прекрасно понимал и не стремился сделать в их сторону первые шаги. Деля участь простых и порой обездоленных людей, он именно им отдавал и свою боль, и радость, и любовь. Вот почему Мифтахетдин не просто глубоко драматическая, но и трагическая натура, непонятая многими и потому одинокая. Истинную цену своему сыну не знал даже довольно образованный для своего времени мулла Камалетдин, не знали многочисленные односельчане, женщины, с которыми он пытался завести семью. Именно поэтому, а не только по причине своего неуёмного характера, он должен был без конца кочевать по земле, меняя башкирские просторы на казахские, казахские — на среднеазиатские, и вновь возвращался в родные пределы.
Иные авторы ставят имя Акмуллы рядом с именами Ильи Чавчавадзе, Абая Кунанбаева, Каюма Насыри, других национальных величин. Они находят в его лирике созвучие с поэзией Алишера Навои, Фурката... И все же, как бы не были лестны эти параллели, Акмулла не сравним ни с кем. Он не похож ни на кого из названных выше деятелей. Ни в характере, ни в творчестве, ни в судьбе, и уже этим он неповторим и неподражаем. Его судьба — это постоянный риск, постоянная угроза и опасность существования на земле. И как тут не вспомнить знаменитые пушкинские строки: «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья — бессмертью, может быть, залог! И счастлив тот, кто средь волненья их обретать и ведать мог!» Не будет преувеличением сказать, что Акмулла был из когорты Пушкиных! Он прекрасно сознавал, как много у него врагов и как мало истинных друзей, знал, что на берегах Дёмы его, увы, не ждут, он вряд ли придется там ко двору. Знал, что злопамятный Исянгильде Батуч, как и некоторые другие казахские и башкирские «хозяева жизни», не ограничатся тюрьмой — теперь следует ждать худшего. И я уверен: он не удивился, увидев перед собой двух своих убийц.
Казахский исследователь творчества Акмуллы Буркут Искаков называет Акмуллу фаталистом, отмечая это свойство его натуры как слабость или недостаток. Я говорю: Акмулла никогда не был фаталистом! Напротив, он почти во всех стихотворениях и поэмах предстает перед нами как ярко выраженный оптимист. Но он не мог не видеть, что год от года жизнь народа не только не улучшается, но становится все хуже. Впереди зияла бездна. И все это представлялось ему страшным апокалипсисом, а не какой-то новой цивилизацией, как пытались утверждать наживающиеся на нищете народа горлохваты, среди которых оказалась и немалая часть башкирской национальной интеллигенции. Через четверть века другой молодой гений — русский Сергей Есенин, насквозь пронизанный крестьянской психологией в лучшем смысле этого слова, чувствовал перед заводами-гигантами, окутанными черным, ядовитым дымом, неумолчно гудящими локомотивами все тот же ужас и непонимание. Он почти физически не желал разрушения природы, его первозданного естества, живой души и организма милого для него Отечества и благодатной земли-матушки.
Акмулла, несомненно, был идеалистом, полагал, что добрыми проповедями, призывами и наставлениями можно изменить характер и натуру людей, сущность самого общества, обуздать жестокий нрав правителей, с малых лет причастить людей к учебе, просвещению и очищению. Но, увы, этой болезнью и до него, и после него переболело немало замечательных людей, называемых у нас «просветителями». Но разве повернется язык в чем-то их упрекнуть, сказать, что их старания остались напрасными и бесполезными? В отношении Акмуллы такое обвинение вообще явилось бы кощунственным и даже святотатственным. Прежде всего потому, что он явил нам новую, прекрасную, благоухающую всеми красками радуги поэзию, полную образов и метафор, еще неведомую не только у нас, но и во всем тюркском мире. Не надо забывать, что великий Абай Кунанбаев был на четырнадцать лет моложе Акмуллы, и уж, конечно, не только знал его стихи, но и учился у него. У Абая можно найти немало строк и мотивов, которые прямо восходят к поэзии Акмуллы...

Да, единственной надеждой Акмуллы было просвещение народа, его духовное возрождение и вознесение. Только в этом он видел возможность преодоления удушающих противоречий и несправедливостей мира. Когда народ прозреет, он начнет воспринимать вещи в их истинном свете, сумеет своей волей и активным вмешательством изменить человеческие и социальные отношения в обществе. Он свято верил в это, и потому не призывал к восстаниям, борьбе, революциям, приводящим к массовым жертвам, гибели тысяч и тысяч людей. Вот почему, прекрасно зная Алдара и Акая, Карасакала и Батыршу, многих других предводителей башкирских восстаний, он, тем не менее, почти не упоминает их имен, не ставит их в пример ни своим сородичам, ни другим тюркским собратьям. Он не одобрял действия вождей тех восстаний, ибо ясно видел, к чему приводят такие всеобщие катаклизмы. Он был ярым, последовательным сторонником просветительских преобразований в обществе. А разве теперь мы не проповедуем те же идеи, хотя и глубоко чтим и преклоняемся перед мужеством наших отважных предков и их героических вожаков?
Еще при жизни Акмулла приобрел не только доброе имя, но и широчайшую популярность и славу. Книги и стихи Мифтахетдина Акмуллы могут служить настольными, чтобы можно было время от времени с ними советоваться. Они могут присутствовать рядом с вами, как добрые учителя. Именно Акмулла, великий поэт башкирского народа, ставший гордостью всего тюркского мира, в первую очередь может стать таким верным советником, но при этом дарить нам радость соприкосновения с истинной поэзией, исполненной глубокого философского смысла, совершенной поэтической формы и музыки рифм и строк.
Обо всем этом думал я накануне славной и трагической даты — 125-летия со дня рождения гениального башкирского сэсэна, поэта всего тюркоязычного мира Мифтахетдина Акмуллы.
И да хранит Аллах древнюю башкирскую землю, где покоится нетленный прах божественного сэсэна!


Переводы стихов М.Акмуллы автора.


Шафиков Г.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2017