Салават Юлаев в неволе

 Радик Вахитов

Салават Юлаев в неволе

Годы пребывания Салавата Юлаева в неволе в нашей исторической литературе практически не освещались. А между тем, в заключении он провел большую часть своей жизни. Убеждение, что Салават Юлаев более четверти века провел на жестокой каторге, длительное время оставалось исторической догмой, удобной, подходящей как идеологическим структурам Коммунистической партии Советского Союза, так и для исторических концепций более позднего времени.
Неволя началась после ареста. И Салават, и его отец Юлай играли весьма значимые роли в Пугачевщине. Увещевательные письма Салавату писал сам князь Григорий Потемкин, фаворит императрицы Екатерины II, герой Турецкой (Крымской) войны, завершившейся обретением Крыма. Судьба Салавата и Юлая должна была решаться на самом высоком уровне. Поэтому их после ареста доставили в Москву в Тайную экспедицию Сената.
Начались допросы с пытками и принуждениями сознаться в злодеяниях и дать показания друг против друга. Ни сын, ни отец не сказали ни слова во вред друг другу. Они довольно удачно вели себя на допросах. Свои действия оправдывали указами Пугачева, которого принимали, якобы, за истинного царя Петра III. Это касалось участия их в боевых действиях против войск императ­рицы и сожжения заводов. Обвинения в преступлениях уголовного характера, в убийствах, захвате имущества и иных злодеяниях они полностью отрицали.
Главным свидетелем обвинения выступал Кулуй Балтачев. Он старался опровергнуть позицию Салавата, показал, что Салават не только участвовал в боевых действиях против войск императрицы, но и набирал отряды повстанцев, назначал командиров. Разорил и разграбил его жилище, сжег дом, воевал даже тогда, когда Пугачев был уже схвачен. Однако Кулуй не смог указать конкретно места и время этих боев, заявив лишь, что “имя его, Салавата, в тамошних местах везде слышно было”. Обвинение же Салавата в сожжении своих односельчан братьев Аптраковых и вовсе осталось не подтвержденным. При этом Кулуй Балтачев всячески пытался выгородить Юлая, своего соратника по Польскому походу, сваливая всю вину на его сына.
В итоге в Тайной экспедиции Сената им не смогли предъявить обвинений, указанных в сопроводительных документах. Их вернули на доследование из Москвы в Оренбург, ближе к местам событий и к живым свидетелям.
Оренбургский губернатор И.Рейнсдорп сообщил письмом генерал-прокурору Сената А.Вяземскому о том, что Юлай и Салават 9 апреля 1775 г. к нему доставлены и что он приложит все старания для изобличения Салавата и отца его Юлая в убийствах, грабежах и сожжениях заводов и заводских деревень.
С этой целью уже 24 апреля он отправил их в Уфу, объясняя это близостью города “к местам жительства их, Юлая и Салавата и по месту, где их злодейства происходили…” Потом были допросы, очные ставки с бывшими соратниками по борьбе и “верными”, воевавшими в составе карательных отрядов.
Больше месяца длилось разбирательство. Ещё месяц ушел на составление экстракта следственных документов, и к 15 июля губернская канцелярия на этой основе оформила окончательный приговор. Своим определением оренбургский губернатор Рейнсдорп предписал Уфимской провинциальной канцелярии провести экзекуцию над Салаватом и Юлаем, а по завершении отправить их на пожизненную каторгу в Рогервик.
Сибирский этапный тракт. Тяжкий путь, который приведет к пепелищу родного дома. Но не радостная встреча родных будет там ждать, а унижения на глазах родственников, истязания кнутом. Бить будут и на заводах под одоб­рительный гул заводчан. Далее вырывание ноздрей, клеймение каленым железом. Выжгут на лице буквы “В”, “З”, “У”, означающие “вор”, “злодей” и “убийца”. Это будет вечное клеймо бунтовщика, означающее, что его место всегда в тюрьме или на каторге. Некоторым удавалось бежать с каторги. О таких беглецах А.Пушкин в своих стихах писал: “И башкирец безобразный…”. Есть описание такого башкира и в романе “Капитанская дочка”: “Ему, казалось, лет за семьдесят. У него не было ни носа, ни ушей. Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали ещё огнем”. Раз уж такие строки встречаются в творчестве великого поэта, значит, башкиры-беглецы с каторги действительно были.
Дальше отец и сын пересекли всю Российскую империю. Их довезли до берегов Балтийского моря. Они пришли в поселок Балтийский порт, в котором ранее располагалась Рогервикская каторга. Кто их там встретил? Может быть, остался в живых кто-то из тех дошедших туда 116 башкир, 20 лет назад сосланных в Рогервик партией в 213 человек за участие в восстании 1755— 1756 гг. Тогда 97 человек погибли в пути из-за жестокого обращения, холода и голода.
За 20 лет мужало каждое следующее поколение башкир. Через 20 лет поднималось каждое следующее восстание, через 20 лет из Башкортостана в Рогервик приходила очередная партия каторжников, на смену тем, кто ушел в мир иной в тяготах, мучениях и побоях, под окрики конвоиров и кандальный звон. В середине XVIII века это было страшное место — там содержалось до 2000 каторжан, за год от непосильного труда, болезней, голода и холода умирало до трети численного состава невольников. Изнурительная физичес­кая работа, сырой морской климат, большая скученность, скудное питание, антисанитарные условия приводили к массовым заболеваниям и гибели каторжан. Только в течение 1753—1756 годов из присланных 1324 каторжан умерло 1310 человек, а в 1758 г. только за март и апрель в острогах погибло 244 человека [1].
По приговору отцу и сыну каторга была пожизненной. Это значит, им предстояло провести там всю оставшуюся жизнь. Как же сложилась их судьба? Салават прожил там около 26 лет, умер в 1800 году, а его отец Юлай скончался, по-видимому, раньше. Последние сведения о живом Юлае датированы 1797 годом. Следовательно, Юлай там прожил более 22 лет, Канзафар Усаев — 29 лет. Немало прожили в Рогервике и другие пугачевцы из яицких казаков.
Эти цифры давно уже породили во мне сомнения относительно условий содержания пугачевцев в неволе. Такие сроки жизни невольников не вяжутся с самим понятием каторги. На каторге так долго не живут. Историки, изучавшие Пугачевщину, этим вопросом и не задавались. Почему же так случилось, что многие пугачевцы прожили там так долго, более 25 лет?
С одной стороны, Рогервик — жесточайшая каторга, организованная самим Петром I одной из первых в России, где в середине XVIII века ежегодно умирал каждый третий каторжанин. Да и само слово каторга произошло от тюркского катырга — замерзнуть, умереть. Так сибирские татары называли сосланных на рудники российских граждан. Нечеловеческие условия содержания и тяжелейший подневольный труд, приводящие к скорой смерти, обозначались этим словом. С другой стороны, пугачевцы прожили в Рогервике в среднем от 23 до 29 лет. Было там этих каторжных невольников всего-то 20—30 человек, а в начале XIX века и вовсе осталось единицы. Когда умер Салават Юлаев, в 1800 году число невольников Рогервика составляло всего 12 человек, и они были приписаны к инвалидной команде для обеспечения пропитанием, одеждой и другим довольствием. О смерти Салавата Юлаева рапортовал майор Дитмар, находящийся при Балтийской инвалидной команде, в чьем ведении были пугачевцы. Он называл их каторжные невольники, но какая это была каторга?
В советское время вокруг них был создан ореол великомученников, от зари до зари ломающих камни и таскающих их к морю с кандалами на руках и ногах. Именно такими они были показаны в трагедии Мустая Карима “Салават”. Автор даже выдумал самоубийство Салавата Юлаева от таких мучений. Ещё тогда у меня зародились сомнения в достоверности такого представления о жизни Салавата и других пугачевцев на этой “каторге”. При таком тяжелом труде, скудном питании, в сыром морском климате, без медицинской помощи так долго не прожить.
Я пытался разобраться в этом вопросе. Мой отец Ш.Вахитов 27 лет, с 1960 года по 1987 год, проработал председателем Верховного суда БАССР, через который прошли тысячи дел по тяжким преступлениям. Он также читал лекции студентам-юристам по курсу “Исправительно-трудовое право” в Башкирском государственном университете. Это как раз тот предмет, в котором описывается жизнь заключенных в местах лишения свободы. Я несколько раз расспрашивал отца на эту тему.
Он отвечал мне примерно так. По действующему законодательству в СССР максимальный срок наказания составляет 15 лет лишения свободы. Фактичес­ки это уже пожизненное лишение свободы в наших условиях, ведь с увеличением срока ужесточались и условия содержания. За все годы своей работы он не припомнил ни одного случая, чтобы осужденный вышел на свободу через 15 лет и вернулся к нормальной жизни. Реально — 10 лет, изредка выходили через 11—12 лет. За совершение особо тяжких преступлений (серийных убийств, убийств с изнасилованием, убийств, совершаемых сотрудниками милиции и т.д.) приговаривали к исключительной мере наказания — расстрелу. Оценивая пребывание Салавата Юлаева в Рогервике в течение 25 лет, а Канзафара Усаева в течение 29 лет, мой отец говорил, что такое могло быть, если режим содержания узников соответствовал не каторге, а колонии-поселению советского периода или ссылке, практикуемой в царское время.
Но могло ли так случиться, что приговоренные к пожизненной каторге пугачевцы оказались в местах лишения свободы с режимом, соответствующим ссылке? Обратимся к истории этой каторги.
В XVII веке в России при постройке городов, портов, крепостей и сооружении каналов стал использоваться труд каторжан. Не Сталин, а Петр I был автором идеи создания ГУЛАГа. В 1722 г. в Рогервике была организована общеуголовная каторжная тюрьма — Рогервикская каторга для строительства военно-морского порта. Пётр I своим указом от 27 октября 1722 г. повелел: “...раскольников нижегородских, посланных в Сибирь, поворотить на работу в Рогервик...” Эту дату считают датой основания Рогервикской каторги, хотя “колодники” там появились несколько раньше. Первыми каторжниками в Рогервике были арестанты из Ревеля (Таллинна), число которых не превышало нескольких сотен. Помимо людей, приговорённых к каторжным работам за тяжкие преступления, в Рогервик ссылались на отработку штрафов и раскольники-бородачи, нарушившие приказ Петра I брить бороды. Начиная с 1722 г. количество каторжан стало быстро увеличиваться. К 1726 г. в Рогервике их уже было более 2000 человек.
Петр I рассматривал Рогервик как некую альтернативу Петербургу в смысле создания здесь базы морского флота. Рогервик имел ряд неоспоримых преимуществ по сравнению с Петербургом. Он имел рейд без подводных камней и песчаных мелей, то есть чистый, свободный и безопасный для всех судов, входящих и выходящих из порта. Здесь существовал аванпорт шириною в 3—4 версты, а у входа — 6 вёрст. Это был один из самых обширных портов в Европе, вдаваясь на 10 вёрст в материк. Балтийский порт не заносится песком и землёй, потому что в него не изливается ни одна река. Якорный грунт здесь лучший, какой моряки могут только желать. Балтийский порт замерзает или покрывается наносным льдом лишь на весьма короткое время. Кроме того, он располагался непосредственно на берегу Балтийского моря, а Петербург — на самом конце Финского залива. Это имело огромное военно-стратегическое значение.
Однако в 1726 г., после смерти Петра, многие его начинания остановились. Прекратились работы и в Рогервике. Часть каторжан была отправлена в Сибирь, в Рогервике же было оставлено только 300 человек. В 1751 г. работы в порту возобновились, и за год численность каторжан достигла 1500 человек. Указ царского правительства гласил: “...всех преступников, осуждённых к вечной ссылке или смертной казни, отправлять изо всей России в Рогервик, …, где употреблять их в работе ...”
Однако вскоре стала проявляться полная бесперспективность строительства главного гидротехнического сооружения — дамбы, соединявшей остров Малый Роге с материковой частью. С помощью этой дамбы Петр I планировал создать бухту для стоянки кораблей Балтийского флота, как это было сделано между Кронштадтом и Петербургом.
Дамбу в Рогервике каторжники возводили годами, но более или менее сильная буря за раз её размывала. В 1764 г. работы опять остановили и почти всех каторжан отправили в Сибирь, оставив в Балтийском порту 364 человека. Начиная с 1768 г. численность каторжан в Балтийском порту начала уменьшаться.
В годы работы каторги невольники жили в острогах. Судя по дошедшим планам Рогервика, первый острог находился на территории современной Русской гимназии. Он представлял собой обширную площадь, окружённую высоким забором из заострённых брёвен (острогов) высотой 4—5 метров. На территории этой площади было построено огромное деревянное здание с камерами одиночного и общего заключения. Современник Екатерины II, учёный и мемуарист Андрей Болотов в 1755 г., будучи офицером, охранял Рогервикскую уголовно-каторжную тюрьму и имел возможность наблюдать каторгу тех лет. В своих мемуарах “Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков” [2] он писал: “Собственно жилище их построено в самом местечке и состоит в превеликом и толстом остроге (забор из брёвен), посреди которого построена превеликая и огромная связь (здание), разделённая внутри на разные казармы или светлицы (камеры). Сии набиты были полны самими злодеями, которых в мою бытность было около тысячи; некоторые жили внизу на нарах нижних или верхних, но большая часть спала на привешенных к потолку койках (ни до Рогервикской каторги, ни после неё в царских тюрьмах такого не было, чтобы каторжане спали на подвесных койках. — Р.В.).
Честное и злодейское сие собрание состоит из людей всякого рода, звания и чина. Были тут знатные, были дворяне, были купцы, мастеровые, духовные и всякого рода подлость <…>. Большая часть из них рукоделиями своими питаются и наживают великие деньги, а не менее того наживались и богатились определённые к ним командиры. Впрочем, кроме русских, были тут люди и других народов, — были французы, немцы, татары, черемисы и тому подобное. Те, которые имели более достатка, пользовались и тут некоторыми множайшими перед другими выгодами: они имели на нарах собственные свои отгородки и изрядные каморки, и по благосклонности командиров не хаживали никогда на работу <…>.
Все без изъятия они закованы в кандалах, и многие имеют двойные и тройные железа для безопасности и чтобы не могли уйти с работы. Смотрение и караул за ними бывает наистрожайший, но инако с ними злодеями и обойтись не можно. Выдумки, хитрости и пронырства их так велики, что на все строгости несмотря, находят они средства, как от острога, так и во время работы [бежать] и через то приводят караульных в несчастье. Почему стояние тут на карауле соединено с чрезвычайной опасностью, и редкий месяц проходит без проказы. Однако мы свой месяц отстояли благополучно и ничего худого не воспоследовало”.
Рогервикская каторга была единственной уголовно-каторжной тюрьмой в России, которая находилась на берегу моря и где каторжане содержались в огромных зданиях, вмещающих до 1000 человек. Условия жизни каторжан были крайне тяжёлыми. Рабочий день их начинался с восходом солнца и длился до заката с небольшим перерывом. Работали каторжане закованными в ручные и ножные кандалы, а те, кто возил щебень на тачках, приковывались цепями и к ним.
Вот как описывает А.Болотов работу каторжан: “Каторжных водили на работу окружённых со всех сторон беспрерывным рядом солдат с заряженными ружьями. А чтоб они во время работы не ушли, то из того же камня сделана при начале мули (мола) маленькая, но не отделанная ещё крепостица, в которую впустив (арестантов), расстанавливаются кругом по валу очень часто часовые, и в нужных местах бекеты (пикеты) и команды. Работа каторжных состояла в ломании в тутошнем каменистом берегу камней, в ношении их на море и кидании в воду, дабы сделать от берега до острова каменную широкую плотину, которую они называли “мулею” (молом. — Р.В.)”.
Изнурительная физическая работа, сырой климат, большая скученность, скудное питание, антисанитарные условия приводили к массовым заболеваниям и гибели каторжан. Одной из основных причин такой большой смертности было и то, что царское правительство просто “забывало” отпускать деньги на содержание каторжан, обрекая их тем самым на болезни и голодную смерть. Поэтому среди невольников часто возникали волнения, а порой и побеги. А.Болотов писал, что редкий месяц обходился без побега.
В 1764 г. императрица Екатерина II посетила Балтийский порт, где навестила графа Миниха, руководившего строительством, и осмотрела строительные работы. Потом комиссия графа Панина долго занималась вопросом о целесообразности достройки Балтийского порта, решив его в пользу Кронштадта как более перспективного. Балтийский порт был признан затруднительным из-за безлюдности и пустынности края. Поэтому решено было лишь улучшить город и крепость на материковом берегу. Это предложение было доложено императрице, а 18 ноября 1768 г. на докладе Сената о судьбе Балтийского порта Екатерина II написала: “Работу остановить, а о каторжных сделать рассмотрение, дабы они праздны не были”. Соответствующий Указ Сената состоялся в 1769 году. После решения о прекращении работ строительство дамбы и других сооружений в Балтийском порту остановилось. Почти все арес­танты были отправлены в Сибирь. Большую часть солдат перевели в Польшу, а всех служащих — в Петербург.
Так резко поменялась жизнь в Рогервике. Каторга, как большой строительный объект с многочисленным контингентом невольников и охраны, в 1769 году перестала существовать. Небольшое число узников и их конвоиров ещё оставалось здесь, но чем они занимались — “дабы праздны не были” — неизвестно.
Судьбе пугачевцев было угодно сложиться так, что императрица Екатерина II одним росчерком своего пера в 1768 году ликвидировала каторгу в Рогервике, а другим в 1775 году — на приговоре пугачевцев — отправила их на эту, уже не существовавшую каторгу.
Но был ли этот случай просто канцелярским казусом, спасшим шестерым пугачевцам жизнь? Едва ли. Россия XVIII века была известна цивилизованному миру как рабовладельческая страна, не имеющая конституции и управляемая самодержавной императрицей Екатериной II. Императрица, однако, старалась представить себя просвещённой и отнюдь не деспотической монархиней. Например, в переписке с Вольтером. Поэтому, когда случилась Пугачевщина и бунт был жестоко подавлен своей же армией, она повелела казнить принародно лишь Пугачева и несколько его ближайших помощников. Другим его соратникам она сохранила жизнь, они были приговорены к пожизненной каторге. Но отправить их на сибирские рудники не представлялось возможным. Вероятность побега была велика, но опаснее было другое. Попадя на сибирскую каторгу, где содержались тысячи каторжан в нечеловеческих условиях, такие люди, как Салават Юлаев, Канзафар Усаев, имеющие опыт организации повстанческих отрядов и боевых действий, тут же подняли бы восстание, в результате чего от рудников остались бы одни развалины.
Для содержания этих пугачевцев императрице нужна была даже не каторга, а надежная изоляция в маленькой отдельной тюрьме, в местности, отдаленной от Урала и Сибири и заселенной чуждым им народом — по языку, по вере. Их было всего несколько человек, и экономическая эффективность труда этих узников не имела никакого значения для царской казны. Выбор пал на некогда зловещую Рогервикскую каторгу, располагавшуюся в крепости Балтийский порт.
Средства на их содержание, ввиду малочисленности контингента и закрытия каторги, отдельно не выделялись. Поэтому эти узники оказались несколько обременительны для местной казны. Кроме них, нужно было содержать и охрану. Для удобства охраны их содержали, предположительно, не в громадном остроге, а на гарнизонной гауптвахте. Уже через два года после ссылки сюда пугачевцев, в 1777 году ревельский вице-губернатор Сиверс обратился в Сенат с рапортом относительно использования Юлая, Салавата и других пугачевцев на городских работах [3]. В начальной части рапорта Сиверс докладывал, что “по оставлении в Балтийском порте работ, бывшем тамо при производстве мульной работы (строительстве мола, дамбы. — Р.В.) командиром полковником Муравьевым, по распределению всех каторжных колодников в другие места доставлены, 4-го класса оставлены в Балтийском порте старые, слепые и дряхлые для одного пропитания, кои там и содержатся...” Далее Сиверс обратился с просьбой разрешить “оных 7 человек каторжных колодников в Ревеле (Таллинн) в городовую работу из Балтийского порта взять, ибо в здешнем месте (Ревеле. — Р.В.) за таковыми надлежащий караул имеется”.
Из этого рапорта вице-губернатора Сиверса следует, что пугачевцы в Балтийском порту жили вместе с немногими старыми, слепыми и дряхлыми узниками, оставшимися здесь со времен каторги, которых содержали “для одного их пропитания” — кормили, не бросая на голодную смерть. Никакого караула за ними не было, как не было и работы для каторжников.
Однако Сенат с просьбой Сиверса не согласился и разрешил лишь использовать пугачевцев в городских работах в Балтийском порту — “содержать их с надлежащей осторожностью в том месте, где им было назначено”. Фактически пугачевцы оказались не в тюрьме, а в пограничной крепости, гарнизон которой нёс службу по охране определенного участка государственной границы.
Если на каторгах невольники работали на стационарных, обеспеченных охраной рабочих местах, то на городских работах, часто меняющих своё место, организация охраны была уже проблематична. Разрешение использовать на городских работах означало практически существенное смягчение режима, расконвоирование, предписывалось лишь “содержать их с надлежащей осторожностью”. Но никто не объяснил руководству крепости, что это значит.
Содержание арестантов в пограничной крепости не было характерным явлением для того времени. Каких-то общепринятых инструкций не существовало, а специальных указаний не последовало. Как часто бывало в таких неординарных случаях, жизнь невольников в крепости сложилась так, как сложилась. Мы пока не знаем, как пугачевцы жили и работали в крепости Балтийский порт. Императрица Екатерина II стремилась забыть навсегда и Пугачева, и его восстание, и пугачевцев, содержащихся в неволе. Издала даже специальный указ об этом. Сама императрица их не вспоминала, а чиновники вопрос о сосланных пугачевцах не ворошили и никаких проверок не устраивали, благодаря судьбу за то, что пугачевцы ничем себя не проявляли. Поэтому никакой активной переписки по этому вопросу между Сенатом и губернской канцелярией не велось.
Сотрудники Центрального государственного архива Эстонии разобрали соответствующие фонды ещё в 60-х годах XX века и выявили немногочисленные документы, касающиеся пугачевцев. Но, к сожалению, в этих документах условия содержания узников практически не затрагивались.
При такой ограниченности источников, для изучения быта пугачевцев в крепости Балтийский порт остается одно — воспользоваться доступными аналогиями. И здесь к нам на помощь приходит великий Пушкин! Он был, пожалуй, единственным из просвещенных людей первой половины XIX века, кто живо интересовался восстанием Пугачева и его участниками, которых тогда иначе, как “бунтовавшей сволочью”, и не называли.
Под предлогом написания романа “Капитанская дочка” о роли дворянства в противостоянии бунту, он взялся за изучение материалов по восстанию Пугачева. Его не допустили до архивных материалов, но он собрал всё, что было обнародовано правительством касательно Пугачева, а также воспользовался некоторыми рукописями, преданиями и рассказами живых свидетелей. Ради этого летом—осенью 1833 года Пушкин ездил в Оренбургскую губернию.
Его сочинения “История Пугачева” и “Капитанская дочка” составляют отдельный пласт в творчестве великого поэта. И не только потому, что эти произведения написаны в прозе. Работая над ними, А.Пушкин проявил себя как блестящий историограф. К сожалению, в советское время эти его произведения рассматривались лишь с точки зрения классовой борьбы бедных и богатых, что само по себе было абсурдным, так как сам автор представлял в них интересы класса помещиков-рабовладельцев. Между тем в этих произведениях А.Пушкина мы можем многое почерпнуть из нравов, обычаев и законов того времени, особенно того, что касается Пугачевщины, а также жизни и быта населения в приграничных крепостях. Ведь между восстанием Пугачева и поездкой А.Пушкина в Оренбург прошло всего лишь около пятидесяти лет и были ещё живы свидетели того беспощадного бунта. Все записанные предания, легенды, воспоминания поэт включил в “Историю Пугачева”, а затем в художественной форме представил в “Капитанской дочке”.
Едва мы открываем первые страницы “Истории Пугачева”, как сразу обнаруживаем интересные сведения по интересующему нас вопросу — о содержании арестантов в городе. И не кого-нибудь, а самого Пугачева, арестованного в очередной раз и содержавшегося в Казани ещё до восстания:
“Яицкие бунтовщики были тогда не редки, и казанское начальство не обратило большого внимания на присланного преступника. Пугачев содержался в тюрьме не строже прочих невольников. Между тем сообщники его не дремали. Однажды он под стражею двух гарнизонных солдат ходил по городу для собирания милостыни. У Замочной Решетки (так называлась одна из главных казанских улиц) стояла готовая тройка. Пугачев подошел к ней, вдруг оттолк­нул одного из солдат, его сопровождавших; другой помог колоднику сесть в кибитку и вместе с ним ускакал из городу”.
Как видим, узники легко вступали в сговор с охранявшими их солдатами. Это и понятно. И те, и другие происходили из низов российского народа, во многом были солидарны. Невольники широко использовались в городских работах для того, чтобы обеспечить своё содержание в условиях больших задержек целевого финансирования. Россия вела в то время войну с Турцией, поэтому задержки были частыми и длительными. Городская власть не гнушалась даже организацией сбора милостыни. Охрана была чисто условной, а побеги совершались вместе с дезертирством солдат охраны. И это была Казань — столица восточного края России. Что говорить о пограничных провинциальных крепостях?
Можно воспользоваться и другой аналогией. Существовала ещё одна группа арестантов в лице двух жен Пугачева и троих его детей, содержащихся в Кексгольмской тюрьме здесь же на северо-западе России неподалеку от Выборга. Инструкцией Тайной экспедиции Сената их также предписывалось содержать со всеми строгостями неволи, но и они провели немало лет в этой тюрьме. Две дочери Пугачева, помещенные туда в детстве, и вовсе прожили там более 50 лет. После смерти Екатерины их время от времени проверяли. Так, Павел I, вступив на престол в 1796 году, направил к ним обер-секретаря Тайной экспедиции Сената А.Макарова. По возвращении тот написал следующее:
“В Кексгольмской крепости: Софья и Устинья жонки бывшего самозванца Емельки Пугачева, две дочери, девки Аграфена и Христина от первой и сын Трофим [живут здесь] с 1775 г. Жонки и девки содержатся в замке и особливом покое, а парень на гауптвахте в особливой комнате. Содержание получают от казны по 15 копеек в день. Живут порядочно. Жонки Софья (55 лет), Устинья около 36 лет. Девке одной лет 24, а другой лет 22, малый же лет от 28 до 30… Имеют свободу ходить по крепости для работы, но из оной не выпускаются. Читать и писать не умеют” [4].
Никто сверху не разрешал им такую свободу “ходить по крепости для работы”, но так сложилось. Необходимость выполнения каких-то работ для оправдания своего содержания требовала этого. Мы пока не имеем таких письменных сведений о содержании пугачевцев в Балтийском порту, но определенные аналогии провести можно — это была одна страна, одни законы и порядки, одно восстание.
Едва ли пугачевцы в Балтийском порту остались в стороне от основного промысла жителей поселка — рыбной ловли. Этот промысел был хорошо знаком яицким казакам. Точнее сказать, был родным и близким, они им жили на своей родине. Река Яик была их вотчиной, дарованной казакам за цареву службу. А.Пушкин в примечаниях к “Истории Пугачева” очень интересно описал традиции рыболовства яицких казаков. Поэтому, можно полагать, что рыбная ловля, наряду со “старой” верой, оказалась ещё одним фактором, сблизившим жителей поселка — раскольников и пугачевцев.
Если в первое время пугачевцев надежно охраняли, то уже через два года в связи с разрешением использовать их на городских работах, они, скорее всего, были расконвоированы. Об этом свидетельствуют следующие факты.
Во время русско-шведской войны (1788—1790 гг.) 6 марта 1790 г. два шведских фрегата, направленных в разведку из Карлскруны к Ревелю, высадили десант в Балтийском порту. Вот как описывалось это событие очевидцами: “6 марта в 11 часов утра два шведских фрегата под голландским флагом “Яррамас” и “Улла Ферзен”, бросив якорь на рейде Балтийского порта, подняли шведский флаг. Приход неприятельских фрегатов застал коменданта полковника де Роберти совсем врасплох. И в порту, и в гарнизоне царило полнейшее бездействие, несмотря на то, что в крепости имелось свыше 40 орудий. Шведский капитан фон Седерштрем выслал десант в 50—60 человек на шлюпках под началом лейтенанта Арковито, который под прикрытием огня своих судов причалил к молу, взошёл в крепость и овладел ею. Неприятельский десант заклепал все крепостные орудия, сжёг три казённых магазина и несколько наших купеческих судов, стоявших в бухте, захватил запасы на две тысячи человек солдатского сукна, пороху, свинца. Они атаковали и гарнизон, заставили коменданта заключить капитуляцию, по которой жители заплатили 4000 рублей контрибуции при условии, что шведы не трогали частного имущества. На другой день в 9 часов утра шведы снялись с якоря и скрылись в море.
За это комендант де Роберти был отдан под суд, а на его место назначен из Ревеля полковник Кулебякин. На суде де Роберти, оправдываясь, показал, что шведские фрегаты, подходя к Балтийскому порту, подняли голландские флаги и тем его обманули; кроме того, гарнизон его был составлен из рекрутов, среди которых было много больных. Екатерина II, узнав об этом, сказала: “Негодяй де Роберти сделал постыдную капитуляцию; магазины выжжены, пушки заклепаны и от города заплачено 4 тысячи. Что же он спас, хочу знать? Себя только?” [5].
Шведы пробыли в крепости около суток. Что в это время делали пугачевцы? Капитуляция гарнизона, сожжение магазинов и купеческих судов, сбор контрибуции с жителей не могли остаться не замеченными ими. Их никто не охранял. Солдаты гарнизона сами сидели обезоруженными под охраной шведов. При желании пугачевцы легко могли обрести свободу и бежать — самостоятельно или покинуть место своего заточения вместе со шведами. Они этого не сделали. Почему?
Ответ на этот вопрос напрашивается один — условия жизни были далеко не каторжными, а в случае побега можно было попасть на самую настоящую каторгу. Как же жили пугачевцы в крепости Балтийский порт?
Описание этого события очевидцами показывает, что и до этого их охраняли больные, непригодные к военной службе солдаты, занимавшиеся чем угодно, но только не своими служебными обязанностями. Гарнизон крепости Балтийский порт был, по сути, инвалидной командой, аналогичной гарнизону Белогорской крепости, красочно описанному А.Пушкиным в повести “Капитанская дочка”. Только располагался на другом конце России. Такие команды формировались из ветеранов, прослуживших в армии более 20 лет, престарелых и больных — “порочных офицеров и нижних чинов”. При такой команде находился, как правило, командир из действующей воинской части. В Балтийском порту в 1800 году это был майор Дитмар, а в 1804 году капитан Ревельского гарнизонного полка Пегелов.
Если читатель уже подзабыл “Капитанскую дочку” — это бессмертное произведение из школьной программы по литературе, то возьму на себя смелость напомнить несколько строк из него. Крепости были не что иное, как деревни, окруженные плетнем или забором. Несколько старых, больных солдат и тамошних казаков, под защитой двух или трех пушек, жили и укрывались здесь от стрел и копий башкир и киргиз-кайсаков, рассеянных по Яицким степям. Гарнизоном Белогорской крепости командовал капитан Миронов, уже отслуживший в армии четыре десятка лет. Почему так много?
Он был отцом той самой капитанской дочки — Марьи Ивановны, но Бог не дал ему сына, способного поступить на службу вместо отца, вот старина и был обречен тянуть лямку воинской службы до самой смерти, опасаясь лишения дворянского звания и вотчины. Для действующей армии и участия в шедшей тогда Турецкой войне он был непригоден, вот и служил матушке-императрице в отдаленной крепости-деревне.
Самим капитаном Мироновым командовала его супруга Василиса Егоровна, не гнушаясь совать свой нос и в дела крепости. Ближайшим помощником командира был гарнизонный поручик — кривой старичок в офицерском мундире. Весь гарнизон состоял из двух десятков стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах и молодого офицера, сосланного сюда из действующей армии за дуэль. Вот и вся инвалидная команда. Ей придавалось ещё несколько казаков, также обязанных нести воинскую службу. Обеспечение гарнизона провиантом и одеждой, или точнее отсутствие такового, Пушкин, согласно законам художественного жанра, представил читателю в виде старого инвалида, сидящего на столе в передней комендантского дома и нашивающего синюю заплату на локоть зеленого мундира.
Действия Пугачева по взятию Белогорской крепости, описанные Пушкиным, и беспомощность гарнизона этой крепости весьма напоминают высадку шведского десанта и овладение им крепостью Рогервик.
В 1796 г. крепость в Балтийском порту была и вовсе упразднена, гарнизон распущен, а поселок превратился в небольшое местечко, основным занятием жителей которого стали рыбный промысел и портовые работы в гавани. Число постоянных жителей в этот период было чуть больше двух сотен, а “каторжных невольников” — около двух десятков. Многие постройки к концу столетия пришли в полную негодность. Когда в 1803 г. во время перестройки ревельских казарм возникла необходимость разместить там временно 1500 матросов, все казармы оказались такими ветхими, что этих матросов пришлось размещать по уезду. Это значит, что в них давно уже никто не жил, а узники и инвалидная команда размещались в поселке.
Из построек этого периода до наших дней сохранились только некоторые из них: каменный острог и одна казарма, но в сильно перестроенном виде; куртины и бастионы материковой крепости; развалины магистрата (замка) и каменная церковь Св.Георгия.
Обратим особое внимание на храм. Культовое учреждение Средневековья может многое сказать о проживавшем там народе. Эта церковь по виду и по плану не похожа на традиционные русские православные храмы — четырёхстолпные, крестовокупольные, шатровые или пятиугольные. Она представляет собой удлинённое с запада на восток прямоугольное здание. Над западным фасадом и главным входом в церковь поднималась высокая колокольня, а ближе к алтарной части размещался купол на невысоком барабане (он до наших дней не сохранился). После Великой Отечественной войны шпиль колокольни был разобран. Исчез и иконостас, который пожертвовал церкви в 1807 г. осташковский купец Савин. По годам жизни это был один из основателей купеческой династии Савиных — Кондратий Алексеевич (1759—1827), избиравшийся главою города Осташков в 1806—1811 годах. Известно, что в Балтийском порту была купеческая гавань и купец Савин, видимо, бывал здесь по торговым делам. Что-то связывало его со старообрядческим русским населением Рогервика, раз уж он подарил местному храму иконостас. Может быть, его предки были из этих мест?
Историограф Балтийского порта пишет, что автор проекта церкви неизвестен [1], но мы знаем другое.
Это типичный старообрядческий храм. Он удлинен по линии запад-восток и имел два главных входа-выхода на западных и восточных торцах. Прихожанину-староверу полагалось в одни двери войти, а в другие выйти. Жили ли здесь староверы? Вспомним Указ Петра I от 27 октября 1722 г., которым он повелел: “...раскольников нижегородских, посланных в Сибирь, поворотить на работу в Рогервик...” Рогервикская каторга начиналась со ссылки сюда староверов-раскольников. Сроки у них были небольшие — за ношение бороды. Вполне возможно, что после освобождения, как обычно бывает, некоторые остались жить здесь. Край был пустынный и безлюдный, что особенно привлекало староверов.
Не случайно и то, что именно осташковский купец Савин пожертвовал этой церкви иконостас. Осташков — уездный город на южном берегу озера Селигер, из которого начинается Волга.
Среди святых подвижников, почитаемых русской православной старообрядческой церковью, особое место принадлежит Иову Льговскому. Свою верность “древлему благочестию” он засвидетельствовал не исповедническим подвигом и мученической смертью, а иноческим смирением и пустынническим житием. При жизни старец пользовался заслуженным уважением и всероссийской славой.
Обходя безлюдные леса и “топи блат”, Иов обрел искомое прибежище на живописном берегу озера Селигер, в месте, называемом Могилево (ныне деревня Могилево Осташковского района Тверской области). Здесь он поселился, выкопав в горе пещеру и разведя небольшой огород. Предаваясь молитве и труду, Иов жил в совершенном уединении, пока на его жилище не набрел купец, сбившийся с пути. Он со слезами просил отшельника указать дорогу в город и обещал в благодарность за помощь воздвигнуть на этом месте церковь в честь Пресвятой Богородицы. Это предание, но вполне возможно, что купцом, обещавшим воздвигнуть старообрядческий храм, был кто-то из предков Савиных, тем более что фамилия этих купцов произошла от имени Савва, что в переводе с арамейского означает “старец”.
Храм в Рогервике назван по имени Св.Георгия — покровителя и защитника воинов. Это говорит о том, что в его создании принимали активное участие воины-старообрядцы. Кто же они? О проживании какого-либо воинства среди местного старообрядческого населения нет никаких сведений. Старообрядцем был сам Пугачев, а также многие его соратники — яицкие казаки, в том числе и те, которые оказались здесь в неволе.
Это породило в моей памяти ещё одну ассоциацию. Когда А.Пушкин осенью 1833 года выезжал из Оренбурга в крепость Берду для встречи с живыми свидетелями Пугачевщины, в казачьем предместье В.Даль показал ему старообрядческий храм, также носящий имя Св.Георгия, с такой же колокольней, как в Рогервике, с которой Пугачев бомбардировал (обстреливал) Оренбург из пушки.
История крепости Балтийский порт гласит, что изначально церковь Св.Георгия была построена как временная палаточная церковь без отопления. Это была старообрядческая часовня. Их немало стояло и в глухих уральских поселениях. В Прибалтике старообрядцы поселились после раскола, во второй половине XVII века. Первый храм в Литве они построили в 1710 году. Можно полагать, что и на морском побережье Эстонии поселения старообрядцев и их часовни появились примерно в это же время. Староверы после раскола бежали в глухие дикие места, чтобы иметь возможность жить обособленно по своей вере. Вспомним, комиссия Панина, решавшая судьбу Балтийского порта, отмечала безлюдность и пустынность края. Сюда и пришли староверы.
В 1728 г. часовня в Рогервике была разобрана и на её месте построена новая, деревянная церковь, которая просуществовала до 1784 г. В 1784 г. церковь вновь была разобрана и на её месте заложен новый, каменный храм. Строительство этого храма было завершено в апреле 1787 г. Очевидно, в её сооружении принимали участие и пугачёвцы, ведь половина из них, за исключением Юлая, Салавата и Канзафара, были христианами, скорее всего, старообрядцами, как и большинство яицких казаков. Они и дали храму название в честь Св.Георгия — такое же, как и у главной церкви в Оренбурге.
Все эти сведения говорят о том, что пугачевцы были размещены по соседству со старообрядческой общиной. И здесь им несказанно повезло. Для большинства из них старообрядцы были единоверцы, а это много значило в то время. Да и Юлай, Салават и Канзафар, несмотря на то, что были мусульманами, могли рассчитывать на понимание и поддержку местного населения. Для пояснения этого необходимо сказать несколько слов о старообрядцах, тем более что в подростковом возрасте мне пришлось прожить около месяца в одной их семье.
В наше время в религиозных телепередачах иногда их вспоминают, и теологи пытаются разъяснить отличие старообрядства от “нового” русского православного христианства. Но староверам при этом, конечно, слова не дают, а православные священнослужители, выступающие в роли экспертов, стараются представить раскол с религиозной точки зрения неоправданным, различия сводят лишь к исполнению обрядов. Они и ввели название “старообрядцы”. Дескать, вот обряды по-старому исполняют: двумя пальцами крестятся, слово Иисус пишут с одним “и”, поют на службах на старославянском языке.
Сами же раскольники называют себя староверами, подчеркивая этим своё поклонение старой вере. Другими словами, одни видят различие в жизни по вере, а другие — в исполнении обрядов. Не будем вдаваться в этот теологический спор, не будучи знатоками. Между ними есть отличия, имеющие непосредственное отношение к вопросу о пребывании пугачевцев в крепости Балтийский порт. Поделюсь личными впечатлениями.
В конце 50-х годов, в лет 10—11, я заболел зимой воспалением легких. Лежал в больнице, вылечился, но проба Перке упорно давала положительный результат, указывая на возможность более серьезного заболевания. Весной отец повозил меня по разным авторитетным фтизиатрам, но они, каждый повертев меня перед рентгеновским аппаратом, ничего определенного сказать не смогли. Наконец, профессор Фридман посоветовал отцу больше меня не просвечивать, а отправить в деревню попить народное средство на основе молока и свиного нутряного сала.
С деревней и молоком проблем не было. Я и так на лето обычно ездил к бабушке Фатиме в свою родную деревню Ст.Каратавлы Салаватского района. А вот как быть с лечебным зельем? Свиное сало найти ещё было можно, но как готовить это зелье, никто не знал. Да и сам профессор говорил о нём понаслышке. Тогда отец вспомнил старика Митрофана из деревни староверов нашего же района, называемой Краснополье. Жители этой деревни в районной больнице не лечились, у них был свой лекарь — этот самый Митрофан.
Отзвенел последний школьный звонок, известивший об окончании учебного года, и отец повёз меня на родину. Как всегда, мы сошли с поезда в Кропачево, но по пути в свою деревню завернули в Краснополье к староверам. Мы подъехали к дому Митрофана на встречавшей нас машине районной прокуратуры. Отец был в синей прокурорской форме с золочеными погонами. Это произвело впечатление. Его здесь ещё помнили, несколько лет назад до перевода в Уфу отец работал прокурором Салаватского района. Митрофан встретил у ворот с поклоном.
Прошли во двор, и присели за столом у летнего домика. Пока взрослые разговаривали о житье-бытье, я с любопытством разглядывал староверскую усадьбу. Высокий глухой забор, громадные ворота поразили меня. У конуры лежал огромный пёс и грыз кость, брошенную ему, чтобы не лаял и не мешал разговору. Чужих здесь явно не любили.
Отец рассказал старику о моей проблеме со здоровьем. Митрофан велел мне раздеться до пояса и послушал, прислонив ухо к моей спине.
— Чахотки, конечно, у него нет, но худоват. Если доктора советуют, пусть поживет у меня месячишко, — сказал отцу Митрофан и добавил, — барсука добыли, барсучий жир будем давать малому.
Отец полез было в карман за деньгами, но Митрофан жестом остановил его:
— С тебя, Шакирьян, мне деньги брать грешно, не сорок шестой год. Тот год мы хорошо запомнили, когда ты муки привез и спас от голода деревню.
Старик встал и ещё раз поклонился. Отец уехал, а я остался на попечении этих людей. В Уфе у меня уже были русские друзья-мальчишки. Я у них бывал дома, общался с их верующими бабушками и дедушками. Они верили в Бога, но вера мало проявлялась в их обыденной жизни. Она была скорее интимным состоянием их души.
Здесь были другие люди. Они жили по вере, по своим религиозным обычаям и традициям. Каждый ел из своей чашки своей ложкой и пил из своей кружки. Каждый день баба Настя ставила мне на стол рядом с едой большую кружку лечебного зелья, которое готовил её старик. На завтрак по одному рецепту, на обед — по другому, а на ужин по третьему. Самым вкусным было молоко с медом и хлебом на тмине. Другие напитки представляли собой смеси отваров каких-то трав, молока и топленых жиров. Они были противны на вкус, но суровый взгляд старика Митрофана исключал какие-либо возражения.
Я жил в летнем домике, в большой дом мне заходить не разрешалось.
— Ты басурманин, — говорил мне старик Митрофан, бородой своей кивая на то место моего тела, над которым в детстве был совершен обряд обрезания.
— Отца моего ты тоже не пускаешь в дом? — допытывал я старика.
— Шакирьяна, как не пустить? За честь почитаю. Ночевал у меня не раз, когда работал прокурором района и приезжал к нам по делу.
— Он ведь тоже такой же, как я!
— Нет, отец твой не басурманин, хоть и башкир. Он безбожник, коммунист! Коммунистов мы уважаем! Они царя свергли. С проклятой династией, учинившей раскол, покончили! — кипятился Митрофан.
— Я тоже в Бога не верю, коммунистом буду!
— Вот когда станешь коммунистом, тогда и тебя мой сын Терентий почитать будет как святого. Приезжай, подрастешь! — завершил разговор старик.
Тогда, конечно, по молодости своих лет я не мог понять и осознать всю значимость этого заявления старика Митрофана. Но запомнил. Старовер не пустит в дом христианина-щепотника, крестящегося тремя пальцами, сложенными в щепоть, но широко раскроет дверь перед безбожником-коммунистом, только за то, что коммунисты свергли ненавистную царскую династию, поддержавшую раскол и сделавшую староверов изгоями на своей родине.
Царь был первым врагом староверов. Царская власть согнала староверов со своих обжитых мест и обрекла на изгнание, скитание, вынудила прятаться в разных диких местах Российской империи, чтобы иметь возможность жить по своей вере и традициям. Так они оказались на Урале, в Прибалтике, Литве и Эстонии, в других местах. Поэтому староверческая община Балтийского порта, скорее всего, тепло приняла пугачевцев — как яицких казаков, единоверцев-староверов, так и мусульман — Юлая, Салавата и Канзафара, поднявшихся против царской власти, изуродованных этой властью и сосланных сюда на вечные мучения.
Сегодня, по прошествии более чем полувека после пребывания у староверов, я вспоминаю деревню Краснополье и сравниваю её с поселком Рогервик на берегу Балтийского моря. Я не был в Балтийском порту, хоть и не потерял ещё надежду побывать там, но Интернет позволяет ознакомиться и с Балтийским берегом. Что общего между ними? Оба селения стоят на камне. Около Балтийского порта его выламывали каторжники и таскали на строящуюся дамбу. Деревня Краснополье располагалась на скале, обрывающейся у берега Юрюзани. Скала столь тверда, что в советское время строители электролинии, тянущейся к этой деревне, не могли пробурить ямы для опор. Их ставили на фундаменты, лежащие на земле.
Странно, что люди поселились в этом месте. Здесь нет воды. Может быть, какой-то старец избрал имеющуюся здесь пещеру для иноческого смирения и пустыннического житья, а за ним перебрались сюда его единоверцы, чтобы жить, предаваясь молитве и тяжкому труду по доставке воды на гору.
Неизвестно, когда появилась деревня Краснополье недалеко от пепелища деревни Юлая. Между ними не более 6—7км. Русское население, среди которого были староверы или кержаки, как у нас их называют, расселилось на северо-востоке Башкортостана уже после Пугачевщины. Самым ранним селом была Тастуба (1787 г.) на территории современного Дуванского района. Краснополье попало лишь в перепись 1920 года: было 19 дворов и 109 жителей.
Ирония судьбы здесь в том, что Салават и Юлай, будучи сосланными на берег Балтийского моря, оказались по соседству со староверами, обрели здесь вторую родину, а уральские староверы поселились на их малой родине, на берегу Юрюзани, неподалеку от пепелища их родного дома.
Через 20 лет после ссылки пугачевцев, после смерти Екатерины II на прес­тол взошел её сын Павел. Он определил три места, где должны были содержаться каторжники. Рогервикской каторги среди них не было, но и при этом генерал-прокурор Сената А.Куракин не решился отправить пугачевцев в другое место, несмотря на просьбу коменданта Балтийского порта. Страх возможности побега и появления их на воле оказался сильнее царского повеления. То, что за 20 лет ни один из пугачевцев не бежал, было веским основанием для того, чтобы оставить их в Балтийском порту.
Поэтому в жизни невольников Рогервика ничего не изменилось. Может быть, это и спасло их. В других местах их каторжанская жизнь едва ли была бы столь длинной. Можно лишь догадываться, как они жили в Балтийском порту. Скорее всего, занимались общегородскими работами и поделками, бытовавшими здесь со времен А.Болотова (1755 г.), выгодными как каторжанам, так и охране. Ловили рыбу вместе с местными рыбаками — для себя и для охраны. Возможно, что и охраны-то особой не было, ведь в Палдиски до сих пор рассказывают, что Салават иногда по вечерам выходил на берег моря и пел. А между поселком и морем около 1—2 км пустырей и каменоломен. Значит, он был расконвоирован, если имел возможность по вечерам выходить на берег моря.
Им и бежать-то особого смысла не было. Урал остался далеко, от клейма на лбу и щеках не избавиться, а попасть в руки властей с таким клеймом означало оказаться на самой настоящей каторге или быть забитым насмерть. Это если руководствоваться здравым смыслом. Но в жизни любого человека, оказавшегося в неволе, под властью других людей, вдали от родины и семьи, могли быть психические срывы, сопровождаемые бесконтрольным поведением и отчаянными поступками. Это могло толкнуть на побег любого из них, но и таких побегов не было. Высшие царские чиновники были весьма удовлетворены этим и поэтому ничего в жизни пугачевцев менять не хотели, несмотря на то, что содержание их здесь было обременительно для местной власти.
Двадцать пять лет провёл в Балтийском порту воин и поэт башкирского народа Салават Юлаев. Кроме него, здесь были также другие пугачевцы: его отец Юлай Азналин, Канзафар Усаев, Иван Почиталин, Евстафий Долгополов и Емельян Тюленев. О их жизни в Рогервике с октября 1775 года по май 1797 года никаких сведений не обнаружено. Весной 1797 года, 19 мая был составлен статейный список. Здесь числилось всего 27 каторжников, среди них “шесть человек пугачевской сволочи”. В это время Юлай Азналин был ещё жив — “75, дряхл, на ногах от застарелой цинготной болезни раны”. Это последнее упоминание о нем. Когда он умер — неизвестно. Хоронили всех каторжан на специальных каторжных кладбищах, занимавших довольно большую площадь. Особенно много захоронений периода каторги было обнаружено при строительстве Палдисской городской больницы на территории современного больничного городка.
В статейном списке [6] указано, что Салават Юлаев — 45 лет, здоров. Отсюда, из этого списка 1797 года наши историки и стали первоначально считать, что Салават Юлаев родился в 1752 году. Но если он родился позже 19 мая 1751 года, то 19 мая 1797 года ему также было 45 полных лет. На основании этого списка и других фактов из жизни Салавата я пришел к выводу, что он родился в августе 1751 года.
Не только дата его рождения, но и дата смерти Салавата Юлаева, её обстоятельства оказались обросшими разными домыслами. Вроде бы всё просто — прожил человек в заключении 26 лет и скончался. Находящийся при Балтийской инвалидной команде офицер написал об этом два рапорта. Приведу более полный вариант.

В Эстляндское губернское правление от
находящегося при Балтийской инвалидной
команде майора Дитмара
Находящиеся в моем ведении каторжные невольники 12 человек, которые и состоят благополучно. Против прежде поданной таковой же ведомости убыло: помре сентября 26 дня Салават Юлаев, о чем сим донесть честь имею.
Майор Дитмар
Октября 2-го дня 1800 года.
Балтийский порт.
Рапорты о смерти Салавата Юлаева и Канзафара Усаева обнаружили в Эстонском государственном историческом архиве его сотрудники. Это Е.Савина и Л.Херманн. Начальником отдела Г.Лосенковой были подготовлены и сданы в редакции научных журналов рукописи статей об этих находках [7, 8]. Однако, пока эти статьи готовились к печати, сведения о найденных архивных материалах проникли в средства массовой информации и обросли недобросовестными выдумками.
Так, в “Учительской газете” [9] М.Плоомплууа, корреспондент ТАСС, писала о том, что обстоятельства смерти Салавата Юлаева неизвестны, а обращая внимание на краткость документа и мнение ученых, можно предположить и самоубийство. Однако ученые-архивариусы никаких подобных предположений не делали, лишь опубликовали найденные рапорта, и ссылка на их мнение была элементарной подтасовкой.
Н.Сергеева, сотрудник редакции журнала “Огонек”, позвонив из Москвы в Тарту, в Эстонский государственный исторический архив, и убедившись в обнаружении документов о смерти Салавата, публикует статью “Судьба Салавата Юлаева”. Майора Дитмара за краткость рапорта она называет “скрытным”, имея в виду, что капитан Пегелов, сообщая о смерти Канзафара Усаева, написал: “…по старости лет, волею божию, умре”. По преданию, бытовавшему среди эстонских рыбаков, кто-то из инородцев часто пел тоскливые песни на берегу моря. Это мог быть любой узник, но Н.Сергеева решила, что это был именно Салават. Не выдержав тоски, он, якобы, бросился в холодные волны.
Возникает вопрос — кому нужна была эта надуманная версия о самоубийстве Салавата Юлаева? Обратимся к истории изучения архивных документов. О том, что документы о содержании пугачевцев в Балтийском порту есть в архивном деле Эстляндского губернатора А.Лангеля, было известно давно, с 1883 года. Об этом была публикация в “Волжском вестнике” (1883, №35), обнаруженная уфимским краеведом П.Ищериковым. С этим делом в 1954 году ознакомилась московский историк А.Николаенко, автор статьи “Вождь башкирского народа, пугачевский бригадир Салават Юлаев” и составитель сборника “Крестьянская война 1773—1775 гг. на территории Башкирии”. В 1968 году краеведы школы №114 г.Уфа и сотрудники редакции газеты “Совет Башкортостаны” просмотрели дело. Была публикация о дате смерти Салавата Юлаева в этой газете.
В 1972 году увидела свет трагедия М.Карима “Салават” и была поставлена на сцене Башкирского театра драмы имени М.Гафури [10]. Состоялась премьера, в которой автор впервые представил Салавата Юлаева, башкирского национального героя, сломленным, кающимся самоубийцей. Однако это произведение не нашло поддержки в башкирском народе. Зрители не поверили автору. Народ помнил другого Салавата — поэта, певца-импровизатора, поднимавшего башкир на борьбу за родную землю, мужественного полководца, которому удалось одержать несколько крупных побед над отрядами карателей. Традиционные восхваления этого произведения М.Карима в башкирской прессе не изменили отношения к этой пьесе [11, 12]. Её больше не рискнули ставить. Возник казус, который можно было завуалировать лишь через Мос­кву. В весьма популярном тогда журнале “Огонек” и “Учительской газете”, распространяемой в учительской среде, версию о сломленном, кающемся Салавате, покончившим жизнь самоубийством, не только поддержали, но и попытались привязать к архивным документам.
Почему они это сделали? Журналисты в СССР не часто позволяли себе публиковать материалы по национальной теме в погоне за сенсацией. Точнее сказать, им не позволяли это делать. Все публикации по национальной теме имели политическую направленность.
В годы Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. вышел фильм “Салават Юлаев”. В тяжелую военную пору надо было поднять боевой дух воинов-башкир, поднять их национальную гордость, возбудить чувство патриотизма. Салават Юлаев был возвеличен этим фильмом, поднят на уровень национального героя. В 70-х годах национальная политика Коммунистической партии Советского Союза была уже другая, определялась Программой КПСС. Согласно этой Программе, малые народы должны были исчезнуть, слиться в единую формацию — советский народ. Необходимость в национальных чувствах и героях отпала. Эти чувства и герои стали вредны процессу ликвидации наций. Не за горами был и первый контрольный срок, обозначенный в Программе КПСС — 1980 год. Вот эта политическая необходимость и послужила причиной появления трагедии “Салават” и публикаций, её поддерживающих.
Понимали эту национальную политику КПСС и в советской Эстонии. Эстонцы, как и другие малые народы, противились этому, как могли. Поэтому в городе Палдиски (Балтийский порт) отношение к памяти башкирского национального героя Салавата Юлаева было самым дружественным. В 1968 году в связи с 250-летним юбилеем этого города с целью увековечения имени Салавата Юлаева улица Заводская была переименована в улицу Салавата Юлаева. На полуострове Пакепорт, где располагается город Палдиски, северо-восточную набережную назвали набережной Салавата Юлаева. Руководство города Палдиски неоднократно обращалось с письмами к руководству Башкирии с просьбами поставить памятник Салавату Юлаеву на одной из площадей города, помочь создать музей Салавата, прислать делегацию, состоящую из 100 человек для ознакомления эстонцев с культурой и искусством башкирского народа. Эти письма доставлялись и вручались секретарю Башкирского обкома КПСС Т.Ахунзянову, но ответа на них не было.
Созданный башкирскими историками образ замученного на каторге Салавата Юлаева партийных чиновников устраивал. Поэтому они не торопились развязывать эстонский “узел каторги”. Да и активность в национальном воп­росе в партийных органах не приветствовалась. Силами энтузиастов музей Салавата Юлаева в Палдиски открыли почти через 20 лет после первого обращения эстонцев, в 1986 году 14 мая, а памятник поставили в 1989 году в условный день рождения героя — 16 июня.
“Мост дружбы” между Палдиски и Уфой всё-таки был построен и даже в наше время, когда нас разделяет государственная граница, обмен небольшими делегациями всё же имеет место. Земляки Салавата время от времени посещают те места, где наш национальный герой прожил большую часть своей жизни. Делегации из Эстонии также приезжают на наши праздники.

 

ЛИТЕРАТУРА

1. Об истории основания и развития города Палдиски. Рогервикская каторга. Городская газета Палдиски. №44. 1962.
2. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков. Письмо 31. Приложение к журналу “Русская Старина”. 1870.
3. Крестьянская война 1773—1775 гг. на территории Башкирии. — Уфа: Башкнигоиздат. 1975. С.338—339.
4. Гернет М.Н. История царской тюрьмы. Т.1. — М.: Госюриздат. 1951. С.163.
5. Тарасов В.П. Балтийский порт. — Петербург, 1913.
6. Крестьянская война… — С.339—340.
7. Г.Лосенкова. Документы о пребывании в Эстонии некоторых участников Крестьянской войны 1773— 1775 годов в России //Советские архивы. 1973. №3. — С.66—70.
8. Г.Лосенкова, Е.Савина. Архивные документы о смерти Салавата Юлаева.// Известия АН ЭССР. Общественные науки. 1973. №22/4. — С.407—408.
9. Учительская газета. 18 января 1973.
10. Мустай Карим. Салават. Агидель. №2. 1972.
11. Кильмухаметов Т. На сцене — образ Салавата. Газета “Совет Башкортостаны”, 15 февраля 1972 г.
12. Поварисов С. Салават-батыр на сцене. Газета “Кызыл тан”, 28 февраля 1972 г.

Вахитов Р.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018