С.Г.Рыбаков — собиратель музыкального фольклора башкир

Лилия САЛЬМАНОВА,
научный сотрудник отдела фольклористики
Института истории, языка и литературы УНЦ РАН

С.Г.Рыбаков — собиратель музыкального фольклора башкир

В XVIII в. Российская Академия наук впервые направила в Оренбургскую губернию ряд научных экспедиций, целью которых был сбор историко-этнографических материалов и сведений об экономическом состоянии, о полезных ископаемых, о флоре и фауне Башкортостана. Эти экспедиции организовывались в свете политических и экономических задач государства. В конце XIX в. объектом внимания Академии наук стала и традиционная музыкальная культура башкир, изучение которой было поручено Сергею Гавриловичу Рыбакову.
С.Г.Рыбаков родился 27 сентября 1867 года в Самаре в семье потомственного дворянина Гавриила Симоновича Рыбакова. Детство и юность будущего ученого прошли в Оренбургском крае, где его отец служил инспектором народных училищ Троицкого уезда Оренбургской губернии.
В 1885 году, окончив в Троицке гимназию с серебряной медалью, он поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета. В период обучения в Петербурге оформились его либерально-демократические взгляды, заложенные еще в семейном кругу, и это побудило его в 1889 году подать прошение о зачислении на юридический факультет того же университета. Одновременно он поступает в Петербургскую консерваторию, где изучает музыкально-теоретические предметы и композицию в классе Н.А.Римского-Корсакова, педагогическая система которого базировалась на изучении русского народного музыкального творчества и обработке народных песен1 . Известно, например, что он гармонизовал народные песни для голоса с фортепиано и составил из них два сборника: «100 русских народных песен» и «40 песен»2 . Методика Н.А.Римского-Корсакова и способствовала появлению у С.Рыбакова устойчивого интереса к народной музыке.
В 1891 году он оставляет университет и еще до окончания консерватории становится сотрудником-фольклористом императорского Русского географического общества (ИРГО). В июне 1892 года он едет в Башкортостан с целью сбора образцов музыкального фольклора. Его первая встреча с башкирским народным музыкантом произошла в деревне Казаккулово Тептяро-Учалинской волости Верхнеуральского уезда (ныне Учалинского района Республики Башкортостан (далее — РБ): «…однажды после обеда я хотел было заняться чтением, но неожиданно услышал звуки духового инструмента и вышел на них; оказалось, что играл в соседней избенке Ислям [Ислам. — Л.С.] на курае3 и довольно бойко, плясовые мелодии; я вошел к нему и сел на скамейку слушать его; Ислям полулежал на ковре и подушке; у него были уже 2-3 посетителя, из которых один пустился в пляску… а Ислям с жаром наигрывал плясовые мелодии». Для молодого фольклориста это был первый пример исполнения народных мелодий и танца в их живом естественном бытовании.
В этой же деревне С.Рыбаков стал также свидетелем состязания кураистов, открывшегося вечером у костра стихийно, без всякой подготовки. При этом он видел, как возбуждающе действует на музыкантов-мастеров слушательская среда, охваченная радостью от общения с их искусством: «Были уже сумерки, когда мы пришли к костру... Ислям играл на курае, явились и другие дудочники и наперерыв друг перед другом стали играть. Собралась большая толпа башкир... Башкиры оживленно говорили, весело смеялись, острили, выражали знаки одобрения искусным игрокам… Ислям разошелся и много красивых и оригинальных мелодий играл, каких я раньше не слышал от него». Таким образом, здесь, как и в первом случае, когда один из слушателей, пустившись в пляс под воздействием звуков курая, становился непосредственным участником выступления музыканта, возник момент неразрывного единства исполнителя и слушателя, который отмечался фольклористом и впоследствии, во время экспедиции 1894 года.
Другую своеобразную форму состязания кураистов С.Рыбаков зафиксировал на свадьбе, когда прибывшие на праздник музыканты располагались в разных местах и звуками курая привлекали слушателей. При этом фольклорист отметил и то, что каждый из соревнующихся имел свой, определенный круг почитателей. В начале свадебного ритуала кураисты исполняли музыку для слушания — курайные версии протяжных песен (оґон кµй) и пьесы, сопровождаемые легендами, и лишь после угощения (перед скачками) заводили плясовые мелодии. Это были музыканты, прославившиеся своей игрой в окрестных деревнях. Один из них, кураист Лукманов, был известен не только как лучший «игрок» в округе, но и как мастер поэтической импровизации. Позже, во время повторной встречи, он спел песню «Курташ» (№ 189), курайную версию которой (№ 103) исполнил ранее. Таким образом, оказалось, что он был еще и певцом, хотя окружающие на это не указывали. Видимо, для башкира-музыканта вполне естественным было умение не только играть на инструменте, но и петь.
На одну из мелодий Лукманова («Артылыш» — № 102) С.Рыбаков, владевший композиторской техникой, обратил особое внимание. Он отметил в ней интонационные возможности для создания крупного сочинения: «Она отличается своеобразностью и шириною интервалов, через ряд немногих нот двигаясь в области целой дуодецимы, как бы выражая широкими интервалами трудность подъема на крутую гору. Здесь можно видеть попытку рисовать звуками зародыш, из которого при дальнейшем развитии возникает так называемая программная музыка». Впоследствии он неоднократно обрабатывал татарские и башкирские песни (в 1908, 1912 и 1921-м гг.) для голоса с фортепиано, уделив особое внимание башкирским мелодиям. К сожалению, была издана только часть этих обработок, посвященная татарским песням4 .
Кроме наблюдений, связанных с музыкой, фольклорист зафиксировал здесь и свадебные обряды — встреча гостей, борьба, скачки, прятание и ловля убегающей невесты после ее обнаружения. Обряд прятания невесты был отмечен башкирским писателем Б.М.Юлуевым еще до поездок С.Рыбакова в Башкирию5 , но такая этнографическая деталь, как ловля убегающей невесты, восходящая к характерным для периода «военной демократии» брачным состязаниям, была впервые записана именно русским ученым.
Свой первый опыт полевой работы С.Рыбаков завершил в августе, в г. Верхнеуральске, где записал татарские народные песни от народного певца Ахмадея Алеева, обладавшего обширным репертуаром, и мелодии для гармони от народного музыканта Валейки, прославившегося как завзятый игрок на различных вечеринках, пирушках и свадьбах — русских и татарских.
Летом 1893 года, совершая новую поездку в Башкортостан, он акцентирует свое внимание на этнографических материалах, касающихся татар6 , башкир, тептярей7 и бакалинцев8 , и продолжает записывать фольклорные произведения. Прибыв в г. Верхнеуральск, он фиксирует скрипичные мелодии от татарина Мурзикова, которого порекомендовали как большого знатока татарских и башкирских песен. Будучи завсегдатаем всех гостиниц Верхнеуральска, он также, как и Валейка, представлял собой тип народного музыканта и, скорее всего, тип народного музыканта-профессионала, что прослеживается в высказываниях С.Рыбакова.
В башкирской деревне Москово вышеуказанной волости он встретил только двух исполнителей, сообщивших ему напевы и отдельно поэтические тексты мунажатов и баитов. Все другие «песельники-ираусы» [йыраусы. — Л.С.], как оказалось, в числе большинства жителей деревни, обедневших и лишившихся почти всего скота в голодные 1891—1892 годы, выехали на все лето в горы, забрав с собой оставшийся скот на привольные пастбища. Однако записи, произведенные в этой деревне, несмотря на их скудное количество, оказались весьма ценными, особенно баиты «В пользу чая» и «Против чая», оставшиеся единичными.
Тем же летом С.Рыбаков в поисках этнографических сведений о тептярах познакомился с учителем русско-тептярского училища в деревне Учалы А.С.Гусевым. Последний, как стало известно, хорошо знал некоторых башкирских кураистов из Орского уезда, в том числе и сэсэна Хамита Альмухаметова, и поэтому С.Рыбаков пригласил его принять участие в экспедиционной поездке по Башкирии в следующем, 1894 году.
Будучи старожилом, А.Гусев хорошо говорил на татарском языке. Он был уверен в том, что тептяри не имеют собственных песен и музыкальных инструментов. Но С.Рыбакову посчастливилось встретиться с тептярским певцом и музыкантом-скрипачом М.Башаровым из деревни Рысаево, исполнявшим собственные песни. Это, а также сведения о широком распространении его песен, записанные от других певцов, позволили фольклористу сделать вывод о том, что тептяри не только способны создавать собственные музыкальные произведения, но в лице М.Башарова могут представить и тип профессионального музыканта.
В отношении бакалинцев (или нагайбаков), являвшихся татарами-кряшенами, он отметил, что они подверглись сильному влиянию русской культуры как в быту, так и в песенном творчестве. Кроме того, он выявил характерные для нагайбаков две манеры пения: «по-стариковски — коротко (пение на старинные оригинальные мелодии вне русского влияния)» и новая — пение молодых, когда песни поются «протяжно на мелодии с русским характером». Примером старинной нагайбакской мелодии может послужить напев одной из песен, зафиксированных от крещеного татарина П.Шурупова (№ 203). Он основан на принципе транспонирования, что и отдаляет его от напевов русских народных песен. Кроме этого примера, свидетельством сохранения особенностей музыкальной культуры, характеризовавшей нагайбаков до их крещения, является и использование на святочных играх башкирского курая типа поперечной флейты — сыбызгы (hыбыґѓы) 9 .
Собирая материалы в Тептяро-Учалинской волости, С.Рыбаков не мог не обратить внимания на богатство золотых приисков, из которых наиболее успешно работал прииск Э.И.Гана, бывшего городского врача в г. Троицке. «Залежи золота оказались очень богаты, — пишет С.Рыбаков, — как в россыпях, так и в жилах: находились в большом числе самородки. Добыча золота ежедневно измерялась 17 зол. со ста пудов, а бывали дни, когда она доходила до 1 п. 30 ф., 2 п. 12 ф. чистого золота, — событие, почти беспримерное в летописях местной золотопромышленности». Вероятно, по возвращении в Петербург именно это наблюдение и побудило его прочитать книгу Н.В.Ремезова «Быль в сказочной стране» (Москва, 1887. Уфа, 1986), посвященную теме массового расхищения башкирских земель.
Этнографические и фольклорные материалы, собранные С.Рыбаковым за два года, позволили ему сделать предварительные выводы и написать обширную статью «О народных песнях татар, башкир и тептярей» с приложением 100 нотных записей башкирских и татарских мелодий. Она была опубликована в журнале «Живая старина» (СПб., 1894, вып. 3—4) и одобрена видным музыковедом Н.Ф.Финдейзеном10 , основавшим в 1894 году в Петербурге «Русскую музыкальную газету». Впоследствии эта газета стала наиболее значительным русским дореволюционным музыкально-периодическим изданием11 .
Окрыленный признанием, в 1894 году С.Г.Рыбаков вновь совершил продолжительную поездку по Башкортостану, но уже по новому маршруту, пролегавшему по Орскому уезду Оренбургской губернии (ныне территория Абзелиловского, Баймакского и Бурзянского районов РБ). Вместе с ним выехали его брат Петр Гаврилович и народный учитель А.С.Гусев.
В Орском уезде С.Рыбаков посетил деревни Ташбулатово, Темясово, 2-е Иткулово, Юлук, кочевки деревни Миндигулово на горе Масим и деревни 1-е Иткулово, Кананикольский завод, золотые прииски Рамеева и др. Запись материалов (преимущественно башкирских, так как татар он встретил только в деревне Юлук) производилась не всегда удачно: некоторые певцы и музыканты по разным причинам отсутствовали. Так, например, в деревне Ташбулатово выявился только один кураист — Магафур Каракаев. С.Рыбакову не довелось встретиться и с народными музыкантами, о которых он был осведомлен заранее. Например, с сэсэном Хамитом Альмухаметовым из деревни 2-е Иткулово, от которого он мог бы получить сведения о башкирском народном эпосе и эпических напевах и с кураисткой Гульдиган (Гµлйыhан) из деревни Темясово. Судя по воспоминаниям кураиста Мухамета Кадергулова, связанным с его детством, ее исполнительскому искусству была присуща особая сила. Так, танцующие под звуки ее курая молодые женщины снимали со своих кашмау12 серебряные монеты и подвешивали на курай. Гульдиган играла сидя, слегка покачиваясь, и от этого подвешенные монеты позванивали, вызывая у нее все новые порывы вдохновения13 . Видимо, игра Гульдиган приводила в восторг танцующих женщин, и они одаривали ее, не прерывая свой танец.
Несмотря на некоторые неудачи, в целом, в Орском уезде С.Рыбаков собрал богатый и ценный по своему значению материал. Так, он зафиксировал репертуар и описал внешность и манеру исполнения целого ряда талантливых музыкантов. Из них прежде всего он выделил кураистов Магафура Каракаева, отметив его не только как обладателя обширного репертуара, но и как сочинителя мелодий, и Тулунгужу Губейдуллина [Губайдуллина — Л.С.], игра которого, как свидетельствует характер высказывания С.Рыбакова, привлекла его выразительностью и отточенностью техники: «Как только мы пришли с ним, он уже в кухне взял в зубы свою свирель (курай) и начал наигрывать мелодии, да все хорошие, красивые, — меня так и подгоняло начать скорее записывать: «вот, думаю себе, будет пожива». Сидели мы с дудочником на ковре долго, все кумыс пили, да он песни играл, а я записывал. Дудочник оказался из хороших; много мелодий удалось тогда записать»,<...> Следующего музыканта, Биргале из деревни Кусеево, С.Рыбаков охарактеризовал как выдающегося кураиста, обладавшего «секретом» изготовления кураев с хорошим чистым тоном и талантом «играть на них с силой и выразительностью», несмотря на тихое звучание этого инструмента. В подтверждение высокой оценки С. Рыбакова можно привести высказывание кураиста Ю.Гайнетдинова, который, ссылаясь на запись песни «Салават» (№ 85), сыгранной Биргале, делает вывод о его виртуозном владении инструментом. Кроме того, Ю.Гайнетдинов отмечает что мелодии Биргале, как и курайные мелодии Магафура Каракаева, Тулунгужи Губайдуллина, Бахтиара (о нем будет сказано ниже) и других музыкантов, могли бы украсить репертуар любого современного кураиста.
Во время встречи с Биргале С.Рыбаков еще раз засвидетельствовал характерную черту музыкального быта башкир, когда концерт народной музыки начинался стихийно: где бы ни появился какой-либо музыкант, тем более, если он прославленный, — на базаре, вечером у костра, в чьей-либо избе, — при первых же звуках курая собиралась так называемая публика — «толпа башкир». Подобный концерт, непременным атрибутом которого являлся кумыс, становился радостным событием, настоящим праздником для башкир, и никто не мог лишить их этой радости. Так, уже в начале записи концертного репертуара Биргале собралось много башкир, желающих послушать музыку. Музыкант не разрешал им войти в избу, где они сидели с С.Рыбаковым, но как только прозвучала угроза, что они изобьют его, он перестал препятствовать их желанию: «Таким образом, пришлось записывать мелодии Биргале при толпе. Башкиры нисколько ни стеснялись, разлеглись на нарах, поджав под себя ноги, а кто не уместился там, стояли посредине комнаты. Один башкир сел около кадочки и разливал из нее кумыс в чашки, которые раздавались по рукам, в центре восседали старики почтенной наружности с длинными седыми бородами, но проявлявшие любопытство и жизнерадостность не хуже молодежи; особенно один из них, весьма говорливый и полный добродушия, с длинными седыми усами, с широкою довольно выразительною физиономией и живыми веселыми глазами»... Этот старик, очевидно, и был знатоком, который дополнял записи С.Рыбакова рассказом о легендах и сказаниях, связанных с мелодиями Биргале. Своими знаниями он свидетельствовал о подготовленности слушательской аудитории, что, естественно, усиливало единство исполнителя и слушателя.
Наиболее ярко С.Рыбаков представил образ народного музыканта Бахтиара, вызывающего у читателя чувство восхищения: «Раздались первые звуки курая, послышались хотя тихие, но уверенные, почти могущественные в своей уверенности, полные силы и красоты мелодии: это заиграл один из самых первых игроков на курае в той местности — Бахтиар; он был довольно высокого роста, с осмысленным выражением лица, несколько сосредоточен, и тот же самый оттенок энергии и могучести, который звучал в его мелодиях, лежал и на его фигуре. Присутствовавшие [потрясенные звучащей музыкой — Л.С.] умолкали и прислушивались к его тихой, но и не чуждой величественности игре».
Особое впечатление на С.Рыбакова произвел и певец Абдрахман Узенбаев, оказавшийся молодым, высоким и стройным башкиром из деревни Токтагулово 2-й бурзянской волости (ныне — дер. Тактагулово Баймакского района РБ). Он был из тех, кто пользовался славой замечательного певца. «При первых же звуках можно было убедиться в незаурядности его голоса, — писал С.Рыбаков, — у него был высокий, чистый, звучный и сильный тенор; с большим удовольствием слушалось пение этого прирожденного артиста».
Отмечая артистизм и высокий уровень исполнительского мастерства кураистов и певцов, Сергей Рыбаков ни одного из них не отнес к типу народного профессионала, считая, что таковой редко встречается «среди описываемых инородцев, особенно среди Башкир». Его мнение было продиктовано определенной установкой, по которой основным средством существования профессионального музыканта является музыкальная деятельность, тогда как башкирские музыканты вели такой же образ жизни, как и их односельчане — занимались либо домашним хозяйством, либо лесопилкой или столярным делом и т.п., то есть жили за счет средств, связанных с внемузыкальной деятельностью. По той же причине позднее, в конце 1920-х годов, собиратель и исследователь башкирского музыкального фольклора И.В.Салтыков не мог назвать мастеров народной музыки профессионалами и предложил их именовать полупрофессионалами14 . Однако сведения С.Рыбакова о высоком техническом уровне и яркой индивидуальной исполнительской манере кураистов, о большом объеме их репертуара, о широкой известности какого-либо певца и музыканта, распространявшейся иногда за сотни верст, и, наконец, о сочинении ими песен по поступившему заказу за крупное вознаграждение (№ 78) свидетельствуют о качествах, определяемых как профессиональные. Все это дает основание полагать, что С.Рыбаков в лице певца Абдрахмана Узенбаева и кураистов Лукманова, Магафура Каракаева, Тулунгужи Губайдуллина, Биргале, Бахтияра и многих др. встречался с подлинными профессионалами.
Собирая материалы, связанные с носителями народной музыки, С.Рыбаков обратил внимание на тот факт, что некоторые из них оставались для окружающих неизвестными, несмотря на то, что являлись настоящими мастерами. Так, характеризуя кураиста Лукмана Ишмуратова, он писал: «Лукман был молодой, довольно сосредоточенный, немного угрюмый башкир; он забрался в наш шалаш и у дверей его уже наигрывал мелодии. Последние заинтересовали меня, и я не жалел, что остался слушать: нередко случалось слышать хорошие образцы музыкального творчества от артистов, вовсе не пользовавшихся известностью, — они при своей безвестности носили в себе настоящие жемчужины народного или даже собственного творчества; творческая природа действовала в них, не претендуя на особое внимание, чуждая самооценки». Это наблюдение ученого, являющееся одним из наиболее ценных, свидетельствует о высоком уровне башкирской музыкальной культуры конца XIX в., когда даже безвестные кураисты обладали талантом и артистизмом, присущим, как правило, прославленным музыкантам. Оно свидетельствует и о том, что в среде башкир любовь к музыке, увлечение искусством игры на курае носили массовый характер. Именно при такой массовости и могло создаваться обилие странствующих певцов, которое отмечалось в 1907 году венской газетой «Neue freie Presse» как особенность Башкирии15 .
Во время пребывания С.Рыбакова в деревне Юлук к нему приехал башкир, который несмотря на свою одичалость, проявлявшуюся во всей его внешности, оказался мастером двухголосного гортанного пения (узляу) и обнаруживал, по словам ученого, настоящее искусство. Искусством назвал ученый и необычное вокальное интонирование Мансурки из деревни Темясово, изображавшего пение лебедя или воркование голубей одновременно с закрытыми ртом и носом. Пение по-лебединому (№ 112) прозвучало наиболее ярко, создавая четко интонируемый напев. Его нотация осталась единственным образцом такого рода музицирования.
Следуя научным принципам в сборе фольклорных произведений, С.Рыбаков записывал не только мелодии, но и связанные с ними предания и легенды, истории создания и т.п., интересуясь тем, когда, кем и по какому поводу была сочинена та или иная песня или курайная мелодия. Так, он впервые зафиксировал вариант эпического сказания «љара юрѓа» (Вороной иноходец), связанного с одноименной пьесой для курая (№№ 110, 111), легенду о пении и танце журавлей, оповещающих о надвигающемся несчастье, также сопровождаемую инструментальной мелодией (№№ 117 — 118). Эти записи явились основанием для его справедливого предположения о существовании у башкир большого цикла всевозможных сказаний и мифов. Зафиксировал он и истории создания некоторых песен, обратив внимание на сочинение и исполнение их героем песни в особых случаях: в предсмертный момент (№ 91), в момент отправления в ссылку (№№ 93, 169) и т. д. Как видно из его книги, все эти записи он представил вместе с соответствующими инструментальными мелодиями и песнями, учитывая их неразрывную связь. К сожалению, подобный принцип публикации произведений башкирского музыкально-поэтического искусства, предусматривающий полную форму их исполнения, был повторен лишь во второй половине XX в.16
К наблюдениям о башкирском музыкальном фольклоре, впервые отмеченным С.Рыбаковым, относится и один из видов сопровождения танцев, связанный с использованием ударных инструментов: «Пляски происходят под игру свирели (курая) или под пение с ритмическим аккомпанементом на каком-нибудь предмете, напр., на деревяшках, на ведре и т.п.» По-видимому, здесь речь идет о таких народных инструментах, как рамная погремушка шакылдак (шаљылдаљ), награ (нєгрє) и т.п. 17
Также, как и во время экспедиции 1893 года в Верхнеуральский уезд, С.Рыбаков посетил золотые прииски и в Орском уезде. Но теперь прежде всего он обратил внимание не на их богатство, а на разрушающее, губительное действие газов, связанных с химической обработкой золота на здоровье рабочих-башкир. По его словам, последние, вдыхая горячий воздух с вредными газами, ходили внутри сложного устройства со множеством печей в несколько этажей как тени. Кроме того, под воздействием книги Н.Ремезова о массовом расхищении башкирских земель, ученый попытался понять, каким образом золотопромышленники становились хозяевами богатых месторождений. Присутствуя на одной из так называемых башкирских сходок, где решались вопросы о продаже или сдаче в аренду земель, лесов и участков для добывания минералов и т. п., он отметил, что башкиры, несмотря на бурное проявление своих эмоций на сходке, не могут прийти к решению, предусматривающему их права, и остаются обманутыми, так как исход собрания предопределялся заранее. Поэтому в своей книге ученый с горечью написал о неумении башкир ценить свои богатства: «Если кому нужно за бесценок снять в аренду огромные площади земли, лесу, то еще раньше приговора раздают наиболее влиятельным участникам сходки деньги, чай и другие подарки, а затем обещают после приговора раздать подарков в таких то размерах, и подкупленное башкирьё, ожидая впереди еще подачек, весело, с легким духом, не разбирая хорошенько дела, постановляет в пользу угодившего им подарками... Такими путями снял, например, в аренду огромные площади лесу чуть ли не во всех трех бурзянских волостях известный в Орском уезде золотопромышленник татарин Рамеев»…
Таким образом, в Орском уезде С.Рыбаков собрал богатый и разнообразный материал, музыкальная часть которого представляет особую ценность. По существу это был первый опыт фронтальной записи произведений башкирского музыкального фольклора на территории нынешних Абзелиловского, Баймакского и Бурзянского районов Республики Башкортостан, произведений, многие из которых ушли из жизни безвозвратно. Таковы, например, вариант напева песенной вставки из башкирского эпоса «Заятуляк» (№ 123), представленный в виде ее курайной версии, все три варианта программной пьесы «Б‰ртє ат» («Караковый конь», №№ 107 — 109), оба варианта марша «Манеж» (№№ 151 и 152), созданного во время военной службы башкир на Оренбургской пограничной линии, оба варианта пьесы «Сыњрау торна» («Журавлиная песнь», №№ 117 и 118), прекрасных по своим художественным достоинствам. Об одной из мелодий «Сыњрау торна» (№ 117) С.Рыбаков писал, что «она останавливает внимание силою выраженного в ней настроения при помощи одного простого мелодического оборота, варьируемого при повторениях. От этой мелодии веет какою-то трудноуловимой грустной и вместе трогательной поэзией».
Все материалы, включая наблюдения о музыкальном быте башкир, собранные С.Рыбаковым в Орском уезде, дважды заслушивались на заседаниях совета Русского Географического общества и были высоко оценены: в январе 1895 года совет РГО присудил ему серебряную медаль за «труды по собиранию инородческих песен с напевами в Уфимской и Оренбургской губерниях»18 .
В том же году С.Рыбаков написал статью, посвященную башкирскому кураю, на основе которой, а также первой статьи о народных песнях татар, башкир и тептярей» он и подготовил книгу «Музыка и песни уральских мусульман с очерком их быта», ставшую по своему значению фундаментальным исследованием. Книга открывается развернутым этнографическим очерком, посвященным экономическому укладу, особенностям хозяйственной деятельности, материальной культуре, семейному быту и т.д. каждого этноса в отдельности — татар, башкир и тептярей; за ним следует крупное собрание образцов их музыкального фольклора (204 мелодии), наибольшую часть которого составляет башкирский материал. Каждая группа мелодий — татарских, башкирских, тептярских и нагайбакских — предварена музыковедческой характеристикой. Следует отметить, что представленные здесь нотации башкирских протяжных песен выполнены схематично, что обусловлено как формой записи — слуховой, — так и сложностью ритмических особенностей напевов узун кюй, которые можно уловить лишь при многократном прослушивании записи, произведенной при помощи технического аппарата. Поэтому в целом этот недостаток не влияет на значение книги.
Завершается книга разделом о певцах и музыкантах с описанием их внешнего облика, манеры и особенностей исполнительского стиля. При этом портреты народных певцов и музыкантов С.Рыбаков перемежает с описанием обрядов («Башкирские музыканты на свадьбе»), с записями о передвижении с одного населенного пункта на другой («Ночной переезд от деревни Мендегулово до Кананикольского завода»), с картинами природы («Гора Масим») и т.п., что напоминает изложение «Дневных записок…» академика И.И. Лепехина19 .
Помимо карты маршрутов экспедиций, С.Рыбаков к своей книге приложил новейшие источники о традиционной культуре нерусских народов. Это Азиатский музыкальный журнал, представляющий собой первое издание мелодий калмыков, казанских и астраханских татар, армян, кабардинцев, узбеков и др., и развернутый список отечественной и иностранной литературы об этнографии и музыкальном фольклоре тюркских, монгольских и др. народов. Все это значительно обогатило книгу, усилив ее фундаментальный характер.
Книга читается легко и с большим интересом, находя в читателе эмоциональный отклик часто встречающимися лирическими отступлениями, открытостью высказываний о любом явлении, красотой зарисовок природы и многим другим. Так, например, надолго остается в памяти его характеристика горного вида, возникшего во время подъема на гору Масим: «За трудности пути мы были вознаграждаемы прекрасными горными видами, которые, чем выше мы поднимались, тем более расширялись: мы как бы возносились над Уралом; на одной террасе величественный широкий горный вид заставил нас остановиться: перед нами раскрылось беспредельное море горных хребтов, вблизи и вдали синевших, шедших параллельно друг другу, амфитеатром, пересекавшихся друг с другом или терявшихся в смутных силуэтах».
Подготовленная в свете новейших достижений русской фольклористики конца XIX в., книга стала первым образцом всестороннего и обстоятельного исследования музыкального творчества народов Южного Урала и принесла автору заслуженную славу. Сразу после ее издания в 1897 году по решению совета Русского Географического общества она была отмечена малой золотой медалью20 . Кроме того, в 1898 году С.Рыбаков был избран действительным членом Оренбургской ученой архивной комиссии.
Свою этномузыковедческую деятельность С.Рыбаков продолжал и в последующие годы. Так, в 1899 году по заданию РГО он выехал в Закаспийскую, Самаркандскую и Сыр-Дарьинскую области и привез в Петербург около 100 фонографных записей музыки туркмен, узбеков, таджиков, евреев и уральских казаков. Однако собирание и изучение фольклора и его носителей на фоне музыкального быта и социально-экономического положения народа, что получило отражение в книге «Музыка и песни уральских мусульман с очерком их быта», он предпринял лишь в отношении казахов. Первые записи казахских мелодий он осуществил в 1896 году, что положило начало сбору музыкального фольклора этого народа. В 1902 году, перейдя на службу в Тургайское наместничество в качестве крестьянского начальника, он вплотную занялся фиксацией казахских мелодий и этнографических материалов, собрав свыше 100 песен. В 1909 году, когда он вернулся в Петербург, на одном из заседаний РГО сделал доклад на тему «Киргизы Тургайской области и их песенное и музыкальное творчество». Это был его первый доклад, который иллюстрировался песнями и инструментальными мелодиями в исполнении народного музыканта21 .
Круг научных интересов С.Рыбакова не ограничивался изучением музыки тюркоязычных народов. Он неоднократно обращался и к русскому фольклору. Так, в 1895 году им была написана статья, посвященная вопленице Ирине Андреевне Федосовой, в 1896 году — брошюра «Церковный звон в России» (СПб., 1896), о которой Н.Финдейзен отзывался как о чрезвычайно интересном исследовании, отмечая его поэтичность и основательность. В 1910—1911-х годах С.Рыбаков увлекся псалмами и совместно с Н.А.Мокшиным подготовил работу «Древние псалмы Псковского края» (СПб., 1911)22 .
Одновременно со сбором, публикацией и изучением произведений народной музыки, а также пропагандистской деятельностью С. Рыбаков вел службу в качестве чиновника, которая получила такое же блестящее выражение, как и его научная деятельность: по показателям службы С. Рыбакова в 1913—1917 годах в Департаменте духовных дел иностранных исповеданий МВД в качестве специалиста-исламоведа, 27 января 1917 года в Департаменте общих дел МВД обсуждался вопрос о его награждении «за выдающиеся отличия» орденом Св. Станислава 2-й степени23 .
После Октябрьской революции в одном из уличных боев С.Рыбаков был тяжело ранен в колено левой ноги и более двух лет пролежал в больницах и госпиталях. Не излечившись до конца, 20 апреля 1920 года написал письмо председателю ВЦИК М.И.Калинину о предоставлении ему работы. В результате получил назначение ученым секретарем Отдела научных учреждений Академцентра РСФСР и переехал на жительство в Москву. Но уже летом плохо залеченная нога вынудила Сергея Гавриловича вновь заняться лечением, и до ноября он находился в госпиталях Кисловодска, Ессентуков и Краснодара. Там он загорелся идеей изучения этнографии и фольклора народностей Кавказа и Крыма. Вернувшись в Москву, приступил к работе в должности ученого-консультанта при гуманитарной секции научного отдела Наркомпроса. В это же время получил приглашение в Башкортостан для организации «дела изучения башкирской народной словесности», от которого был вынужден отказаться. В марте 1921 года он перешел в музыкальный отдел Наркомпроса на службу, связанную с инородческой музыкой.
Последние месяцы своей жизни С.Рыбаков провел в работе Крымско-Кавказской экспедиции, отправившейся из Москвы 14 сентября 1921 года. В ходе этой экспедиции, организованной по его проекту, он предполагал заниматься этнографией и фольклором на Северном Кавказе, в Азербайджане, Грузии (Аджарии), но из-за катастрофически быстро развивающейся болезни дальше Кисловодска и прилегающих к нему районов побывать не смог. Скончался он 28 декабря в поезде на руках юноши-карачайца, которого вез в Москву, желая устроить в университет24 .
Такова жизнь и деятельность выдающегося российского ученого, успешного чиновника и человека, в высшей степени благородного по своей натуре. Его главный труд «Музыка и песни уральских мусульман с очерком их быта», вышедший в конце прошлого столетия сразу же стал библиографической редкостью. Он и поныне являет собой ценный и незаменимый источник в изучении башкирской традиционной культуры, представляя первое и обстоятельное исследование живого бытования башкирского музыкального фольклора конца XIX в. Поэтому Институт истории, языка и литературы УНЦ РАН предпринял переиздание этой замечательной книги.

Примечания

1 Атанова Л.П. Собиратели и исследователи башкирского музыкального фольклора. – Уфа, 1992. – С. 70 – 72.
2 Музыкальная энциклопедия. Т. 4. – М.: «Советская энциклопедия», 1978. – С. 647.
3 Курай – башкирский народный музыкальный инструмент типа открытой продольной флейты. См. об этом: Кубагушев А.М. Традиционные башкирские народные инструменты. – Уфа, 1997. – С. 15.
4 Атанова Л.П. Указ. соч. – С. 122.
5 Бикбулатов Н.В. Традиционная свадьба //Семейный быт башкир XIX – XX вв. – М.: Наука, 1991. – С. 62.
6 Речь идет о татарах-переселенцах, наличие которых на территории Башкирии впервые засвидетельствовано в XVII в. См. об этом: Башкортостан. Краткая энциклопедия. – Уфа, 1996. – С. 559.
7 Тептяри – сословие-этнос или этно-сословная этнографическая группа, входящая в состав башкир. Подробнее об этом см.: Башкортостан. Краткая энциклопедия. – Уфа, 1996. – С. 653; История башкирского народа: В 7 т. – Уфа, 2011. (в печати).
8 Бакалинцы (или нагайбаки) – этно-сословно-религиозная группа тюркского населения Оренбургского края //Народы Башкортостана: историко-этнографические очерки. 2-е изд., доп. – Уфа: Гилем, 2002. – С. 127–128.
9 См.: Кубагушев А.М. Указ. соч. – С. 15.
10 Атанова Л.П. Указ. соч. – С. 73.
11 Музыкальная энциклопедия. Т. V. – М.: «Советская энциклопедия», 1981. – С. 819.
12 Кашмау – женский головной убор, украшенный кораллами и серебряными монетами.
13 Гайнетдинов Ю. И. Курай и кураисты. – Уфа: «Мир планеты», 2011. – С. 102 (на башк. языке).
14 Салтыков И.В. Башкирские народные песни //Материалы и исследования по фольклору Башкирии и Урала. Вып. I. – Уфа, 1974. – С. 278.
15 Харисов А.И. Литературное наследие башкирского народа. – Уфа, 1973. – С. 118.
16 См. книгу: Дияров К. Мелодии седого Урала. Сост. Р. Шакур и Ф. Камаев. – Уфа, 1988 (на башк. яз.). См. также: Духовные сокровища. Сост. Ф.А.Надршина. Муз. ред. Ф.Фаизова. – Уфа, 1992 (на башк. яз.); Башкирские народные мелодии, песенно-плясовые игры. Сост. Ф.Надршина. – Уфа, 1996 (на башк. яз.); Башкирские народные песни, песни-предания. Автор-сост. Ф. Надршина. – Уфа: Китап, 1997 (на башк., рус. и англ. яз.); Башкирские народные протяжные песни. Сост., автор вступит. статьи, указателей и комментариев Л.К. Сальманова. – Уфа: Гилем, 2007.
17 См.: Кубагушев А.М. Указ. соч. – С. 14, 22 – 23.
18 Фархшатов М.Н. С.Г. Рыбаков – ученый, чиновник, гражданин (материалы к биохронике) //Духовная культура народов России (Материалы заочной Всероссийской научной конференции, приуроченной 75-летию доктора филологических наук Ф.А. Надршиной. – Уфа: Гилем, 2011. – С. 395.
19 Лепехин И.И. Дневные записки по разным провинциям Российского государства в 1770 году. – СПб., 1802.
20 Фархшатов М.Н. Указ. соч. – С. 395.
21 Там же. – С. 396.
22 Атанова Л.П. Указ. соч. – С. 74 – 79.
23 Фархшатов М.Н. Указ. соч. – С. 393 – 400.
24 Атанова Л.П., Рахимкулов М.Г. С.Г. Рыбаков как собиратель и исследователь башкирских народных песен //Фольклор народов РСФСР. Вып. 2. – Уфа, 1975. – С. 143; Атанова Л.П. Указ. соч. – С. 79 – 83; Фархшатов М.Н. Указ. соч. – С. 396 – 397.

Сальманова Л.


Copyrights © Редакция журнала "Ватандаш" 2000-2018